Шепот сада

Он не удивился, что я делюсь с ним такими вещами. Не спросил, почему я говорю об этом ему, а не матушке или падре Игнасио, — он никогда не задавал подобных вопросов, будто заранее знал на них ответ и полагал излишним заставлять меня произносить его вслух.

— Значит, у сада есть ещё несколько недель, — сказал он, откладывая лейку, — чтобы зацвести как следует к его приезду.

Я не сразу поняла, шутит ли он или говорит буквально. А потом поняла — и то, и другое, — и невольно улыбнулась, впервые за весь этот долгий, изматывающий день.

— Вы всегда говорите о саде так, будто он и есть единственная правда, которой можно доверять, — заметила я.

— Потому что это так, — сказал Лео просто, присаживаясь на противоположный край скамьи, на почтительном, но не слишком большом расстоянии. — Люди лгут — из вежливости, из страха, из расчёта. Даже себе лгут, а уж друг другу — тем более. Дерево не умеет лгать, сеньорита. Оно либо цветёт, либо нет. Либо больно, либо здорово. В нём нет места притворству, потому что притворство требует ума, способного вообразить иное, чем есть, — а дереву не нужно ничего воображать. Ему нужно лишь быть тем, что оно есть.

— Завидная участь, — сказала я тихо.

— Завидная и жестокая, — возразил он. — Дерево не выбирает, где ему расти. Не может сняться с места и уйти, если земля вокруг него оказалась не той, в которой оно способно цвести. В этом его правда, но в этом же и его беда.

Я посмотрела на него внимательнее, чем позволяли приличия, — и вдруг с необычайной остротой поняла, что он говорит не только о деревьях.

— А если бы сад мог решать, — спросила я тише, чем следовало бы, чувствуя, как голос мой предательски дрожит, — зацвёл бы он вообще? Или предпочёл бы остаться голым, лишь бы не цвести для чужой прихоти?

Лео долго молчал, глядя не на меня, а куда-то в темноту рощи, где последние отсветы дня уже гасли за силуэтами апельсиновых деревьев.

— Сад цветёт не потому, что решает, сеньорита, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала та тяжесть, что появляется у человека, произносящего не отвлечённую мудрость, а нечто выстраданное, касающееся его самого не меньше, чем меня. — Он цветёт, потому что не может иначе. В этом его беда. И его правда.

— А вы, Лео? — спросила я, не в силах остановить себя, хотя знала, что вопрос этот опасен настолько, насколько вообще может быть опасен вопрос, заданный в тёмном саду немолодому по годам, но юному по должности садовнику наследницей поместья. — Вы тоже не можете иначе?

Он повернулся ко мне — медленно, будто вопрос застал его врасплох, хотя я подозревала, что застал он его не врасплох, а лишь заставил произнести вслух то, что он давно уже знал о себе сам.

— Нет, сеньорита, — сказал он тихо. — Не могу. И, видит Бог, пытался — эти последние месяцы пытался убедить себя, что могу, что найду в себе довольно благоразумия, чтобы просто делать свою работу и не поднимать глаз, когда вы проходите мимо. Не преуспел ни на пядь.

Тишина, повисшая между нами после этих слов, была такой плотной, что я слышала биение собственного сердца отчётливее, чем стрекот цикад в роще. Я знала, что должна встать, пожелать ему доброй ночи и уйти в дом, как подобает благовоспитанной невесте герцога, — и знала также, с той же ясностью, что не сделаю этого, во всяком случае не в эту минуту.

— Исабель узнала от кузины ещё кое-что о прежней помолвке герцога, — сказала я вместо этого, меняя разговор ровно настолько, чтобы дать нам обоим короткую передышку от опасной прямоты. — О скандале, что случился перед самым разрывом. О карточных долгах, о дурной компании, о том, что дело едва не дошло до дуэли и уладить его смог лишь архиепископ.

