Принц Тьмы

Тишина в башне сгустилась, стала осязаемой. Далекий шум замка затих. Лориан видел перед собой не старика-чародея, а воплощение древней, неподкупной воли. Он видел хрупкий образ Элис – ее большие, испуганные глаза, ее доверчивую улыбку, когда она приходила к нему смотреть на цветы. Он видел тронный зал, отца в его броне, Валтара с его жестокостью. И он видел бездну, в которую толкали его сестру.

Он не колебался. Не было выбора. Не было времени на сомнения. Он выпрямился во весь рост, и в его серо-голубых глазах, обычно меланхоличных, загорелся огонь, унаследованный не от Малкора, а от Сильваны Ночной Тени – огонь тихой, но несгибаемой решимости.

— Клянусь, — прозвучало тихо, но с такой силой, что эхо отозвалось среди стеллажей. — Клянусь своей кровью, памятью моей матери и камнями этого замка. Я буду с Элис. Я защищу ее. От Вальтрана, от отца, от целого мира, если понадобится. Я не оставлю ее. Никогда.

Мастер Элмонд долго смотрел на него. Потом медленно, с неожиданной для его возраста грацией, опустился на одно колено перед принцем. Не в знак подчинения. В знак признания клятвы.

— Тогда, принц Лориан, — сказал он, поднимая голову, и в его серебристых глазах светилось нечто древнее и мудрое, — мы начинаем. Ибо времени у нас, как и у твоего отца, в обрез. Ибо твоя сестра ждет. Ибо Аурины уже у ворот.

Часть VI: Прах и Сияние, Тени и Шелк

1. Тропа Костей и Шепот Теней

Спустя несколько часов после клятвы в башне Элмонда Лориан фон Моргенштерн стоял у чугунных ворот Старого Кладбища. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в грязно-багровые тона, которые казались зловещим предзнаменованием. Воздух здесь был другим – тяжелым, пропитанным запахом сырой земли, тлена и… тишиной. Не мирной, а подавленной . Как будто сама земля затаила дыхание. За воротами, среди накренившихся, покрытых лишайником надгробий и склепов, царил мрак, уже не рассеиваемый угасающим светом. Путь к убежищу Малахая Тенепевца лежал через самое сердце этого царства мертвых.

Честь и долг горели в груди Лориана углями, подогретыми клятвой Элис и отчаянной нуждой в музыке для ауринов. Но страх – холодный, липкий, древний страх перед неизвестным, перед тем, что шевелится под землей и за спиной – сковывал ноги тяжелее отцовской брони. Ему мерещились бледные огоньки в глубине аллей, шелест, не похожий на ветер, скрип камня, будто гробница приоткрывается. Каждый шаг по скрипучей гравийной дорожке отдавался гулко в его черепе. Это безумие. Договор с некромантом? Призвать призраков? Но образ Элис, маленькой и беззащитной, и вид разгневанных ауринов, чья магия могла стереть Вечную Тень с лица земли, гнали его вперед. Честь и долг оказались сильнее страха. Сильнее, но не отменили его. Он шел, сжимая в кармане плаща рукоять "Шепота Рассвета", каждый нерв натянут как струна.

2. Песня Камня и Возрождение Ткани

Тем временем в Гостевом Флигеле Замка Вечной Тени царила непривычная тишина. Мастер Элмонд, выдворив всех рабочих, наперсниц и даже вечно суетливого Брендона с его блокнотом, стоял посреди главной галереи. Он был один. Но его одиночество было наполнено могучей, тихой силой.

