Благословение адмирала Севера

Когда Тойло несколько дней назад, шумно дыша, ввалился в хижину и втащил за собой волокушу, Тули уже хозяйничала у огня. В свои восемнадцать она была тонкой, но сильной девицей с серыми глазами и курносым носом. Восьмилетний Мати, сидевший на лавке и вырезавший из сосновой коры фигурку лодки, при виде отца сразу вскочил, выронив ножик.

— Ого, вот это рыбина! — округлил глаза мальчишка, заглядывая за спину отцу. — Тятя, это кто? Северянин? Живой?

— Держи язык за зубами, мал еще, — прикрикнул на него Тойло, сбрасывая с плеч тяжелую веревку. — Тули, подсоби. Похоже, кости не соврали про крупный улов, да только толку от него… Снимите с лавки шкуры, кладите прямо на доски ближе к очагу.

Тули быстро сбросила на пол тюленьи шкуры, помогла отцу перевалить беспамятное тело на лавку и тут же принялась за дело, как учила покойная мать. Но стоило ее пальцам коснуться мокрой, разодранной рубахи чужака, как она испуганно отдернула руку.

— Отец, он же совсем как лед.

— Вестимо, лед, — проворчал Тойло, подбрасывая в очаг сухой плавник. — В море всю ночь проболтался. Раздевай его, девка, да растирай сукном и пойлом, пока дух не испустил. А я к неводу вернусь, рыбу-то море само из сетей не достанет. Мати, за водой!

Весь оставшийся день и следующую ночь в хижине шла тихая, упорная борьба за жизнь варвара. Но северянин никак не приходил в себя. Он лежал неподвижно, огромный, бледный, с заросшим светлой щетиной лицом, и только тяжелые хрипы, рвущиеся из его груди доказывали, что он еще продолжает цепляться за этот мир.

Странность обнаружилась ближе к вечеру. Тули без устали топила очаг: так что в хижине стало жарко, до пота. Она обмыла раны незнакомца горячим отваром целебных трав, обработала глубокие царапины густым барсучьим жиром и укутала его в три слоя самых толстых шерстяных одеял. Но чужак не согревался. Его кожа оставалась мертвенно-холодной, словно варвар был вытесан из прибрежного валуна. Стоило Тули прикоснуться к его плечу или груди, как по пальцам девушки пробегал настоящий озноб, будто она держала руку в проруби. Даже одеяла над ним не нагревались, оставаясь прохладными.

— Отец, погляди на него, — тихо позвала Тули, когда Тойло, уставший после разделки дневного улова, сел у огня чинить порванную сеть. — Часы идут, очаг так коптит, что дышать нечем, а он как ледышка. У него даже дыхание без пара.

Тойло подошел, нахмурился и приложил широкую, мозолистую ладонь ко лбу северянина. Рыбак тут же отдернул руку и уставился на свои пальцы.

— Тьфу ты, колдовство какое-то, — пробормотал он, разглядывая чужака с опаской. — Может, северные боги его так пометили, а может, море в нем кровь заморозило. Живой ведь, зараза, а холодный, будто помер давно.

Мати с опаской наблюдал за гостем со своей лавки, не решаясь подойти ближе.

Несмотря на страх, Тули не отошла от раненого. Было в его суровом, бледном лице что-то такое, что заставляло ее сердце биться чуть быстрее. Она раз за разом смачивала его губы медовой водой, осторожно вливая по капле между крепко сжатых зубов, и прислушивалась к его ледяному дыханию, гадая, проснется ли этот северный исполин, или их маленькая хижина станет для него последним причалом.

Но время шло, а северянин помирать не собирался. Хижина за эти дни пропиталась густым, тяжелым запахом вареных трав, хвои и барсучьего жира. Очаг посреди комнаты не гас ни на час. Дров уходило вдвое больше обычного — Тойло хмурился, глядя на пустеющую поленницу у входа, но молчал.

Вся забота о раненом легла на плечи Тули. Стоя у корыта, где отмокали испачканные тряпки, она то и дело поглядывала на гостя. Девушка исправно меняла ему повязки, обмывала бледное тело и аккуратно, по капельке, цедила ему в рот теплую уху. Раны северянина затягивались на удивление быстро: жара не было, края глубоких порезов стягивались чистой, ровной кожей. Но вот таинственный холод, сковавший его, никуда не уходил.