Лео нахмурился — не с любопытством, а с той тяжёлой, тревожной серьёзностью, что появляется у человека, услышавшего не праздную сплетню, а весть, касающуюся судьбы кого-то, о ком он заботится больше, чем смеет показать.

— Не о герцоге я думаю, слушая это, сеньорита, — сказал он медленно, — а о вас. Человек, что позволяет себе подобное с чужими людьми, вряд ли переменится, обвенчавшись с новой женой, — разве что научится прятать это лучше, чем прежде. — Он помолчал, глядя куда-то в темноту рощи. — Простите мне дерзость. Не моё дело судить тех, кто выше меня по рождению.

— Ваше мнение, — сказала я тихо, — заботит меня куда больше, чем мнение доброй половины Андалусии, Лео. Не смейте называть это дерзостью.

Он посмотрел на меня так прямо, что я почувствовала, как краска заливает мне щёки, невидимая, по счастью, в темноте.

— Не будем говорить о герцоге, — сказала я поспешно. — По крайней мере не сегодня.

— Как пожелаете, сеньорита, — согласился он с той полуулыбкой, что появлялась у него всякий раз, когда он позволял себе маленькую вольность в разговоре со мной. — О чём же тогда будем говорить?

— О розах, — сказала я, и на этот раз рассмеялась уже без всякой натянутости. — Расскажите мне о розах. Это, по крайней мере, безопасно.

И он рассказывал — о прививках, о том, какие сорта лучше переносят андалузское лето, о старой розе, что цвела у восточной стены ещё до его рождения и которую его отец, старый Тадео, называл «упрямицей» за то, что она отказывалась цвести по расписанию, предпочитая собственный, необъяснимый календарь. Я слушала его голос, низкий и ровный, глядя на звёзды, что понемногу проступали над рощей, и думала о том, что, быть может, во всём этом безумном, расчётливом мире, где даже моё собственное сердце превратилось в пункт брачного контракта, есть всё же одно место, где я по-настоящему свободна, — эта самая скамья, этот самый сад, этот самый час между закатом и той минутой, когда благоразумие снова потребует от меня вернуться в дом.

* * *

Уже поднимаясь к себе, я застала в коридоре донью Ремедиос — она несла стопку свежего белья и, увидев меня, остановилась, окинув взглядом мою примятую юбку и выбившуюся из причёски прядь волос с той проницательностью, что не нуждалась в словах, чтобы быть понятой.

— Поздно гуляете, сеньорита, — заметила она без всякого осуждения в голосе, скорее с тем же спокойным констатирующим тоном, каким сообщала бы о перемене погоды.

— Ночь была тёплая, — сказала я, чувствуя, как неубедительно звучит эта отговорка даже для меня самой.

Донья Ремедиос ничего не ответила — лишь посмотрела на меня чуть дольше обычного, и в этом взгляде было не осуждение, а нечто похожее на печаль пополам с пониманием, свойственным людям, что видели на своём веку достаточно похожих историй, чтобы не удивляться новой, но и не суметь предотвратить её повторения.

— Спокойной ночи, донья Ремедиос, — сказала я, поспешно проходя мимо.

— Спокойной ночи, сеньорита Каталина, — ответила она мне вслед, и в голосе её прозвучало нечто, весьма похожее на предостережение, произнесённое, впрочем, слишком тихо, чтобы я могла быть уверена, не почудилось ли оно мне.

* * *

У себя в комнате, уже раздевшись ко сну, я долго сидела у открытого окна, вспоминая слова Лео о деревьях, что не умеют лгать, — и думала о том, что письмо герцога, лежавшее теперь в ящике моего столика рядом с давно позабытой миниатюрой, было, пожалуй, самым честным документом во всей этой истории, при всей своей холодности. Оно, по крайней мере, не притворялось тем, чем не было. Оно называло вещи своими именами: роль, подготовка, покорный слуга. Оно не лгало мне о любви, которой не существовало, — в отличие от того, что я сама, быть может, начинала лгать себе о собственном сердце, убеждая его, что вечерние прогулки по саду не более чем невинная слабость перед свадьбой, а не то, чем они являлись на самом деле: медленным, необратимым прощанием с той жизнью, что мне полагалось прожить, ради той, что я, вопреки всякому благоразумию, начинала желать всё сильнее.