Старый чародей поднял руки. Не в драматическом жесте мага, собирающего громы, а плавно, как дирижер, начинающий симфонию. Сначала ничего не происходило. Потом… воздух заколебался. Невидимые волны пошли от Элмонда, касаясь стен, пола, потолка. Они не разрушали, а ощупывали , вспоминали . И камень откликался. Глухой треск – не обвала, а… затягивания трещин. Песчаник и базальт, столетиями коптившиеся копотью и покрытые плесенью, начали очищаться . Не вода смывала грязь, а сама материя стряхивала с себя вековые наслоения, обнажая первозданную фактуру, теплую и живую под магическим воздействием. Плесень съеживалась и исчезала, как проклятая. Прогнившие балки затягивались новой, светлой древесиной, прораставшей прямо из старой, как живое дерево. Обрушенные фрагменты сводов не восстанавливались полностью, но их края сглаживались, покрываясь резьбой, напоминающей сплетение корней и ветвей, создавая иллюзию древних, но цельных руин, заботливо сохраненных. Пыль улеглась, уступив место чистому запаху камня, дерева и… озоном, как после грозы. Магия Элмонда была не взрывной силой Малкора, а терпеливым искусством реставратора, диалогом с самой сутью материала, напоминанием о былой форме и силе. Это было созидание высшего порядка – тихое, глубокое, преобразующее. За ночь флигель не стал дворцом, но он обрел достоинство вековой крепости, очищенной от скверны забвения.

Элмонд, казалось, не устал, но глубина сосредоточенности на его лице говорила о колоссальной затрате сил. Он вышел в соседний зал, где Серафина, Вивиан и Моргана, изгнанные ранее, с трепетом и любопытством разбирали привезенные Тероном рулоны тканей – глубокого синего бархата, изумрудного шелка, бордового дамаска.

— Мастер… — начала было Серафина, пораженная чистотой воздуха и изменившейся атмосферой.

Элмонд лишь подошел к столу, где лежал отрез синего бархата. Он положил на него ладонь. Не произнося слов, он вдохнул в ткань. Бархат замерцал, как глубина ночного неба, усыпанного звездами. Шелк заиграл внутренним изумрудным светом, будто подсвеченный изнутри. Дамаск приобрел не просто цвет, а глубину , переливы, словно старая, благородная кровь. Девушки ахнули, не в силах отвести взгляд. Это был не грубый гламур, а благородное сияние, аура роскоши и старины, вплетенная в саму нить.

— Работайте, — просто сказал Элмонд, его голос звучал чуть глуше. — Ткань запомнила блеск. Пусть ваши иглы лишь направят его.

Затем его серебристый взгляд упал на Лиама Фроста, который робко ждал в углу, окруженный кипами найденных им пожелтевших планов флигеля.

— Юноша, с вами. — Элмонд кивнул Лиаму. — Нам нужны книги. И я знаю, где их взять. Идемте. — Он не объяснял, куда. Но авторитет старика был непререкаем. Лиам, бледный, но подобравший свои бумаги, поспешил за уходящим магом, оставив девушек среди сияющих тканей.

3. Пляска Теней в Сумерках

Лориан углубился в лабиринт склепов. Сумерки сгущались, превращаясь в настоящую ночь. Факел, который он нес, отбрасывал прыгающие, нервозные тени, которые казались живее, чем он сам. И тогда они пришли.

Сначала – шепот. Множество голосов, сливающихся в невнятный, леденящий душу гул. Потом – движение. Из-за массивного надгробия выплыла полупрозрачная фигура в истлевшем воинском плаще, с пустыми глазницами, светящимися тусклым болотным огоньком. За ней – еще одна, в лохмотьях, что могло быть платьем, с неестественно вывернутой шеей. И еще. Они не шли – скользили по земле, не касаясь ее. Их руки, больше похожие на когтистые тени, протягивались к Лориану. Шепот стал отчетливее: " Живой... Кровь... Боль... "

Сердце Лориана бешено заколотилось. Инстинкт кричал: бежать! Или драться! Но драться с призраками стилетом? Безумие. И бежать напрямую – значило навести их прямо к убежищу Малахая, что могло сорвать все. Вспышка холодной ясности пронзила страх. Скрытность. Маневр.

Он не побежал. Он растворился . Рывком погасив факел о мокрый камень, он прижался спиной к холодной стене склепа. Его дыхание стало бесшумным, движения – плавными, как у змеи в траве. Он слился с глубокой тенью ниши. Нежить, лишившись яркой цели, замедлила движение. Их светящиеся глазницы метались туда-сюда. " Где?.. Исчез... " – зашипело в воздухе.

