Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 6

Сергей Реалов, Арон Родович

Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 6

Глава 1

До утра нужно было проверить маршрут каравана. Пока я ещё мог диктовать, зацепился левой за край простыни и окликнул Катю. При попытке повернуть голову потянуло бок; пришлось остановиться, переждать и выдохнуть через нос. Боль тянулась за каждым движением, вязкая, как старая смола в швах. Хотелось лечь обратно лицом к потолку и дождаться следующего укола. Но утром по непроверенным числам Штерного пойдут наши люди, а я всё ещё помнил путь до старого водостока.

В висках гудело. Правая рука лежала бесполезным грузом в жестком полимерном коконе фиксатора. Левой держался за простыню; стоило разжать пальцы, и начинало казаться, что койка уходит вниз вместе со мной. Значит, диктовать отсюда. До сна успеть связаться с Приором и передать, что именно надо проверить.

— Дима, ты должен спать, — врач у изголовья проверил капельницу и посмотрел на мою ладонь, вцепившуюся в простыню. — После третьего рычага связки разорваны. Сейчас сначала стабилизируем бок, потом займёмся рукой. Если ты сейчас начнешь диктовать списки, я увеличу дозу морфина. Ты проспишь сутки. Зато перестанешь дёргать бок и срывать повязку.

Разжал пальцы, показывая ему пустую ладонь. Повернуться через плечо хотелось меньше всего — даже короткий вдох цеплял рану. Но сутки сна сейчас оставят бригаду с чужим прогнозом и без моего запасного пути.

Повернул голову влево, осторожно, чтобы вслед за шеей не потянуть плечо. Катя сидела на табурете у окна, держа в руках планшет и сухой чехол с визиткой Гоши Штерного. Она увеличила очередное фото, проверила метку и сохранила оригинал. Хотелось поторопить её, но удержался: именно эти минуты потом позволят показать заказчику, где и когда мы проверяли маршрут. Одной моей уверенности для чужого каравана мало.

— Фото не обрезай, — напомнил я.

— Уже. И время отдельно, — Катя повернула экран, показывая сохранённые метки, и вернулась к работе.

— Мне нужно двадцать минут, — пришлось сглотнуть и повторить громче: с койки тоже нужно было добиться, чтобы меня услышали. — Пока препарат действует только на тело, а не на память. Двенадцать лет опыта не выветрятся от дозы снотворного, доктор. Но если мы упустим окно проверки прогноза, следующий караван пойдет вслепую. И тогда мне понадобится не операция на руке, а гроб.

Врач вздохнул, посмотрел на часы, потом на Катю. Катя подняла глаза и кивнула.

— Я буду следить за минутами, — она положила планшет на колени, оставив экран включённым.

— Десять минут, — отрезал врач. — Потом инъекция. Никаких движений правой рукой. Никакого крика. Если давление скакнет выше нормы, я отключаю связь.

Он вышел, щелкнув замком двери. Катя пододвинула стул ближе к кровати.

— Приор на линии, — сказала она, включая громкую связь на планшете. Голос Лёвы был приглушен шумом ветрового коридора, где он вел журнал «Прохода Пети».

— Дима? — Приор прикрыл микрофон от ветра. — Караван выходит утром. Бригада ждёт маршрут. Сейчас одна строка со станцией Стаса совпала. Завтрашние числа ещё не проверены; заказчик уже спрашивает, можно ли на них рассчитывать.

Прикрыл глаза, восстанавливая старую схему по поворотам. От входа до водостока, от водостока до выхода. В первой линии на этом участке видимость падала быстро; люди обычно замечали опасность, когда уже приходилось искать стену руками.

— Слушай внимательно, Лёва, — проговорил я, удерживая левую ладонь на простыне. За закрытыми веками снова проступил поворот: ещё шаг — и стена теряется в сером. Там я бы ухватил переднего за ремень и отвёл назад. Сжал простыню и чуть не потянул её на себя, как тот ремень. Бок тут же напомнил, где я сейчас. В динамике трещало; пришлось говорить медленнее, чтобы Лёва успевал разобрать и записать каждое слово. — Первую строку поймали. А завтра Гошины числа могут завести нас в туман. Или вывести из него. По одному совпадению не разберёшь, Лёва; завтрашние числа пересчитай. Записывай интервалы, которые помню по первой линии. Начни за пятнадцать минут до выхода каравана и дальше снимай замер каждые пять. Сверь с нынешним журналом «Прохода Пети». Женя пусть меряет отдельно от Стаса; две копии одного датчика нас не спасут. Если на основном пути цифры разойдутся с картой, уйдём запасным коридором.

