Ведьма из Сызрани. Водяной женится

— Речной, — сказала она. — Речной прислал. Сваху. — Она смеялась. — Четыре тысячи лет. Старый. Тиной зарос. В бороде — ракушки. И — сваху. Ко мне. — Она перестала смеяться. Резко. — Зачем? Посмеяться? Над лужей? Над рукотворной? Над той, у которой ни рода, ни племени?

— Нет, — сказала Василиса. — Не посмеяться.

— А зачем?

Василиса смотрела на неё. На синие глаза. На белое гордое лицо. На венок из водорослей и яблоневого цвета.

На нитку. Она повернула ручку настройки — и увидела её нитку. Синюю. Тонкую. Натянутую до звона. Одинокую. Уходящую вниз, под воду, на дно, — в затопленный город. К колокольне. К дому с голубыми ставнями. К яблоне.

И больше — никуда.

— Затем, — сказала Василиса, — что он вас увидел. В водосбросе. В пене. Одну минуту. — Она помолчала. — И сказал, что за четыре тысячи лет такой воды не видел. Синей. Как небо в мае.

Марина Ставровна замерла.

Море вокруг неё — тёмное, гладкое — вдруг пошло рябью. Мелкой. Быстрой. Как от ветра. Хотя ветра не было.

— Он так сказал? — спросила она. Очень тихо.

— Так, — сказала Василиса.

Хозяйка моря долго молчала. Смотрела на Василису. Потом — на Римму Гареевну. Потом — куда-то вниз, на юг, туда, где за Жигулями, за поворотом, за плотиной текла Волга.

— Врёт, — сказала она наконец. — Речные всегда врут. Красиво говорят — и врут.

И ушла под воду.

Синий свет погас. Море стало тёмным. Гладким. Пустым.

Только на парапете, у ног Василисы, — она не сразу заметила — лежал маленький белый цветок. Мокрый. Яблоневый.

Василиса подняла его. Он пах — не морем. Не водорослями. Не тиной.

Яблоками. Антоновкой.

Римма Гареевна посмотрела на цветок у неё в руке. Долго.

— Это с моей яблони, — сказала она тихо. — С Голицына.

И отвернулась к морю.

Глава 4. Письма

— Врёт, — повторил Прохор Волгович. Глухо. — Она сказала — «врёт».

— Сказала, — подтвердила Василиса.

— Я не врал.

— Я знаю.

— Я никогда не вру, — сказал водяной. — Я — река. Реки не врут. Течём — куда течём.

Был вечер воскресенья. Затон. Бабушкин камень. Прохор Волгович сидел на мелководье, по пояс в воде, и курил трубку. Мрачно. Медленно. Борода висела мокрой тряпкой. Ракушки в ней — те, отполированные к сватовству, — потускнели.

Василиса сидела на камне. Рядом — Пелагея Саввишна. Чуть дальше, у воды, — Еремей Касьянович, на перевёрнутой лодке, с тростью. Модест — у Василисиных ног.

На коленях у Василисы лежал яблоневый цвет. Тот самый. С Голицына. Он не вял. Три дня — а он не вял. Пах антоновкой.

— Прохор Волгович, — сказала Пелагея Саввишна. — Не горюй. Это хорошо.

— Чего хорошего?

— Она цветок оставила, — сказала Пелагея. — Не ушла просто. Оставила. — Бывшая сваха помолчала. — Деточка, если невеста говорит «врёт» и уходит — это одно. А если говорит «врёт», уходит, а цветок оставляет — это совсем другое.

— Что?

— Это значит, — сказала Пелагея Саввишна, — «докажи».

Прохор Волгович поднял голову.

— Как доказать?

— А вот это, — сказала Пелагея, — уже не моё дело. Я консультант.

Водяной посмотрел на Василису. Мутными зелёными глазами.