Эта странность пугала Тули больше всего. Шел уже восьмой день, в хижине от постоянно горящего плавника стояла духота, у Мати раскраснелись щеки, а сам Тойло сидел за ужином в одной исподней рубахе, утирая пот со лба. Но стоило подойти к лавке чужака, как воздух вокруг него становился ледяным.

Вечером, когда за стенами хижины снова завыл затяжной весенний ветер, швыряя в затянутое бычьим пузырем оконце пригоршни мокрого песка, Тули в очередной раз подошла сменить повязку на груди мужчины. Она протянула руку, чтобы поправить тяжелое шерстяное одеяло, и невольно замерла, коснувшись его обнаженного плеча.

— Отец, глянь, — тихо, чтобы не разбудить спящего в углу Мати, позвала Тули, — опять то же самое. Раны-то заживают, а тепла в нем ни на грош не прибавилось. Как такое быть может? У живых людей кровь горячая, а у него…

Тойло, который сидел возле огня и точил нож, отложил брусок. Он тяжело поднялся, подошел к лавке и приложил ладонь к груди северянина, прямо над сердцем. Сердце билось — редко, тяжело, словно глухие удары весла по воде, но стоило Тойло подержать руку дольше пары мгновений, как его пальцы начинало сводить от нестерпимой стужи.

Рыбак отдернул руку и с досадой вытер ее о штанину, словно испачкался в тине.

— Морские бесы, — вполголоса выругался он, хмуро разглядывая бледное лицо гостя. — От него стужей прет, как из ледника. Не нравится мне это, Тули. Ох, не нравится. Обычный человек от такого холода давно бы окочурился, а этот дышит. Может, ну его? Связать да в море обратно кинуть, пока он нам беду на дом не накликал?

— Нельзя, отец, — покачала головой Тули, загораживая собой лавку. Она и сама боялась этой непонятной магии, но бросить северянина не могла. — Боги его на наш берег выбросили, они и судить будут. Гляди, лицо у него спокойное, не злое.

— Все они, варвары, на одно лицо, пока спят, — проворчал Тойло, возвращаясь к своему точильному камню. — Ладно, пускай лежит. Но если к новолунию не очухается — сам на волокушу погружу и отвезу к знахарю в поселок. Пусть он с этим ледяным чудом разбирается.

Тули ничего не ответила. Она подсела ближе к лавке, взяла плошку с остатками медовой воды и принялась осторожно смачивать потрескавшиеся бледные губы северянина. В полумраке хижины, при тусклом свете угасающего очага, его суровые черты казались отлитыми из серебра. Девушка вздохнула, поправила сползающее одеяло и замерла, вглядываясь в его лицо и гадая, какая же неведомая сила держит жизнь в этом ледяном теле.

Вдруг ледяная грудь северянина судорожно взметнулась, ломая привычный хриплый ритм дыхания. Плошка в руках Тули дрогнула, расплескав капли медовой воды прямо на сукно одеяла.

Мужчина рвано втянул в себя воздух, словно только что вынырнул из глубокого омута. Пальцы его огромных рук, покрытые шрамами, до белизны суставов впились в края деревянной лавки. Веки затрепетали, а на лбу, вопреки таинственному холоду, выступили крупные капли испарины.

Тойло у огня мгновенно замер, так и оставив нож прижатым к точильному камню. Скрип бруска оборвался, и в хижине воцарилась звенящая, пугающая тишина.

— Отец... — одними губами выдохнула Тули, невольно подавшись назад.

Северянин застонал — глухо, утробно, будто этот звук пробивался сквозь толщу векового льда. Замотал головой, разметав по старым тюленьим шкурам жесткие светлые волосы, а затем распахнул глаза.

Тули едва не вскрикнула. На мгновение ей показалось, что на нее смотрят не человеческие глаза, а два замерзших зимних озера — прозрачные, пустые и пугающе светлые. В них не было ни понимания, где он находится, ни виденья скромной рыбацкой хижины. Он смотрел куда-то сквозь прокопченный потолок, в видимую только ему одному даль.

Его потрескавшиеся, синеватые губы шевельнулись. Из груди варвара вырвалось чужое, непривычное для здешних мест имя, прозвучавшее как отчаянная мольба:

— Ана... ста... сия... — Голос его сорвался на хрип, но он упрямо, из последних сил, попытался приподняться на локтях. — Анастасия...