Где-то за полночь, когда я уже задула свечу, мне почудился в коридоре тихий стук — не в мою дверь, а дальше, в сторону матушкиной комнаты, — и приглушённые голоса, один из которых, я готова была поклясться, принадлежал не кому-то из домашних, а человеку с улицы, явившемуся в такой поздний час с вестями, что не терпели отлагательства до утра. Я не решилась встать и проверить — усталость дня взяла своё прежде, чем любопытство успело перебороть сон, — но заснула в тот вечер с отчётливым, тревожным ощущением, что дом наш, при всей своей внешней неподвижности, живёт какой-то иной, скрытой от меня жизнью, полной вестей, счетов и решений, что копятся во тьме, точно грозовые тучи над андалузской долиной, ожидая лишь часа, чтобы разразиться ливнем, какого никто из нас ещё не готов был встретить.

Глава третья. Экономка

Донья Ремедиос служила в доме Вильянуэва ещё при жизни моего деда и видела, кажется, всё, что происходило под этой крышей за последние сорок лет, — рождения и смерти, разорения и внезапные удачи, тайные слёзы за плотно закрытыми дверями и ту особую, невысказанную боль, что копится в стенах старого дома быстрее, чем пыль на чердачных балках. От неё ничего нельзя было утаить — я поняла это ещё в детстве, когда пыталась спрятать разбитую вазу за портьерой, и она нашла осколки прежде, чем я успела придумать сколько-нибудь правдоподобную историю об их исчезновении.

Сама она замуж так и не вышла — по какой причине, домашние предания умалчивали столь же упорно, сколь охотно судачили о менее значительных предметах. Матушка как-то обмолвилась, что в молодости донья Ремедиос была помолвлена с управляющим соседнего имения, но свадьба расстроилась то ли из-за холеры, унёсшей жениха за три недели до венчания, то ли из-за какой-то давней размолвки — версии расходились в зависимости от того, кто из старших слуг их пересказывал. Донья Ремедиос сама никогда об этом не заговаривала, и в доме давно установилось молчаливое соглашение не бередить эту тему, точно старую рану, что зажила снаружи, но при неосторожном прикосновении могла отозваться болью где-то в самой глубине. Быть может, именно поэтому она с такой безошибочной точностью угадывала подобную же боль в других — в тётушке Пилар когда-то, во мне теперь.

После разговора о письмах виконта де Аранда — того разговора, что оставил во мне куда больше вопросов, чем ответов, — я стала замечать в донье Ремедиос нечто новое: не отчуждённость, вовсе нет, но ту особую осторожность, с какой обращаются с человеком, которому случайно открыли дверь в комнату, полную чужих тайн, и теперь опасаются, не потянется ли он открывать и прочие двери, доселе запертые. Я, со своей стороны, не торопила её — чувствовала, что доверие, подобное её доверию, взращивается не расспросами, а терпением, тем самым терпением, какому меня, сама того не желая, учил Лео всякий раз, когда говорил о розах, что раскрываются не по приказу, а по собственному, неведомому нам календарю.

Мне вспомнился один давний вечер, когда мне было лет десять и я, не в силах уснуть от лихорадки, застала донью Ремедиос сидящей в одиночестве на кухне с шитьём в руках, хотя час был по-настоящему поздний даже для человека её неутомимости. На столе перед ней стояла маленькая, потускневшая от времени серебряная брошь в форме ласточки — брошь, каких я никогда прежде на ней не видела и никогда не видела впоследствии. Заметив меня в дверях, она поспешно убрала брошь в карман передника с торопливостью, какой я прежде за ней не замечала, и весь остаток того вечера, укладывая меня обратно в постель и меряя лоб холодной тряпицей, была необычно, непривычно молчалива. Тогда я не придала этому значения — детская лихорадка вытесняет из памяти всё, кроме собственного недомогания, — но теперь, годы спустя, мне казалось, что брошь эта, быть может, была единственным вещественным осколком той самой истории, о которой домашние предания умалчивали столь упорно, — единственным, что донья Ремедиос позволяла себе доставать из тайника раз в год, в одной ей известную годовщину.