Лориан не стал ждать. Он двинулся вдоль стены склепа, используя каждый выступ, каждую статую, каждую надгробную плиту как укрытие. Его ноги находили твердую почву среди кочек и корней беззвучно. Он чувствовал холодное дыхание духов, скользящее по его шее, но не оборачивался. Один из призраков, казалось, почуял его – повернулся, его теневая рука протянулась к темноте, где притаился Лориан. Принц замер. Не дыша. Стал частью камня, тени, ночи. Дух замешкался, его внимание привлек шорох (настоящий или мнимый?) справа. Лориан использовал этот миг. Он метнулся не вперед, а вбок , в узкий проход между двумя склепами, заваленный буреломом. Он не бежал по нему, а буквально прополз, как тень. Духи, увлеченные ложным следом или шумом, устремились в другую сторону, их жалобный, злобный шепот удалялся.

Лориан выбрался из бурелома, его одежда была в паутине и земле, но он был цел. Он не вступил в бой. Он перехитрил смерть. Оглядевшись в почти полной темноте, он увидел тусклый, мерцающий желтоватым светом фонарь у подножия самого большого, полуразрушенного мавзолея. Вход в него, черный провал, казался пастью. Но Лориан знал – это и был вход к Малахаю Тенепевцу. Он сделал глубокий вдох, стряхнул с себя паутину страха и остатки сомнений, и шагнул к черному провалу. За ним осталась пляска обманутых теней в кладбищенских сумерках. Впереди ждал разговор с Повелителем Эха.

Часть VII: Тень Приказа и Искра Бессмертия

Черный провал мавзолея поглотил Лориана. Воздух внутри был ледяным, тяжелым, пропитанным запахом сырой земли, старой кости и... озона, как после разряда молнии. Каменные ступени вели вниз, в кромешную тьму, нарушаемую лишь мерцающим желтоватым светом, лившимся из глубины. Каждый шаг отдавался гулким эхом, будто склеп дышал. Лориан шел, не останавливаясь, стиснув зубы. Страх не исчез, он сжался в холодный комок в животе, но был оттеснен яростной решимостью и новой, незнакомой ролью, которую он принял на себя: не просителя, но принца Вечной Тени, несущего волю своего отца. Пусть даже это и было всего лишь маской.

Внизу открылось помещение, не подземелье в привычном смысле, а нечто среднее между лабораторией и гробницей. Каменные столы, заваленные странными приборами из черного металла и хрусталя, фолиантами в кожах, похожих на человеческую, и склянками с мутными жидкостями. Стены были испещрены сложными, мерцающими слабым светом геометрическими символами. В центре, под висящим с потолка желтым фонарем, сидел на простом каменном стуле Малахай Тенепевец.

Он не был скелетом в робах. Это был живой человек, но казалось, сама смерть легла на него тяжелым отпечатком. Худой до истощения, кожа землистого оттенка, плотно обтягивающая кости. Глубоко посаженные глаза горели неестественно ярким, лихорадочным желтым светом. Черные, жидкие волосы спадали на плечи. Он был облачен в простые одежды темного цвета, не отличимые от теней. Его длинные пальцы с синеватыми ногтями перебирали черную костяную фигурку, похожую на крошечный череп.

— Принц Лориан фон Моргенштерн, — голос Малахая был неожиданно мягким, шелестящим, как сухие листья под ногами, но в нем чувствовалась стальная нить. Он не поднялся. Его желтые глаза впились в Лориана, будто рентгеном просвечивая его душу. — Старый Элмонд предупредил о твоем визите. Хотя… — уголок его тонких губ дрогнул в подобии усмешки, — …предупреждение было излишним. Твои шаги по кладбищу звучали как барабанная дробь для тех, кто умеет слушать тишину. И твоя… решимость. Она пахнет свежей кровью и старым страхом. Зачем пришел, дитя Тьмы и Света?

Лориан остановился в шаге от круга света фонаря. Он выпрямился, отбросив остатки робости. В его серо-голубых глазах, обычно меланхоличных, загорелся холодный огонь власти – не отцовской жестокости, а ледяной, безжалостной необходимости. Он не просил. Он диктовал.