Слова эти были чужими, резкими, не похожими на северное наречие. В этом имени было столько глухой, непереносимой боли, что у Тули сжалось сердце.

Мужчина сделал еще один судорожный вздох, словно пытался выкрикнуть это имя громче, но силы мгновенно оставили его. Ледяное тело обмякло, тяжело рухнув обратно на лавку. Глаза закатились, веки сомкнулись, и он снова погрузился в свое беспамятство, оставив после себя лишь едва заметное облачко пара.

Тойло медленно поднялся с места, не выпуская нож из рук. Он подошел к лавке, хмуро глядя на затихшего чужака, и перевел взгляд на растерянную дочь.

— Что это он сморозил? — тихо спросил рыбак, потирая кулаком подбородок. — На язык этих псов не похоже.

Тули не ответила. Она осторожно протянула руку и снова поправила сползшее одеяло, чувствуя, как от кожи северянина по-прежнему веет могильной стужей. Но теперь это чужое, горькое имя — Анастасия — словно повисло в воздухе над их очагом, сделав ледяного гостя еще более загадочным и опасным.

Глава 5

Ярослава

Несколько дней я выжидала, изучая обстановку. Мне нужно было понять, как здесь все устроено, прежде чем переходить к действиям. Я изучала распорядок дня Сольвейг: по утрам она обычно орала на Ингрид за то, что та «нерасторопная девка» и «всыпать бы ей плетей». Если бы я была на месте Ингрид, уволилась бы после первого такого заявления, но, видимо, для Ингрид такое было в порядке вещей, и она не особо заморачивалась по поводу истеричной начальницы.

После завтрака, во время которого Сольвейг умудрялась злиться, что ей одно принесли слишком горячим, а другое — слишком холодным, это не то и то не так, она приступала к ванным процедурам. Проще говоря, ей таскали воду в огромную лохань, и Сольвейг принимала ванну.

Потом Ингрид расчесывала ее и помогала одеться, и только после этого служанка появлялась в моей комнате.

— Мне твоя помощь не нужна, — я об этом ей сказала сразу, как только она пришла на следующееследующее утро после нашего заселения в отель «Северное гостеприимство».

— Но как же… — начала было она, но под моим взглядом осеклась и шмыгнула обратно.

Слава всем кому только можно, я умела привести себя в порядок сама, и у меня не возникало с этим никаких проблем. Я не хотела подпускать к себе эту змею, особенно после того, как она меня предала. Есть люди, которые дают второй шанс, и я была в числе этих людей, но судьба отвесила мне хороший пинок, наглядно показав, что будет, если довериться подлому человеку.

Если бы я не расслабилась и не приняла Ингрид в своих покоях, как должное, если бы не доверилась Вигдис… возможно, сейчас все было бы иначе, эликсир был бы у меня, а на мне не стояло бы клеймо ведьмы. И с конунгом я бы говорила совершенно на других условиях, но, как бы там ни было, изменить в прошлом я уже ничего не могла.

Зато могла в настоящем.

После того, как Сольвейг облачалась, она садилась что-то читать и писать, после обеда отдыхала, во второй половине дня снова орала на Ингрид (иногда я слышала звуки шлепков и пощечин), за ужином все повторялось, потом она отходила ко сну, не забыв посетовать на то, что ей приходится делить комнату с грязной служанкой, а за соседней дверью спит ведьма. Очевидно, ко мне она относилась примерно так же, как и к Ингрид (как к поломанной табуретке, которую и выкинуть не дают, и нарушает чувство прекрасного). На четвертый день Сольвейг потребовала встречи с конунгом. Это был мой шанс наведаться к ней в комнату и поискать эликсир… точнее, был бы. Если бы в комнате, после того, как Ивар сообщил, что конунг готов ее выслушать, не оставалась Ингрид.

Я так разозлилась, потому что эти две курицы мало того, что меня подставили, так еще и стащили лекарство, которое я создавала для супруга. А я ночами просыпалась в холодном поту и с бешено бьющимся сердцем, вот только это были не панические атаки (если бы!), а воздействие магии ребенка, расползающейся по моему телу.

Теперь я представляла, что чувствовал мой Сигурд все эти годы, и мое сердце просто обливалось кровью. Потому что, потеряв братьев и сестер, он знал, что каждый день может стать для него последним, если проклятие затопит его кровь целиком и вырвется из под контроля.