— Запасной коридор через старый водосток? — уточнил Приор. — Там узко. Техника не пройдет.

— Техника не нужна. Нужны люди и носилки. Катя, передай Жене координаты точки входа в водосток. Пусть сделает замер скорости потока воздуха там прямо сейчас. Направление воздуха запиши вместе с фоном. Потом проверь выход. По одной струе ветра людей туда не отправляй.

Катя уже печатала сообщение. Сверив координаты с оригиналом карты, она ещё раз прочитала сообщение перед отправкой.

— Вход и выход двумя строками, чтобы не перепутал, — пояснила она. — Проверку утром тоже записала.

— Женя отвечает, — сказала Катя через минуту. — Воздух идёт навстречу. Он проверил выход и промерил фон отдельно. Сейчас канал проходим, утром проверит ещё раз. Но там сыро. Брезенты нужны.

— Ставит бригада брезенты? — повернул голову к динамику: сквозь треск нужно было расслышать ответ.

— Ставят, — ответил Приор. — Но цена аренды техники вырастет. Заказчик может отказаться платить за простой.

— Пусть отказывается, — выговорил я, упершись затылком в подушку. Врач запретил кричать; заказчику досталось бы и без крика. — Или пусть платит за безопасность груза. Мы не торгуем жизнями людей ради экономии пары тысяч. В договоре так и запиши: груз дошёл, терминал подтвердил доставку — тогда платят через терминальный счёт. Пока последняя носилка не вышла, денег не берём. После оплаты работы бригады согласуем с тобой резерв на операцию. Это доход новой смены, Лёва. Старые ночные расчёты не трогаем, C25 ждёт у Смолы. Никаких авансов. Только факт выполнения.

Приор замолчал, записывая. В динамике шуршало; между короткими помехами слышалось моё собственное дыхание. Пришлось ослабить хватку на простыне — пальцы уже свело.

— Дима, ты уверен? — голос Кати стал мягче. — Если заказчик сорвет контракт...

— Он не сорвет, — открыл глаза и посмотрел на неё. — Ему груз нужен утром, Катя. Пусть покажет другого проводника, который возьмётся за этот канал. — Она взглянула на экран, и я дождался, пока снова посмотрит на меня. — Основной путь ещё проверим, запасной — тоже. Дадим ему два проверенных варианта. Гошину визитку можно сунуть в карман, но когда стена исчезнет в тумане, дорогу по ней не найдёшь. Женя сейчас идёт ногами и меряет воздух. Вот за эту работу заказчик и заплатит.

Через десять минут врач вернулся. После инъекции по телу разошлось тепло. Бок ещё тянуло, но уже можно было отпустить простыню и вдохнуть глубже, не стискивая зубов.

— Теперь спи, — приказал он. — Мы ждем результатов.

Я успел услышать, как Приор повторил условия заказчику, и провалился в сон. Утром меня разбудили для осмотра. Бок уже не заливал повязку; до операции врач разрешил посмотреть связь, если я не начну вставать. Планшет Кати вибрировал. Она включила видео на низкую громкость.

На экране появилась картинка из рабочего коридора. Помехи, серый свет, лица уставших людей. У пульта управления узнал Приора. Треск съедал окончания слов; прислушался, ловя прежде всего название маршрута.

— Первая группа вышла на точку. Женя снял третий пятиминутный замер. На основной трассе влажность выше строки Штерного, Стас на своей станции подтверждает. В водостоке фон ровный, выход открыт. Бригада переносит груз сюда. Мы идём по твоему запасному коридору.

Люди на экране двигались вдоль стены, прижимая носилки к узкому проходу. Задний переносчик остановился, пропуская переднего за поворот; тот вытянул ремень, и груз снова пошёл. Следил за расстоянием между ними, пока глаза не начало резать от помех.

— Не приближай, — попросил Катю. — На общем плане выход виден.

Она убрала пальцы с экрана.

— Вижу. Держу так.

— Туман сгущается на основной трассе, — доложил Приор. — Видимость ноль. Начальник каравана остановил переднюю группу у поворота. Я вижу в камеру: они возвращают первую носилку, переставляют ремни. Водосток узкий — по одному, с интервалом. А здесь... здесь чисто.

