Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 3

Катя пришла через час. Не в кабинет, а в общий холл на первом этаже. Она остановилась передо мной, держа планшет обеими руками. Хотела сразу заговорить, но сперва оглянулась к лифтам. Я придвинулся ближе: по тому, как она берегла экран от чужих глаз, понял — нашла что-то важное и теперь сама боится показать это посреди холла. Она прижала планшет к груди, сверилась с глазами охранника у лифтов и дождалась, пока он отвернётся. После медкарты Марата уже умела выбрать момент.

— Я нашла вторую половину, — Катя перехватила планшет поудобнее и придержала мой рукав, не давая пройти к лестнице.

Я взял её за руку, увел в угол, где шум лифтов заглушал разговор.

— Где? — Я придвинул её планшет между нами, закрыв экран от холла плечом.

— В заявке на аренду склада тары. — Катя открыла сохранённый документ. — Тот самый адрес, что был в вещах Виктора. Оказывается, подпольный ломбард наводчиков маскируется под обычное хранение мусорных баков и строительных поддонов. Заявка оформлена на фирму-однодневку, но код доступа... — Она увеличила нижнюю строку. Экран показывал документ с печатью гильдии.

Я прочел последнюю строку. Слово состояло из двух частей. Первая половина всплыла из кармана Виктора. Вторая — из базы данных Реестра.

— «Зерно-7», — я указал пальцем на первую часть слова, сверяя её со снимком Викторова конверта.

Катя кивнула.

— Это ключ к частоте наводчиков. — Катя поставила рядом две строки, из заявки и из моей записи эфира. — Если мы найдем владельца этой заявки, мы найдем третьего в эфире.

— Мы не будем ждать ответа по владельцу, — я сохранил документ себе и выключил свой экран. — Мы пойдем по адресу. До того, как они заметят пропажу бумаги. Окно — сутки.

Катя спрятала планшет в сумку.

— Ты собираешься туда один? — Катя ухватила меня за левый рукав, удержав у лифтов.

— Не один. С теми, кто умеет держать строй. — Я мягко снял её пальцы с рукава и показал на дверь, за которой ещё собирались наши. — И с тобой. Мне нужны глаза в канцелярии. Чтобы знать, кого они ждут.

Она помедлила секунду. Потом улыбнулась. Коротко, резко.

— Я научусь врать бухгалтерским языком, — Катя застегнула сумку и отняла у меня пустую папку, освобождая левую. — Чтобы никто не заподозрил, что мы там были.

Я проводил взглядом папку, которую она у меня забрала. За вечер столько раз предлагали уйти, замолчать или принять готовую бумагу, что от её бухгалтерского языка захотелось рассмеяться. Катя уже выбирала, как попасть внутрь и выйти незамеченными. Именно этого мне сейчас и не хватало.

К полуподвалу «Авроры» спустился, придерживая фиксатор левой на последней ступеньке. После четвёртого этажа бетон и пыль не впечатляли. На столе зато лежала табличка с фамилией. Поднял левой, прочёл целиком, поставил передним краем к двери. Один голос, без вето и секретных проектов — это написано в допуске, я проверил. С этим голосом мышей уже не смогут просто отправить за дверь, пока объясняют, почему их не включили в состав. Пока место маленькое, но моё имя на нём видно тому, кто входит.

На стуле устроился так, чтобы правая не тянула плечо вниз. После рейда врач проверил кости, наружную перевязку сменил, жёсткую пластину с Катиным «1/12» оставил. Переломы ещё здесь; весь курс адаптации — восемьдесят четыре дня. Полученный кабинет не отменяет ни одного дня из назначенного курса. Левой придвинул терминал: сегодня заработал право спрашивать, теперь воспользуюсь, пока кто-нибудь не успел предупредить склад.

Открыв терминал Кима с доступом к закрытой базе Реестра, я набрал кодовое слово. Система начала поиск.

Экран замер на несколько секунд. Потом выдал результат.

Открылась старая заявка на аренду. В поле владельца фирмы-прокладки значилось имя прежнего арендатора. Я посмотрел на дату: заявку уже перенесли в архив. Тот же адрес, другой срок.

«ИП Лахтин С.Е.»

Прочитал имя, вернулся к дате, потом снова к имени. Лахтин. Я задержал палец рядом со строкой, чтобы не открыть следом какую-нибудь другую заявку: эту фамилию сначала нужно проверить по своим записям.