Ощущения были именно такими, как будто в грудь заливают ледяную воду, а затем тебя выбрасывают на сорокаградусный мороз, и ты замерзаешь изнутри.

После таких ночей я чувствовала себя измотанной, а ведь мне нужны были силы и трезвый ум, чтобы защитить себя и ребенка. В общем, когда Сольвейг увели, я разозлилась настолько, насколько это было вообще возможно. Перепады моего настроения можно было связать с беременностью и изменением гормонального фона, а можно — с самой ситуацией, где я чувствовала себя загнанной в угол, и ее непосредственными участниками. Точнее, участницами. Воровками и гадюками.

— Ингрид! — рявкнула я, хотя никогда и ни на кого не повышала голос в таком ключе. Напротив, я всегда считала, что обращение с персоналом — горничными, официантами, любыми помощниками, отлично характеризует человека.

Потому что как человек ведет себя с теми, кто ниже по статусу, такой он на самом деле. Но Ингрид была не просто горничной или служанкой Сольвейг, она была той, кто помог своей хозяйке меня подставить, и я не могла относиться к ней ровно при всем желании.

Как ни старалась.

— Да, госпожа, — тут же вплыла она в комнату, потупив глаза.

Вот актриса, а!

— Я хочу есть, — жестко сказала я. — Сообщи на кухню, чтобы мне подали булок и соленого масла. И горячее питье, я замерзла.

— Но завтрак же был всего полтора часа назад.

— Сейчас же!

— Простите, но я не смогу уйти, пока не вернется моя госпожа. Я сейчас попрошу Ивара.

Вот же с… волочь!

Торир ушел с Сольвейг, на смену ему заступил Ивар.

— Ты не только ее служанка, но и моя. Если ты сейчас же не принесешь мне еду, — прошипела я, — я упаду в обморок, и попрошу конунга, чтобы он тебя выпорол. Выполняй!

Разумеется, ни о чем таком я никого просить не собиралась, но Ингрид воспитывалась в такой среде и говорила на языке подчинения. Вот и сейчас я увидела, как она побледнела и закивала.

— Да. Да, хорошо.

Она убежала так быстро, как будто за ней гнались морские чудища. А я оттолкнулась от подлокотников, поднялась и направилась в комнату Сольвейг.

Времени у меня было не сказать, чтобы много, а где искать, я представляла смутно. Рыться в чужих вещах мне раньше не доводилось, особенно учитывая то, что делать это нужно было аккуратно, чтобы ни Сольвейг, ни Ингрид ничего не заподозрили.

Сундуки стояли в рядок у окна, и в какой из них она спрятала мой эликсир, оставалось только догадываться. А еще оставалось надеяться, что он выжил, что у него случайно не открылась крышка, и что условия хранения, в которые она его поместила, не нарушили целебные свойства.

Метнувшись к окну, я распахнула первый сундук и принялась перебирать тряпье, которое было сложено аккуратными рядами. Я почти дошла до дна, когда дверь за моей спиной скрипнула, и я чуть было не словила инфаркт. Но, обернувшись, увидела Зойдена, который смотрел на меня большими глазами.

— Мне сказали, что я могу тебя повидать… за то, что работал хорошо. Захожу к тебе, а там никого. Ну я и решил заглянуть… — пробормотал мальчик, а я, поддавшись порыву, шагнула к нему и крепко-крепко обняла.

— Зойден, я очень рада тебя видеть, но сейчас лучше уходи. Мне нужно найти эликсир, который Сольвейг украла. Иначе меня и моего ребенка ничего хорошего не ждет.

— Что значит уходи? — насупился он. — Я помогу искать!

И шагнул ко второму сундуку, но я его перехватила.

— Нет! Если поймают меня… будет просто неприятно. Но если тебя — тебя накажут, и конунг, и Сольвейг будут счастливы это сделать. Пожалуйста, уходи.

— Но ты одна будешь искать дольше… к тому же, я все равно уже зашел. Меня запишут в соучастники так и так.

Я скрипнула зубами и захлопнула крышку с таким грохотом, что мысленно обозвала себя дурой. Но, к счастью, Ивар к нам не заглянул: очевидно, решил, что что-то упало.

— Хорошо, тогда идем ко мне в комнату, — сказала я.