Связь оборвалась. Черный экран. Я подался к планшету — и замер: в боку прострелило так, что следующий вдох пришлось добирать по чуть-чуть. Где они? Только что выход был в кадре.

— Что случилось? — выговорил я, снова укладывая голову на подушку.

Катя тут же набрала номер. Ответили не сразу. Когда голос Приора прорвался сквозь помехи, он был спокойным, но быстрым.

— Обрыв кабеля в переходе. Резервный канал активирован. Последняя носилка была ещё в канале. Придержали проход, пока Женя поднял резервный канал. Теперь вижу выход: последний переносчик уже здесь. Заказчик принимает груз по местам. Ни одной потери, ни одной царапины. Терминал получил подтверждение завершения смены.

Выдохнул до конца. Бок тут же потянуло, зато можно было снова смотреть на переносчиков, а не в чёрный экран. Последний вышел. Вот он, живой, рядом с остальными. Катя придержала планшет у края койки, возвращая в кадр выход из канала.

— Оплата? — спросил я.

— Подтверждена, — ответил Приор. — Заказчик перевел сумму на общий счет. Из них, как договаривались, часть зарезервирована на твою операцию. Работа бригады оплачена. Резерв на операцию отмечен отдельно, твое согласие я сохранил. Обещанные доли от C25 в этой строке не стоят — тот расчёт будет после продажи и реквизитов семьи.

Катя улыбнулась и положила руку на мою здоровую левую кисть. Под её пальцами ещё чувствовался мой пульс; пусть пощупает, как он наконец замедляется.

— Ты сделал это, Дима. Даже лежа на койке.

— Мы сделали, — поправил я. — Ты сохранила доказательства. Женя проверил воздух. Приор вел журнал. Бригада прошла путь. Я только... вспомнил старые правила.

Экран планшета погас. Врач зашел в палату, посмотрел на мониторы, затем на нас.

— Кровотечение остановлено, — констатировал он. — Пациент стабилен. Теперь можно заняться рукой.

Он подошел к моей правой стороне. Врач поддержал предплечье на подушке, а Катя расстегнула ремни фиксатора. Под ним кожа побледнела; по краям остались синяки и следы давления. Врач аккуратно осмотрел предплечье, нащупывая поврежденные сухожилия.

— Будет неприятно, — предупредил он, прежде чем снова надавить на предплечье. — Но необходимо, чтобы вернуть подвижность. Иначе ты снова порвёшь то, что мы сейчас должны сшить.

Кивнул, упираясь затылком в подушку, пока врач осматривал предплечье. Закончив, он снова уложил предплечье в каркас и затянул ремни. Снова держать оружие обеими руками — вот чего хотелось. Но сначала связки должны срастись. Караван дошёл, люди в «Проходе Пети» получили деньги; теперь можно было на несколько часов передать собственную руку тем, кто умеет её сшить.

Катя забрала планшет, пряча его обратно в чехол вместе с визиткой.

— Следующий замер тоже сохраним, — сказала она тихо. — А сегодня... сегодня мы заработали право отдыхать.

Врач передвинул каталку к двери. Теперь была очередь хирурга. Закрыл глаза, прислушиваясь к стуку колёс. Деньги на операцию уже были, бригада вернулась с грузом, исходные замеры остались у Кати. Хоть здесь успели. За правую руку предстояло побороться отдельно — лежа смирно, как бы меня от этого ни корёжило.

В рейдах боль обычно удавалось отодвинуть до привала. Здесь привал длился часами, а легче становилось только после укола. Боль сидела внутри правого предплечья, где сухожилие не выдержало третьего упора в Восьмом. Простреленное плечо тоже ныло, а ножевой порез на боку отзывался при каждом вдохе.

Двенадцать лет опыта научили меня различать типы страдания: усталость мышц после марш-броска, тупой удар от пули в бронежилет, холодное покалывание от радиационного ожога. Теперь всё отзывалось сразу: плечо, бок, пересохшее горло.

Ранг B был при мне, а повернуться на койке без чужой помощи толком не получалось. Город остался целым. Петю и Григория это не вернуло; от одного воспоминания о них хотелось подняться и заняться обещанным.