* * *

Она нашла меня утром в бельевой, куда я удалилась под предлогом пересчёта скатертей для будущего официального ужина — того самого, что матушка уже назначила на последнюю неделю месяца, когда, как она надеялась, герцог наконец прибудет из Мадрида и сможет быть представлен всей округе как жених, чьё промедление объясняется лишь неотложными делами, а не чем-либо, что могло бы бросить тень на его — или наше — доброе имя.

— Сеньорита, — сказала донья Ремедиос, не поднимая глаз от простыней, которые складывала с той же неспешной точностью, с какой Лео обрезал ветви, — вечерний воздух в галерее вреден для лёгких. Я бы на вашем месте выходила туда пораньше, засветло.

Я почувствовала, как краска заливает мне щёки, — не столько от смущения перед самим замечанием, сколько от того, с какой лёгкостью эта женщина умела угадывать вещи, что я полагала надёжно скрытыми даже от собственного отражения в зеркале.

— Я не понимаю, о чём вы, донья Ремедиос.

— Разумеется, не понимаете. — Она наконец подняла взгляд, и в нём не было ни осуждения, ни насмешки — только усталая доброта человека, повидавшего слишком много подобных историй, чтобы удивляться ещё одной. — Я служила вашей тётушке Пилар, царствие ей небесное. Она тоже когда-то думала, что вечера в саду проходят незамеченными.

— И чем это кончилось? — спросила я тише, чем хотела, чувствуя, как во мне, ещё не остывшем от разговора о виконте де Аранда, шевелится знакомое уже предчувствие новой семейной тайны, которую предстоит выслушать не как далёкую притчу, а как урок, обращённый непосредственно ко мне.

— Замужеством за человеком, которого она уважала, но не любила, — сказала донья Ремедиос, откладывая простыню и берясь за следующую с тем неспешным ритмом, что помогал ей, как я подозревала, произносить вслух вещи, которые дались бы труднее, будь руки её праздны. — Дон Гильермо, помещик из-под Хаэна. Достойный человек, по-своему добрый, но такой же чужой её сердцу, как чужд бывает дальний родственник, встреченный однажды на похоронах. И письмами, — продолжала она, помолчав, — письмами, которые она писала украдкой всю оставшуюся жизнь человеку, которого любила, но не могла иметь.

Что-то во мне вздрогнуло при этих словах — слишком уж явственно перекликались они с той связкой писем, перевязанной голубой лентой, что я так недавно держала в собственных руках.

— Тому человеку было имя? — спросила я, хотя чувствовала, что вопрос этот, быть может, заходит дальше, чем донья Ремедиос готова была мне позволить.

Она посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом — взглядом человека, решающего, сколько правды пойдёт во благо, а сколько лишь умножит и без того тяжёлую ношу.

— Не моё имя называть, сеньорита, — сказала она наконец. — Скажу вам одно: письма её так и остались неотправленными. Все до единого. Она копила их в шкатулке, как иные копят драгоценности, — и перед смертью велела мне их сжечь, не читая. Я исполнила её волю. Но помню, как жгла их — целый вечер, лист за листом, — и как думала тогда, что нет на свете более печального огня, чем огонь, в котором сгорает не гнев и не ревность, а просто нерастраченная, никому не доставшаяся любовь.