— В смысле? Ты не будешь искать дальше?

— Я не прощу себе, если с тобой что-то случится из-за меня! — выдохнула я, чувствуя накатившее на меня отчаяние. Возможно, это был мой единственный шанс достать то, что защитит меня и ребенка хотя бы на первое время.

Но и подвергать опасности жизнь и здоровье этого паренька я не могла тоже.

— Пойдем, — снова шикнула я и потащила парня за собой раньше, чем он успел опомниться.

Я захлопнула дверь в комнату Сольвейг, подошла к камину и упала в кресло, закрыв ладонью лицо. Мне не хотелось показывать Зойдену свое разочарование: уверена, не такой встречи он ждал, но неожиданно для себя я снова услышала знакомый скрип. Обернувшись, с ужасом увидела, что парень снова нырнул в покои Сольвейг, но едва успела вскочить, как появилась Ингрид.

С подносом.

— Ваши булки, масло и питье, госпожа, — произнесла она, ставя еду на столик рядом со мной. — Если я вам больше не нужна, я пойду…

И шагнула было в сторону покоев Сольвейг.

— Нет! — на этот раз получилось больше нервно и взволнованно, чем в приказном порядке, и Ингрид изумленно посмотрела на меня. — Ты что, думаешь, я буду есть с подноса? Поставь это все на столик! Как полагается.

Служанка заморгала, но все-таки переставила поднос на каминную полку и принялась исполнять. Я же кусала губы, не представляя, что делать дальше. Зойден, маленький… я даже не знала, как его назвать, он так отчаянно хотел мне помочь, но он только что невероятно подставился.

Точнее, подставится, если Ингрид его увидит.

Переставив все, она кивнула:

— Как вы и просили. Заберу поднос, когда вы закончите, — и снова зашагала к злосчастной приоткрытой двери.

В голове у меня за считаные секунды пронеслись все варианты развития событий: вот Ингрид заходит и ловит Зойдена на горячем, потом возвращается Сольвейг… Или Зойден прячется, но выйти из комнаты незамеченным у него все равно не получится… Или он выбегает из покоев со стороны Сольвейг, и это видит Ивар…

Я представила последствия настолько ярко, что мне стало не до промедления. Схватив с полки поднос я обрушила его на затылок Ингрид, и та рухнула, как подкошенная.

На звук прибежал Зойден, и, увидев представившуюся ему картину, сразу все понял и широко распахнул рот. Он заморгал часто-часто, а потом выдал:

— Да ты валькирия, Анастасия! — В голосе его звучало бесконечное восхищение.

В этот момент дверь начала открываться, и злой голос Ивара ворвался в комнату раньше него:

— Да что вы тут постоянно роняете…

Я едва успела швырнуть поднос на кресло и закрыть обзор, когда воин конунга увидел лежащую на полу Ингрид.

— Ингрид упала в обморок, — быстрее, чем он успел опомниться, произнесла я. — Помоги перенести ее на кровать в ее комнату, мне надо ее осмотреть.

Глава 6

Кайвердлания, побережье Северного моря, Тюр

Варвар, которого выбросило на их берег, оказался везучим дважды: он пришел в себя ровно за день до новолуния. Тули как раз делала пирожки, как услышала, будто что-то тяжелое упало за спиной. Резко обернувшись, дочь рыбака обнаружила спасенного викинга на полу. Наверное, он попытался встать, а тело, затекшее и обессиленное странным ледяным жаром, его не послушалось.

Тули подскочила к варвару, на ходу вытирая руки о фартук, и, только подхватив его под локоть, вспомнила про его магию, что жалила девушку при каждом прикосновении. Правда, в этот раз ничего не произошло, кожа викинга оказалась непривычно горячей на ощупь. Но нормально горячей, а не в лихорадке.

— Тихо-тихо, — прошептала Тули, потянув гиганта обратно на лавку. К счастью, в нем были силы ей помочь, иначе бы дочь рыбака надорвалась тащить его в одиночку. Он же огромный, что тот валун! — Тебе нужно лежать. Ты еще слишком слаб для геройств.

Викинг рухнул на лавку и прикрыл глаза, словно тусклый утренний свет, просачивающийся через бычий пузырь на оконной раме, был ярче тысячи солнц. Впрочем, когда он их распахнул, сердце Тули забилось быстро-быстро.