Уткнувшись взглядом в трещины штукатурки, мысленно прокладывал маршрут рейда. На потолке все разломы оставались прежними; людей для настоящего маршрута ещё предстояло собрать. Правая рука висела в жестком полимерном фиксаторе, превращающем кисть в бесполезную гирю. Зато левой вцепился в край одеяла до белых костяшек. С этим хватом сейчас разве что одеяло на рейд брать; пику даже устроить поудобнее сам не мог. Срок у Гриши уже истёк. Кого собирать на D? Перебирал людей в уме, цеплялся за знакомые лица, а одеяло всё туже сжимал в кулаке. Опомнился, когда заболели пальцы. Медленно распрямил их на ткани. Вот и вся моя нынешняя тренировка хвата — левой. Правой даже пробовать не стану: хватило третьего рычага.

В дверь палаты постучали. Три коротких удара, один за другим; пришлось прервать свой мысленный список.

— Входите, — сказал я хрипло. Голос был чужим, сорванным от ингаляций и молчания.

Узнал вошедшего по халату, но всё-таки поднял глаза к лицу: хотелось понять, с чем он пришёл на этот раз. Он нахмурился, разглядывая повязку, и морщины у переносицы сошлись в глубокую складку. Его звали Артем Сергеевич, но в госпитале он был просто «Мастер Швов». За ним сестра внесла поднос со стерильными пакетами. Катя осталась у двери, пропуская сестру с подносом. Заметив смятый край одеяла под моей ладонью, нахмурилась.

— Дима, отпусти ткань. Они сначала посмотрят бок.

Пришлось разгладить смятый край левой ладонью. Катя дождалась, пока я уберу ладонь от повязки, и подошла ближе.

— Твои анализы пришли, Дима, — начал Артем Сергеевич, не садясь. Он стоял над моей кроватью, скрестив руки на груди. — Связки восстанавливаются медленно. Боковой порез требует повторной обработки. Если ты сейчас начнешь тренировать хват правой рукой или пытаться поднять вес, шов разойдётся, и придётся начинать всё сначала. Я хочу вернуть тебе руку, а не испытывать, сколько раз ты выдержишь одну операцию.

— Я не могу быть инвалидом, — перевёл взгляд с подноса на врача. От одной мысли, что этот фиксатор останется со мной навсегда, хотелось стянуть ремни. Прижал левую ладонь к одеялу. — У меня есть обязательства. Перед бригадой. Перед семьей Григория. Перед Петей.

Сестра поставила поднос на тумбочку. Щелчок металла о пластик прозвучал громко в тишине палаты.

— Караван ты провёл лёжа, — Катя убрала поднос подальше от моего локтя. — Но на рейде планшет тебя не понесёт. Потеряешь руку — кто будет держать пику? Дай им её спасти, Дима.

Артем Сергеевич кивнул.

— Сухожилия надо закрепить, а ране на боку дать дренаж, — врач показал на пакеты у сестры. — Для этого ты уснёшь. Общий наркоз, ненадолго. Пока ты спишь, мы сделаем то, что нельзя сделать при твоих попытках контролировать боль мышцами. После этого ты проснешься, и твоя правая рука будет зафиксирована еще жестче. Никаких движений. Никакого упора. Только левая. И ноги.

Кожа вокруг фиксатора уже начала желтеть от старого кровоподтёка. Артем Сергеевич ждал ответа, положив пальцы на ремень. Двенадцать лет выбирался из передряг и каждый раз думал: ещё чуть-чуть, потерплю, дожму. Сейчас хирург держал ремень, а под ним желтела моя кожа. Дожму — и пику потом буду держать только левой. Навсегда. Смотрел на его пальцы, пока наконец не смог выговорить ответ.

— Хорошо, — убрал левую ладонь с одеяла, освобождая врачу место. — Делайте.

Катя наклонилась ко мне. От неё пахло антисептиком, а от чехла на коленях — бумагой и пылью архивов. Знакомый запах. Потянулся к ней левой ладонью и остановился, чтобы она сама выбрала, как взяться за меня, не задев бок.

— Я буду рядом, — прошептала она. — Проснёшься — посмотри налево. Я сяду там, у окна. Только не вздумай сразу подниматься, чтобы проверить, на месте ли я.

Она взяла мою левую руку. Её пальцы были холодными, но крепкими. Она сжала мою ладонь и подождала, пока я отвечу. Закрыл глаза. В операционной анестезиолог проверил клапан маски. Катя осталась за дверью; её ладонь я ещё чувствовал в своей, когда он произнёс:

— Считай до десяти. Или не считай. Просто дыши.