— Малахай Тенепевец, — его голос прозвучал четко, звонко, заполняя склеп, перекрывая шепот теней за стенами. — К Замку Вечной Тени приближается посольство Ауринов. Златокрылых. Ты знаешь, что это значит.

Некромант медленно кивнул, не отрывая горящего взгляда.

— Знаю. Сила древняя. Гордая. Скупая на милость.

— Для приема нужна музыка, — продолжил Лориан, не позволяя вставить слово. — Не марши караула. Не пьяные застольные песни. Музыка, достойная эльфийского слуха. Изысканная. Безупречная. Завтра. — Он сделал паузу, подчеркивая невозможность сроков. — Элмонд сказал, ты можешь дать это. Призвать эхо душ музыкантов, что нашли покой на этой земле. Пусть сыграют. Пусть впечатлят.

Малахай замер. Его пальцы сжали костяную фигурку так, что та затрещала.

— Элмонд любит раздавать чужие возможности, — прошипел он, но без злобы, скорее с горькой иронией. — Да, могу. Эхо таланта… оно не гаснет. Его можно… озвучить. Облечь в видимость. Но это не фокус для ярмарки, принц. Это глубокое вторжение в Покров. Это требует силы. Знания. И… платы. Не золотом. — Его желтые глаза сузились. — Элмонд, я полагаю, предложил тебе обратиться ко мне, но не сказал, чем я захочу вознаградить себя за такой… спектакль?

Лориан не моргнул.

— Назови свою цену. Если она в пределах разумного и не угрожает Вечной Тени.

Малахай рассмеялся. Звук был сухим, как треск ломающихся костей.

— Разумное? Угрожает? О, юный принц, ты еще так наивен в играх силы. Моя цена… это страховка. — Он поднялся со стула. Его фигура, казавшаяся хрупкой, вдруг обрела зловещую внушительность. Тени в углах склепа зашевелились, сгустились. — Я вижу дальше, чем думаешь. Я слышу шепот судьбы, что витает вокруг твоего отца. Как песок, утекающий в бездонный час. Двести лет… почти истекли, да? — Его взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым. Лориан почувствовал, как кровь стынет в жилах. Он знает. Знает о договоре! — Когда демоны придут за своим должником… что станет с его королевством? С его… наследниками? Хаос. Пожирающий хаос. А я… я не желаю быть растерзанным в этом хаосе.

Он сделал шаг вперед, выходя в круг света. Его бледная рука с синеватыми ногтями протянулась к Лориану, ладонью вверх. На ладони ничего не было, но воздух над ней заколебался, сгустившись в крошечное, пульсирующее черное пламя. Оно не светило, а поглощало свет вокруг себя.

— Моя цена – это ты, Лориан. Вернее… частица тебя. Искра моей силы. Моей сущности. — Голос Малахая стал заклинающим, гипнотическим. — Я передам ее тебе. Не для того, чтобы сделать тебя некромантом. Нет. Ты носишь в себе иной дар – дар жизни. Это будет… симбиоз. Тень и Рост. Но главное – связь. Клятва души. — Он наклонился чуть ближе, его дыхание пахло холодом могилы и озоном. — Если падет твой отец, и хаос придет за мной… я найду убежище. В тебе. Моя сущность, мои знания, мое я … перейдут по этой нити. Я стану… пассажиром в твоей душе. Тихим эхом. Советчиком во тьме. Ценой за музыку для эльфов будет твое согласие стать… ковчегом для меня на случай бури. Моим учеником не по желанию, а по необходимости бессмертия.

Лориан отшатнулся. Ужас, чистый и первобытный, охватил его. Разделить свою душу? Допустить этого… существа внутрь себя? Стать сосудом для некроманта? Это было хуже смерти. Это было осквернением всего, что в нем было светлого от матери.

— Это безумие! — вырвалось у него. — Ты предлагаешь мне стать твоим рабом? Твоим пристанищем?!