Я помнил фамилии, которыми тогда прикрывали чужие склады. Среди них Лахтин не встречался. Проверил старые записи в тетради — список оставался тем же. Сегодня у меня появился ещё один арендатор, за которого спрятали настоящее дело. Новый? Или в первой жизни я просто не дошёл до этого ящика?

Я сделал фотографию экрана. Посмотрел на табличку с моим именем. Потом открыл рядом снимок бумаги с адресом. Оригинал остался у Гредина вместе с конвертом. Снимок прочёл и без него. Адрес не поменялся.

— Завтра, до рассвета, — я вывел в тетради время выхода и поставил под ним фамилию Лахтина.

Я вписал рядом: «Прежний арендатор. Проверить нынешнего». За окном хлопнула дверь служебной машины. Возможно, Виктора уже везли домой — ждать его удобного ареста. Я закрыл тетрадь, убрал временный допуск в карман и сохранил страницу заявки вместе со снимками.

Склад должен ещё думать, что Виктор молчит. Адрес у меня. Полный ключ у меня. Кто сейчас распоряжался складом под чужой фамилией — пока не знал.

Глава 45

Распечатку кармана Виктора разгладил на полу левой. Бинт зацепился за куртку, освободил край, снова придавил угол снимка. Вещи после ареста у Гредина; у меня только фотографии. На них и искал, куда идти после «Обжарки». Виктор уже говорил про ипотеку, детей, страх рецессии. Всё помнил, пока смотрел на шов: за этот страх кто-то заплатил ему толкнуть меня в лавовую трещину. Найду не ещё одно оправдание, а дверь склада и оригинал за ней.

Я увеличил внутренний карман его куртки. Фонарик пришлось поставить на пол — левой держал телефон, правая всё ещё болела под ортопедическим фиксатором, тяжёлым, пластиковым, ненавистным. На снимке ткань была истёрта до ниток. Там, где обычно лежат ключи или зажигалка, зашили плотную бумагу. Гредин при досмотре распорол шов и снял её с обеих сторон. Адрес склада тары на окраине промзоны, корявым почерком человека, который привык диктовать приказы, а не писать квитанции. Тот же адрес, который мы с Катей связали с заявкой.

Оборотную фотографию подвёл к свету. Под тканью штамп почти стёрся; увеличил, прочёл по буквам: Л-КБ. Синеватый оттиск рядом с обрывком чека. Дату проверил отдельно, вчерашняя. Под ней круглая сумма, слишком большая для бутылочного ящика. Придётся узнать, что хранили за такую плату, не принять вывеску за содержимое.

Л-КБ переписал в тетрадь. Ломбард, кредитное бюро, камера хранения — пока три варианта. Оставил место для ответа, положил запись рядом с временным пропуском в совет. Часы показали три ночи. В базу можно войти сейчас, только каждый запрос останется в логе. С адресом ещё не закончил; звать Штерного следом за собой случайными кликами не хочу. Проверю один конкретный склад, затем решу, что спрашивать дальше.

К утру снимки уже разложил возле терминала. За окном гудели грузовики, а я печатал адрес левой, прижав фиксатор к животу. В защищённой сети Реестра нашёл склад вторсырья: владелица Мила Ганичева. Лахтин остался в архиве прежним арендатором, его строку после смены не убрали. Проверил претензии: бюджетных нет, налоговые задолженности погашены. Сигнализация у независимого подрядчика, не в гильдейской сети. Палец оставил над этой строкой. Допуском дверь не открою, а лишний запрос уже останется в логе. Сначала пойду посмотреть, кого Ганичева впускает сама.

Я оделся просто: джинсы, тёмная куртка, кепка козырьком вниз. Пика осталась дома: разобранная на три секции и спрятанная в тайнике под полом — тащить её в гражданский район было бы верхом идиотизма. Усилитель слуха висел на шее, скрытый под воротником. Слух работал лучше глаз.

До промзоны добрался на маршрутке. Вышел у забора из рифлёного железа. Дом стоял на углу двух пустырей. Двухэтажная кирпичная коробка с вывеской «Приём вторичного сырья». Над входом — камера наблюдения, объектив которой смотрел прямо на меня. В объективе отражалось небо; что именно получится на записи, мне никто не показал. Я знал это правило рынка: если ты не хочешь светить лицо, ты должен стать частью толпы. Или шумом.