Первый вдох был сладким, химическим. Второй — пустым. Потолок над маской потемнел; ещё слышал, как гулко стучит сердце, но поднять отяжелевшую голову уже не мог.

Из сна выбирался медленно. Плечо и бок ныли; попытался сглотнуть, но пересохший язык лип к нёбу. Сквозь веки пробивался свет. Пришлось открыть глаза и сразу прищуриться.

Потолок. Трещины. Те же самые. Можно было искать Катю — она обещала дождаться.

Повернул голову влево. Катя сидела на стуле у окна, читая какую-то тетрадь. Значит, дождалась. Она заметила, что я смотрю, выпрямилась на стуле и улыбнулась; я попробовал ответить, но пересохшие губы стянуло. Получилось, наверное, жалко. Катя всё равно придвинулась ближе.

— Ты жив, — Катя закрыла тетрадь, оставив палец между страницами. — И рука цела. Технически.

— Сколько времени? — выдавил я. Голос был скрипучим.

— Три часа прошло, — она взглянула на часы и положила тетрадь на подоконник. — Тебя уже можно будить. Врач осмотрел швы. Все чисто. Но тебе нельзя вставать. Ещё сутки. Минимум.

Перевёл взгляд на пальцы правой руки. Фиксатор держал их мертвой хваткой. Ни движения. Ни ощущения. Только давление полимера на кожу. Левая рука послушалась. Сжал кулак, разжал. Снова сжал, проверяя только левую. Мышцы отозвались легким тянущим ощущением, но боли не было.

От белого потолка рябило в глазах. Лежал на спине; под лопаткой собралась складка простыни, но повернуться и расправить её пока не разрешили. Правая рука покоилась в жестком фиксаторе, прикованная к телу ремнями, которые хирург велел оставить затянутыми. Этой рукой держал пику и принимал удар; теперь смотрел на каркас и прикидывал, как долго ещё придётся обходиться одной левой.

На вдохе тянуло обработанный порез на левом боку. Вспомнил, как запоздал с прыжком от ножа, и снова заставил себя лежать спокойно. Второй раз платить за ту же ошибку собственным швом было бы совсем по-дурацки.

Двенадцать лет опыта не помогали быстрее срастить связки. Хирург уже сделал своё, теперь приходилось лежать и дать шву держаться. Но в мастерской меня ждала другая просрочка. Нужен был Гриша.

Катя сидела на стуле у окна с планшетом в руках. Она проверила звук, подложила мне под левый локоть сложенное одеяло и повернула экран так, чтобы я не тянулся к нему через больной бок. — Дима, он на связи, — сказала она, не поднимая глаз. — Если ты снова начнешь спорить про сроки, я отключу видеосвязь и вызову врача. Ты знаешь правила.

Я знал правила. И наш старый срок уже истёк. В мастерской это случилось ещё до Восьмого; просьба продлить срок так и осталась просьбой. Старое разрешение было просрочено, а новое мы только «просили», надеясь на авось. Гриша не терпел авось. В журнале у него стояла дата, и моего «мы же просили» рядом с подписью не появилось.

На экране планшета появилась мастерская Гриши. За верстаком темнела знакомая стена; от этого вида почти вспомнился запах масла на пальцах. Вместо него в палате пахло антисептиком. Захотелось самому стоять у верстака, а не ждать, пока Катя поправит мне экран. Гриша стоял спиной к камере, склонившись над верстаком. Рядом, прислоненный к стене, стоял экранированный кофр с непроданным B17. Сева был рядом с верстаком, отдельно от трофея, и повернул голову к экрану.

В бумагах — Резервный Тотем; у верстака — наш человек, который слушает и понимает, чем закончится разговор. Теперь нужно было добиться для него следующих пяти дней.

Гриша повернулся, отложив работу. Подтянул к себе журнал и остановил палец на строке. Начинать придётся с неё — мастер уже нашёл нашу просрочку.

— Звук включен? — спросил я, приподняв голову, стараясь не шевелить правой рукой. Голос получился сухим, хриплым.

— Слышу тебя, Дима, — ответил Гриша. Его голос шел из динамиков планшета, искаженный, но узнаваемый. — Ты выглядишь плохо. Фиксатор на руке? Бок обработан?

— Визуальная оценка состояния пациента входит в твои обязанности? — скосил глаза на свой фиксатор и снова на экран.