— Не рабом, — поправил Малахай, и в его голосе впервые прозвучала странная нота… усталости? — Учеником. Носителем. Цепью, связывающей меня с этим миром, когда мое тело станет прахом. А твоя душа… — его желтые глаза скользнули по лицу Лориана, — …она крепка. И странно… чиста для Моргенштерна. Она выдержит. И кто знает? Мои знания могут однажды спасти тебя. Или ту девочку… Элис. — Он произнес имя почти нежно, и это звучало жутковато.

Мысли Лориана метались. Образ Элис, маленькой и беззащитной, которую он поклялся защитить. Образ ауринов, чье недовольство могло обрушить все. Музыка была ключом. Ключом к иллюзии, к отсрочке, к возможности выполнить клятву Элмонду. Без нее – провал. Провал означал гнев отца, возможно, кару, и потерю шанса быть рядом с Элис.

Он посмотрел на черное пламя над ладонью некроманта. Оно пульсировало, как живое сердце тьмы. Это была цена. Цена за защиту сестры. Цена за шанс. И цена, которая могла связать его с этой тьмой навсегда.

Лориан закрыл глаза. Он увидел не кладбище и не склеп. Он увидел балкон с луноцветами. Увидел Элис, смеющуюся над каким-то цветком. Увидел клятву, данную Элмонду. Он сделал шаг вперед. Его рука дрожала, но он поднял ее, не к стилету, а к протянутой ладони Малахая. Он не смотрел на черное пламя. Он смотрел в желтые, горящие глаза некроманта.

— Делай, — сказал он, и его голос был тихим, но стальным. — Но знай, Тенепевец. Если твое "эхо" когда-нибудь попытается подчинить мою волю, причинить вред мне или Элис… я найду способ изгнать тебя в самую глухую бездну. Даже если мне придется сжечь свою душу дотла. Музыка должна быть безупречной. Завтра. На рассвете.

Малахай Тенепевец улыбнулся. Это было страшное зрелище – его кожа натянулась на черепе.

— Договорились, принц-ковчег, — прошелестел он. Его рука с черным пламенем резко двинулась вперед, не к руке Лориана, а прямо к его груди, к сердцу. — Прими искру Тени. И помни… ученичество начинается с доверия. Или с отчаяния.

Черное пламя коснулось груди Лориана. Не было боли. Был леденящий холод, пронзивший плоть и кость, ударивший прямо в сердце, а затем расползающийся по жилам, как черная паутина. Лориан вскрикнул от шока, от ощущения чужеродного, древнего и бесконечно холодного присутствия, впущенного внутрь. Мир на миг померк. Когда зрение вернулось, Малахай стоял на прежнем месте, черное пламя исчезло. На груди Лориана не было следа, но внутри… внутри что-то изменилось. Появился тихий, ледяной уголок. И шепот, едва различимый, как далекий ветер в подземелье: " Договор заключен... "

Лориан тяжело дышал, опираясь о холодный каменный стол. Он чувствовал слабость и… странную пустоту там, где только что был ужас. Цена была заплачена. Музыка будет. Теперь ему нужно было держаться. Ради Элис. Ради клятвы. И ради того, чтобы однажды не стать вечным пристанищем для Повелителя Эха. Игра вступила в новую, смертельно опасную фазу.

Часть VIII: Свет, Вторгающийся во Тьму

Рассвет над землями Вечной Тьмы был не золотым, а грязно-серым, как пепел. Туман, вечный спутник владений Малкора, цепко держался за иссохшую землю, скрывая корявые пни мертвых лесов и унылые холмы. Но в этот день серость была разорвана. С запада, по Дороге Старых Клятв, двигалось сияние. Посольство Ауринов вступило на земли Малкора.

Их было двенадцать. Шесть мужчин, шесть женщин. Не процессия, а скорее легкая прогулка бессмертных, чьи стопы едва касались земли, но ни один тяжело вооруженный всадник не смог бы пройти за день и половину их пути. Они шли без видимой охраны, без громоздких повозок – лишь несколько изящных, быстроногих коней цвета лунного света несли легкие вьюки, но их присутствие было мощнее любой армии.