Вдоль фасада пошёл вместе с молодчиками в ярких куртках. Ругались, пинали пустые банки; я опустил козырёк, смотрел в телефон, как один из их компании. У камеры голову не поднял. На записи останусь рядом с ними, не пропаду от такой уловки совсем. Поэтому кофейню выбрал напротив: оттуда посмотрю вход без второго прохода под объективом.

Через улицу дошёл до кофейни напротив. Пластиковые стулья, горелое зерно; парень с пирсингом поднял глаза, задержал стакан под струёй. Я смотрел на воду: меня узнал с ролика про Марата. Кепкой от этого взгляда уже не спрячешься. Деньги положу на видное место, пусть разговор начнётся с кофе, не со съёмки моего лица на телефон.

— Ты... тот самый? — Бариста убрал стакан из-под струи, наклонился ко мне, оглядываясь на других клиентов. — Из новостей. Инструктор сам сдох, да?

— Он упал. — Я поставил деньги у кофемашины. — Гравитация вещь упрямая. Кофе сделаешь?

— Да, я... слушай, там говорят, ты теперь главный у низких рангов? Тебе правда можно всё? — Он потянулся за чашкой, но завис над стопкой, дожидаясь ответа.

Я усмехнулся, придвинул уже лежавшую купюру ближе к кассе.

— Можно то, за что платят наличными. Кофе с молоком, без сахара. И не снимай меня на телефон, сторис с моим лицом привлекает налоговую.

Бариста отвернулся к машине, я сел у окна. Дверь склада видна без поворота головы. Рука под фиксатором зудела; левую завёл под край куртки, отвёл ткань от пластика. Фиксацию не трогал. Начну чесать при всех — покажу, как скован. Переждал с ладонью у груди, затем положил её на стол. Клиентов считать удобнее, когда не нужно каждую минуту поправлять рукав.

Через час уже мог отличить клиента от прохожего. В дверь не тащили холодильники, приносили лотки с флешками, схемами, кусками кожи с чертежами. Смотрел, как приёмщик возвращает пустой лоток: значит, принимают то, что на нём лежало. Ломбард наводчиков. Схемы разломов, точки прорыва, маршруты патрулей — вот за чем приходят сюда с деньгами. Мне надо попасть в тот же круг, иначе оригинал так и останется за внутренней дверью.

Я вышел из кофейни и направился к входу. Нужно было проверить реакцию приёмщика. Легенда была проста: я хочу сдать товар. В кармане лежала ампула со старым остатком стимулятора — половина, оставшаяся после предыдущего приёма. Ни в «Обжарке», ни по дороге она не потратилась. Препарат Железки перед «Подземкой» давно кончился; эту ампулу я с ним не смешивал. Здесь мне нужно было получить первый вопрос приёмщика, а не отдать резерв за любую цену.

Приёмщик в толстых очках посмотрел на меня, на фиксатор, снова на стойку. Про руку не спросил, уже хорошо. У пустого лотка достал ампулу левой. Из-за внутренней двери пахло плесенью и озоном; туда меня не зовут. Пока узнаю правило за стойкой, не полезу искать проход без рекомендации.

— Что принесли? — Приёмщик сдвинул пустой лоток ко мне и положил пальцы на край.

— Стимулятор. — Я положил полупустую ампулу на стойку. — Остаток дозы. Рабочий. Берёте?

Приёмщик поднял ампулу к фонарику. Я следил за половиной жидкости, ждал, когда вернёт: резерв не подарю даже ради разговора. Положил обратно, потянулся убрать лоток. Теперь услышать, чем мой товар не годится этому дому.

— Мы не берём химию, — он убрал лоток со стойки. — Только наводку. Или по рекомендации.

— Рекомендацию? — я оставил ампулу на краю стойки. — От кого?

— От действующих наводчиков. Чужих не пускаем. Правила дома. — Он коснулся кнопки рядом с кассой; за внутренней дверью кто-то посмотрел на нас через стекло.

Ампулу забрал левой, прежде чем спросить что-то ещё. У прайс-листа задержался: цена в единицах тактической значимости, не в рублях. За C-схему больше годового жалования D-рейдера. До оригинала даже цены нет, только «Венец витрины», обсуждается лично. Вот почему остаток стимулятора ему не нужен. Убрал резерв в карман, запомнил эту категорию: о ней и придётся говорить с хозяйкой, когда получу рекомендацию.