— Я не говорю вам это, чтобы напугать, сеньорита, — прибавила она, складывая последнюю простыню в стопку с той окончательностью, что обычно ставит точку в разговоре. — Я говорю это, потому что кто-то должен. Потому что вы напоминаете мне её — тётушку вашу — куда больше, чем кто-либо в этом доме осмеливается вам сказать.

Она ушла, оставив меня среди стопок белья с ощущением, будто мне только что показали моё собственное будущее — не пророчество, а зеркало, — и с новым, беспокойным вопросом, для которого я пока не находила в себе смелости: не выберу ли и я однажды тот же путь, что и тётушка Пилар, — путь долга, увенчанного шкатулкой неотправленных писем и тайным костром в конце жизни?

* * *

Отложив недошитую скатерть, я отправилась искать матушку, чтобы хоть немного отвлечься от тяжёлых мыслей за обсуждением менее опасных материй — цвета лент для убранства залы или числа приборов на официальном ужине. Не найдя её ни в гостиной, ни в кабинете, я, повинуясь безотчётному чувству, заглянула в домашнюю часовню — небольшую комнату в старом крыле дома, что при жизни отца использовалась редко, разве что для утренней молитвы перед завтраком.

Матушка стояла там на коленях перед распятием, что досталось нашей семье, по преданию, ещё от прадеда, — стояла неподвижно, с опущенной головой, и плечи её, обычно такие прямые, подрагивали едва заметной, но безошибочной дрожью человека, что плачет, изо всех сил стараясь не издать ни звука. Я замерла на пороге, не решаясь ни войти, ни уйти незамеченной, — и стала невольной свидетельницей той стороны матушкиной жизни, что она с таким тщанием прятала от меня за деловитой миной хозяйки дома.

— Господи, — прошептала она, не подозревая о моём присутствии, — не дай мне ошибиться снова. Один раз я уже отвернулась от чужого счастья ради семейного благополучия — и Ты забрал у меня мужа прежде, чем я успела исправить эту ошибку. Не дай мне повторить её с дочерью.

Слова эти — «один раз я уже отвернулась от чужого счастья» — вонзились в меня острее любой открытой исповеди. Я не смела больше слушать и отступила так тихо, как только позволяли половицы старого крыла, унося с собой новое, тяжёлое знание: что матушка, при всей своей внешней непреклонности, несёт в себе то же бремя сомнений, что и я сама, — лишь несёт его молча, за закрытыми дверями часовни, куда, кроме Бога, никто не смеет заглянуть.

Я поняла в ту минуту, что фраза эта — «один раз я уже отвернулась» — могла означать лишь одно: виконта де Аранда. Матушка знала об отказе отца. Знала — и, быть может, не одобряла его так же, как я сама не одобряла теперь собственную предстоящую судьбу, но подчинилась воле мужа тогда, как подчинялась теперь воле обстоятельств, — и несла в себе эту вину годами, молчаливо, точно ещё одну неоплаченную статью в бесконечном списке фамильных долгов.

* * *

За обедом в тот день я дважды порывалась заговорить с матушкой о том, чему стала невольной свидетельницей, — и дважды слова застревали у меня в горле, точно кость. Она сидела напротив меня, разливая гаспачо с той обычной, деловитой сосредоточенностью, что не оставляла и следа от женщины, которую я видела на коленях перед распятием час назад, и я вдруг с необычайной остротой осознала, сколько подобных масок она, должно быть, примеряла на себе за все эти годы вдовства — маску хозяйки дома, маску безутешной, но стойкой матери, маску женщины, для которой цифры в конторских книгах важнее, чем цифры прожитых без любви лет.

— Матушка, — сказала я наконец, не выдержав, — вы никогда не жалели, что вышли за отца по решению вашего собственного отца, а не по собственному выбору?

Ложка застыла в её руке на полпути ко рту. Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, точно пытаясь понять, что именно мне известно и откуда, — но, не найдя, по-видимому, в моём лице ничего, кроме обычного дочернего любопытства, вздохнула и отложила ложку вовсе.