— Нет. Но если ты умрешь до того, как закроешь свой долг, мне придется искать нового заказчика. А я ленивый. Так что говори по делу. Что тебе нужно?

Катя указала на часы. Кивнул ей и придвинул подбородок к экрану, насколько позволяла подушка. На жалобы времени нет; Сева ждёт у верстака, а Гриша уже держит палец на нашей просрочке. Сева повернулся к камере. Хотелось попросить его подождать ещё чуть-чуть, но это он уже слышал. Перевёл взгляд на Гришу и его журнал. Там нужно получить пять новых дней — с датой и подписью. Иначе мастер выключит связь, а Сева так и останется стоять перед ним.

— Разрешение, — сказал я. — Письменное. На пять дней. Для Севы. Отчеты каждый вечер. Реальные условия, без фантазий.

Гриша фыркнул, и я уже знал, каким будет ответ. Так он слушал клиентов, которые начинали с длинной истории, а заканчивали просьбой о скидке. Моего больничного вида для подписи тоже не хватило. — Твой старый срок истёк, Дима. Даты у меня в журнале, и просьба продлить тоже — без моей подписи. Ты хочешь легализовать нарушение задним числом? Это не моя работа. Моя работа — держать мастерскую. А ты обещал рейд D. Мне нужен конкретный результат, не новый титул в твоей карточке.

— Старую дату исправлять не прошу, — начал я и переждал, пока отпустит бок. Пульс стучал в висках; говорить хотелось быстро, но от каждого резкого вдоха кололо под рёбрами. — Просрочил. Оставь запись в журнале, спорить с ней не буду. Но Севу мне оставь рядом, Гриша. Он там у тебя слушает, как мы торгуемся. А я лежу здесь и даже подойти к нему сейчас не могу. Мне нужен этот рейд D. День 35. Без него я не смогу закрыть цикл.

Гриша подошел к верстаку и взял маркер. Провёл на бумаге линию, затем придержал край листа. Катя подняла планшет чуть выше, чтобы мне было видно, и я снова улёгся затылком на подушку.

— На Севу посмотри, — Гриша сдвинул камеру. — Он здесь. А обещанный рейд где?

Сева стоял у верстака, прислушиваясь к нашему разговору. Встретился с ним взглядом через экран. Сева чуть подался к камере, ожидая моего ответа.

— Готовим. К тридцать пятому дню, — подтвердил я Севе и перевёл взгляд на мастера.

— С людей начни. И отчёт сегодня, пока ты ещё помнишь, что обещал, — Гриша прижал маркером край листа.

— Тогда слушай внимательно, Дима. Старую просрочку я в журнале оставлю. — Гриша постучал колпачком по строке, потом перевернул страницу. — Здесь поставлю сегодняшнюю дату. Новое пятидневное разрешение. Условия: отчеты каждый вечер, строго до полуночи. Подготовка настоящего рейда D должна быть завершена к дню 35. Пропустишь отчёт — нового согласия не будет, пока мы не разберёмся. И тогда ты будешь объяснять врачу, почему твоя левая рука дрожит сильнее правой.

Выдохнул сквозь стиснутые зубы и расслабил челюсть. Пять дней. Уже можно было распределять работу, а не гадать, сколько ещё Сева останется у верстака. — Согласен.

Глава 2

— Тогда дай мне две минуты, — Гриша подтянул к себе чистый лист.

Мастер отвернулся от камеры. В динамике шуршала бумага; щелкнула ручка. Сева остался у верстака, и я смотрел на него, пока Гриша писал за краем кадра. Сейчас бы мастер поставил подпись. До просрочки мы тоже просили, обещали, ждали ответа — Севе от всего этого легче не стало. Ручка снова щёлкнула. Закончил? Я подался к экрану, но в кадре по-прежнему был только Сева. Пришлось снова устроить затылок на подушке и слушать шорох бумаги. Катя держала палец над записью вызова; перевёл взгляд на неё.

— Отдельно сохрани, — попросил я. — Чтобы новую подпись среди старых просьб не искать.

Она коснулась записи и показала сохранённый ответ. Кивнул ей: теперь дождёмся листа, пусть Гриша допишет.

Через минуту Гриша снова появился в кадре. Он держал в руках лист плотной офисной бумаги. На нем крупным, угловатым почерком было написано несколько строк. Дата. Срок. Подпись.