У двери ещё раз посмотрел на приёмщика. Он потянул блокнот к себе. Что записал, мне из прохода уже не видно; потный висок и фиксатор показать успел. На втором визите случайным прохожим не прикинусь. Ампулу убрал глубже в карман, отпустил ручку и вышел, не пытаясь посмотреть через его плечо в записи.

Обойдя дом, задержался за ржавой сеткой у мусорного бака. Грузчики тащили деревянные ящики в фургон; на боках прочёл звезду и щит «Авроры». Пока есть только гильдейская тара, не признание владельца груза. Но бумага из Викторова кармана привела к этому же дому. Теперь сниму маркировку, попробую потом найти накладную, а не уйду с одним рассказом про подозрительную дверь.

Телефон поднял левой из-за бака, сделал три кадра. Козырёк не поднимал, проверил снимки у себя под курткой. Смазались, звезда и щит читаются, номера тоже можно увеличить. По ним искать накладные, не угадывать, что внутри ящика. Ещё снял угол за контейнерами: поддоны у забора, верхний почти достигает поперечной балки. Этим местом выйду, если на главную дверь рассчитывать уже не придётся.

До вечера ещё дважды прошёл мимо склада: увидел смену приёмщика и передачу поста. Вернувшись домой, я закрыл дверь на все замки. Разложил фотографии на столе. Объект изучен. График смен: приёмщик работает до шести, охрана меняется в восемь. Сигнализация привязана к генератору на крыше. Чёрный ход используется для загрузки крупных партий. Вход свободен только по рекомендации.

Фотографии разложил по порядку: вход, смена, чёрный ход. Один я туда не ворвусь за картой. Даже до ячейки сначала надо пройти проверку, а на меня уже посмотрел приёмщик. Нужен тот, чью метку и рекомендацию здесь принимают. Номер есть. Теперь найду человека, который сумеет провести к этому номеру, не объявляя всем у входа, за чем пришёл.

Снимок под ультрафиолетом открыл рядом с обычным. У Гредина номер выступил под «Л-КБ»; увеличил оба, сверил семёрки. Л-КБ-77. Рядом Катина запись «Зерно-7». Номер места и слово для двери. В тетради оставил их на разных строках, чтобы в тесном коридоре не искать ячейку по паролю. Сначала проверю само слово.

Семьдесят седьмую ячейку обвёл. За хранение топосъёмки «Восьмого участка» Виктор платил именно здесь; назначение платежа перечитал ещё раз. Если оригинал не переложили, нужна эта дверца, не любая дорогая схема на витрине. Начну с номера и посмотрю, кто распоряжается остальными листами.

Правую в фиксаторе оставил на коленях. На пластине красное «1/12», первая из двенадцати недель адаптации каналов. Кости от цифры быстрее не срослись, врач снимать пластик не разрешал. Левой с мозолями от пики перевернул снимок к адресу. Так и работать, одной. Ждать заживления нельзя: пропавшую бумагу могли заметить, а я даже не дошёл до ячейки.

В тетради возле номера оставил место для имени проводника. Картограф должен читать схемы, а не просто знать дверь. Вспомнил разговоры из первой жизни: Толик Резвых, хорошие съёмки, плохие запои после предательства группы. Если всё ещё должен этому месту, его долг можно закрыть. Только сначала надо найти самого Толика, услышать, осталось ли у него право поручительства.

Запись закончил на фамилии Резвых и положил ручку. Левая устала от терминала, но до кузни добраться смогу. Адрес есть, номер тоже. Тихона спрошу осторожно, под правку пики: в его мастерской имя картографа прозвучит естественнее, чем мой вопрос приёмщику, кого он согласен пустить за дверь.

Тихон у наковальни голову не поднял. Я дождался паузы между ударами, поставил чехол на верстак и начал вынимать секции левой. Перегретое железо, уголь — в первой жизни столько раз с этим запахом ждал правки своего оружия, что спокойно мог ждать ещё минуту. Здесь пика моя. После фиксатора хват другой, отдавать её на прежний баланс нельзя. Сначала скажу про левую, потом послушаю, что в мастерской говорят о Резвых.

— Баланс пики, — сказал я, кладя на верстак трёхсекционную пику. — На короткой сборке центр тяжести уходит назад. Проверь под левый хват. Правую пока не трогаем.

Тихон молча взял палку, повертел, прищурился. Не спросил, откуда у «серого» новичка такая наглость. Просто кивнул одному из своих учеников: — Займись.