За эти дни девушка успела изучить лицо варвара: каждую черточку, его странный шрам — растекающиеся от правого глаза узоры вен, будто паутина. Поначалу Тули было просто жалко спасенного отцом незнакомца. Но потом, вглядываясь в суровые, резкие черты лица чужака, в синие узоры, покрывавшие его мертвенно-бледную кожу, она поняла, что больше не может думать ни о ком другом. Этот мужчина, даже беспомощный и без сознания, пугал и завораживал ее так, как не мог ни один рыбак в их богами забытой деревеньке.

— Где я? — хрипло вытолкнул из себя варвар. Его голос, рокочущий и глубокий, заставил ее вздрогнуть: он знал кайвердланское наречие, хотя и говорил с сильным акцентом. — Кто…

Он осекся и судорожно сжал челюсти, на лбу викинга выступила испарина, а его пальцы впились в края лавки с такой силой, что дерево заскрипело.

— Ты в Тюре, рыбацкой деревне, — торопливо зашептала она, коснувшись его груди дрожащими пальцами. Ей хотелось согреть его и успокоить. Но девушка едва не вскрикнула, когда он перехватил ее за руки, так и не позволив накрыть себя одеялом. — Тебя выкинуло на наш берег, а мой отец тебя спас. Меня Тули зовут. А тебя?

Больше всего Тули хотелось узнать его имя. Ей надоело называть его незнакомец, викинг или варвар, как это делал отец.

Северянин нахмурился, словно не желал делиться с ней самым сокровенным, но вдруг огорошил девушку признанием:

— Я не помню.

— А что помнишь?

— Ничего.

— Совсем ничего?

Он уставился на нее, но словно сквозь. Будто пытался разгадать тайну сотворения мира. На его лице отразилось столько мучения, что у Тули дрогнуло сердце.

— Ничего страшного, — как можно более беззаботно сказала она, высвобождая кисти из его стальных захватов. — Со временем ты все вспомнишь. А пока отдыхай. Тебе нужны силы. — Заметив, что северянин никак не расслабляется, Тули добавила: — Ты в безопасности. Никто тебя здесь не обидит.

Только тогда складка между его бровей разгладилась. Он хрипло выдохнул и вновь прикрыл глаза.

Северянин расслабился, а вот сердце Тули рвалось из груди словно обезумевшее. От страха и радости одновременно.

Варвар не помнит собственного имени и прошлого, не это ли удача, наконец заглянувшая в их дом?

Дочь рыбака вернулась к лепке пирожков, но то и дело косилась на глиняный кувшин, в который она спрятала маленький мешочек. Вместо золота или монет в нем оказалось изящное украшение — камушек на серебряной цепочке. Северяне таких не носили, а значит, это был подарок от женщины.

В самые тяжелые ночи этот варвар метался по постели и звал ее — так горько, с такой невыносимой, жгучей тоской, что у Тули сжималось сердце от ревности к безвестной чужестранке.

Она решила для себя, что отдаст подвеску ему, как только северянин проснется. Но теперь…

Тули вспомнила его потерянный взгляд и подумала, что, может, оно к лучшему, что варвар потерял память. И ему больше не нужна ни цепочка, ни напоминание о той, что занимала его мысли в прошлом.

Не зря же боги лишили северянина прошлого и отправили к ней, к Тули!

Поэтому дочь рыбака решила, что не отдаст подвеску. Никогда.

После своего пробуждения северянин быстро пошел на поправку: через пару дней он уже вставал с лавки, а к полнолунию — помогал отцу ставить сети и чинить хижину. В благодарность за спасение он переделал все, до чего не доходили руки Тойло. Он вообще не боялся работы, этот варвар, хотя шрамы на его теле говорили о том, что в своей прошлой жизни он был воином, а не рыбаком или, например, плотником.

Как он ни старался, северянин не мог вспомнить ни свое имя, ни свое прошлое. Ни даже о том, что стало причиной того, что он оказался настолько далеко от северных земель в одиночестве.

— В наших краях по весне случается множество штормов, — заявил однажды за ужином рыбак, задумчиво погладив густую бороду. — Но ежели драккар, на котором ты плыл, разбился о камни, то его обломки вынесло бы на берег. Не говоря уже об остальных, о твоей команде. А значит, в море оказался лишь ты один. Тебя что, выкинули за борт?