У стены с фартуками дождался правки. Молотку не мешал, разговоры слушал через паузы между ударами. В мастерскую приходили и гильдейские с бейджами, и те, кто приносил медные слитки из разломов. Кто-нибудь здесь видел Резвых недавно. Главное, не начать расспрашивать так, чтобы всё помещение запомнило: Пырьев ищет поручителя к складу.

— ...говорят, Резвых совсем запил. В «Трёх фонарях» ночует. — Ученик у двери стряхнул стружку с рукава, потянулся за своим стаканом. — А чего ему делать? Схему его украли, по ней группу положили под завязку. Кто ж теперь к нему за картой пойдёт? — Второй дёрнул застрявший фартук с гвоздя. — Ломбард ему хвост отрезал. Месячный залог не внёс. Теперь он там никто, даже поручителем не может быть. — Первый поставил стакан, придержал товарищу фартук, чтобы не порвал.

На «месячный залог» повернул голову к ученикам, потом снова к верстаку. Резвых и правда связан с нужным ломбардом, только поручительства сейчас нет. Закрыть долг ещё могу, заставить человека провести меня одним знанием фамилии — нет. Значит, в «Трёх фонарях» поговорю сначала о его условии. Тихон вернул пику, дал проверить короткую сборку на ладони. Назад больше не тянуло. Я расплатился за правку, убрал секции в чехол и понёс к бару. За работу Тихон брал деньги сразу; за его разговоры я расплатился тем, что не мешал молотку. «Три фонаря» находились на границе промзоны, в районе старых складов. Название оправдывало себя буквально: три тусклых лампы над входом, мигающие с ритмом умирающего сердца. Внутри было темно, дымно и пахло дешевым табаком и мокрой шерстью. Публика собралась соответствующая — рейдеры среднего звена, те, кто уже не рвался в первые ряды, но ещё не списан в расход окончательно. Они сидели кучками, играли в карты, пили пиво из пластиковых стаканчиков.

Толика нашёл у стойки по бутылке и пустому стакану. Сидел спиной к залу, голова опущена. Лет сорок семь, а морщины и красные глаза делали старше; ладонь на стакане мелко дрожала. Я подождал, нальёт ли сам, но он только держал стекло. Без разговора с ним теперь не уйду. Прежде чем назвать фамилию, решил заказать минералку: мне за этим столом сегодня пить нельзя.

К стойке подошёл левым боком, локоть положил возле пустого места, заказал минералку. Бармен покосился на фиксатор, на чехол за спиной. На его предплечье выцветшая татуировка «Авроры»; спрашивать про неё не стал. Дождался своей бутылки и только тогда повернулся к Толику: влезать сюда с вопросом о долгах через чужое плечо не буду.

— Резвых. — Я поставил минералку на стойку возле его локтя, подвинул бутылку, чтобы не уронил.

На фамилию Толик вздрогнул, повернул ко мне мутные глаза. Меня не знал; я ждал вопроса и не полез объяснять всё сразу. Пусть сперва услышит, что пришли к картографу Резвых, а не к пьянице за стойкой, которому можно заказать ещё стакан и забыть.

— Ты кто? — Он прижал свой стакан к стойке, удерживая дрожащими пальцами.

— Человек, которому нужна карта. И рекомендация. — Я убрал левую ладонь с края стойки, оставил бутылку у него, но не отступил.

Толик скривился. — Рекомендацию дают живым. А я должен ломбарду месячный залог. Меня туда не пускают дальше порога. Даже если ты дьявол, ты пройдёшь мимо меня как мимо мебели.

Он отвернулся и потянулся к бутылке. Я не стал настаивать. Вместо этого я достал купюры — наличные со счёта после независимых продаж трофеев — и положил их на стойку перед барменом.

— Заполните его стакан. И второй. И третий. До утра. — Я прижал деньги к стойке бутылкой минералки, чтобы бармену пришлось забрать их, прежде чем наливать.

Бармен хмыкнул, посмотрел на деньги, потом на Толика. — Твой клиент?

— Мой должник, — ответил я и развернулся, направляясь к выходу.

После третьего шага у двери захотелось обернуться. Толик ещё не позвал; деньги остались у бармена, я показал ему возможность выпить до утра и уходил. Не проверяй каждую секунду, купился ли. Пусть сам решит, стоит ли этот оплаченный вечер разговора с человеком, которому нужна его работа.

— Эй! Пацан! — Толик сполз со стула, задел коленом стойку; бутылку поймал бармен.

У двери остановился на его голос, обратно сразу не пошёл. Толик отставил стакан, выбрался между столами. Пусть дойдёт и скажет мне, чего хочет, не окликает из-за бесплатной водки через весь зал. — Ты че это делаешь? Хочешь купить моё время?

— Хочу купить твоё внимание, — сказал я, разворачиваясь.

Толик стоял посреди зала, покачиваясь. Вышибала у выхода сделал шаг навстречу, блокируя проход. — Чужие правила, брат. С оружием не ходят. Сдай пику в шкафчик. Номерок сохрани.

Чехол снял левой, придержал у края шкафчика, выложил три секции. Закрыл ячейку, номерок сунул отдельно в левый карман: на выходе оружие заберу, не оставлю здесь за разговором. Вышибала освободил проход обратно. По ремню за спиной больше ничего не тянуло, и от этого захотелось проверить ещё раз, заперт ли шкафчик. Проверил взглядом, пошёл за Толиком без пики.

Толик смотрел на меня с ненавистью и надеждой одновременно. — Ты богатый. Зачем тебе пьяный картограф?

— Потому что лучшие карты рисуют те, кто знает, где гибнут люди.

Носком отвёл стул у дальнего столика. Толик не сразу пошёл за мной; оставил место, за рукав не тянул. От стойки в этот разговор перейдёт сам, иначе на поручительство получу ещё один крик, не реквизиты.

Сели друг напротив друга. Минералку придвинул к Толику, подождал, пока поставит водку. Не собираюсь спорить, кто лучше живёт. Нужно услышать условие, показать, что за нужную работу готов платить напрямую, не обещанием почтительного разговора.

— Деньги вперёд, — Толик загородил стаканом место между нами. — Я не буду работать за обещания. Я уже работал. Пообещали безопасность, а группа легла под «Слюной» в первом же тоннеле.

— У тебя есть долг ломбарду? — Я придвинул минералку в сторону, освободив место для его телефона.

Толик замер. Стакан дрогнул в его руке. — Откуда ты знаешь?

— Знаю, что тебя не пустят внутрь. И знаю, что я могу закрыть этот долг прямо сейчас. Но не тебе.

Я достал свой телефон, открыл перевод, оставил поле реквизитов пустым.

— Что значит «не мне»? — голос Толика сорвался на визг. Он вскочил, стул заскрежетал по полу. Несколько посетителей обернулись. — Ты хочешь меня купить? Как вещь? Как... инструмент?

Минералку поднёс ко рту, пока он кричал. Про достоинство, про человека, которого нельзя купить как инструмент. Посетители уже повернулись к нашему столу; я не отвечал громче него. На экране пустые реквизиты, платежа ещё нет. Пока он сам их не назовёт, его долг я не закрою. Это и хотел дать ему договорить, не спорить за право орать.

Когда Толик сел, пустое поле перевода сменил фотографией чёрного хода. Ящики со звездой и щитом, люди у фургона. Экран положил так, чтобы не наклонялся через стакан. Старую историю про украденную схему я слышал; эти ящики стояли у склада сейчас. Пусть маркировку прочтёт сам.

— Это твой груз? — Я приблизил звезду и щит на ящике, остановил пальцы.

Толик задержал взгляд на звезде и щите. К бутылке не тянулся. Телефон придержал от его стакана, не убрал снимок после узнавания. Теперь пусть спросит про груз, не опять про покупку человека. — Откуда у тебя это?

— Это продаётся. Прямо сейчас. Через ломбард. Схема «Восьмого участка», которую ты снимал пять лет назад, лежит там как витрина. А рядом — твои мёртвые ребята. Их имена всплывают каждый раз, когда кто-то покупает доступ к этому горизонту.

Я провёл пальцем от его отражения в экране к значку на ящике.

— Ты снимал, они продают. Я хочу читать твою работу у тебя, а не покупать её у них.

Толик медленно поднял глаза на меня. — Ты хочешь знать, кто их продаёт.

— Я хочу, чтобы ты ввёл меня внутрь. Под свою метку. Я закрою долг, и ты станешь моим поручителем. Формально. Для системы. — Я повернул к нему пустое поле перевода.

— Метка ставится на кожу клиента, — Толик подтянул рукав, показав свой рисунок. — Если тебя раскусят, они срежут метку вместе с кожей. Тебя убьют. Или покалечат так, что ты не сможешь держать пику.