Они были воплощением вечной юности и древней мудрости. Высокие, статные, с движениями, исполненными нечеловеческой грации. Их кожа светилась здоровым, теплым загаром или была бледной, как слоновая кость, но она всегда была безупречной. Волосы – водопады золота, меди, пламени заката, лунного серебра или глубокого каштана – струились по плечам или были убраны в сложные, но легкие узлы, перевитые тончайшими нитями света. Одеяния – не броня, а шедевры тончайшего ткачества: плавные линии плащей и туник из тканей, переливающихся, как крылья драгоценных жуков, в оттенках неба, моря, весенней листвы и солнечного света. На них почти не было украшений, но те немногие – заколки в виде звезд, пояса с кристаллами чистой воды, браслеты из живых цветов – казались частью их самих, излучали мягкий внутренний свет.

Это был свет не агрессивный, а естественный, как дыхание мира. Он рассеивал туман вокруг них, заставляя чахлую траву на обочине на миг позеленеть, а мрачные камни – сбросить вековую копоть. Контраст с иссохшей, пропитанной тенью землей Вечной Тьмы был болезненным, почти кощунственным. Они шли, и мрак отступал перед ними, как живой.

Во главе шел Аэлиндор Морнэльва . Посол. Его волосы были цвета темного золота, собранные у висков серебряными зажимами, оставляли открытым высокий, благородный лоб. Глаза – глубокие, как омуты летнего леса, зеленые с золотистыми искрами – смотрели на мир с безмятежной, непроницаемой мудростью тысячелетий. Его лицо, с резкими, но гармоничными чертами, дышало спокойной силой. На нем был плащ цвета морской глубины, переходящий в бирюзу на подоле, и простая туника из белоснежного шелка.

Рядом с ним, почти танцуя, шла его спутница – Мириэль Лотанариэль . Она выглядела юной девушкой лет семнадцати – хрупкая, с лицом невинной феи, обрамленным каскадом серебристо-белых, почти светящихся волос. Ее огромные глаза цвета весеннего неба сияли детским любопытством и весельем. Она была одета в струящееся платье цвета утренней зари – розовое, золотистое, персиковое, – которое колыхалось вокруг нее, как живое облако. На ее тонкой шее висел единственный кулон – капля чистого света, застывшая в воздухе. Но в глубине этих синих глаз, если приглядеться, горели искры опыта, недоступного ни одному смертному. Ей было полторы тысячи лет. И она была женой Аэлиндора. Их связь была не узами собственности, а сплетением душ, игрой древних сердец, нашедших отклик в бесконечности.

– Смотри, Кэлэн! – Мириэль звонко рассмеялась, указывая тонким пальцем на черную, корявую ветку у дороги, где сидела единственная уцелевшая в этих землях бабочка с потрепанными крыльями тускло-синего цвета. – Даже здесь жизнь цепляется за сияние! Как трогательно!

Аэлиндор улыбнулся ей с невыразимой нежностью, в которой не было и тени снисходительности к ее «юному» виду.

– Все живое тянется к свету, Мириэль, даже если свет лишь мимолетный гость, – его голос был мягким, как шелест листьев, но несущим силу векового дуба.

Позади них, двое из шестерых воинов-магов охраны (хотя слово «охрана» было слишком грубым для их роли) шли чуть поодаль. Мужчина, Финор Аранион , с волосами цвета осеннего дуба и глазами, как расплавленное золото, и женщина, Аэрин Тиндомиэль , чьи черные, как вороново крыло, волосы были заплетены в сложную косу, а глаза сверкали аметистовым огнем. Их доспехи были легки и элегантны – скорее, украшенные узорами камзолы и поножи из гибкого, мерцающего материала, чем тяжелая броня.

– Помнишь тот жалкий городишко на границе, Аэрин? – Финор ухмыльнулся, его золотые глаза весело блеснули. – Как же он назывался? Вейденбург? Славный был барон… Фолкмар, кажется? Вечно краснел, когда ты смотрела на его сына-пажа.

Аэрин засмеялась, звук ее смеха был как звон хрустальных колокольчиков. Она легко коснулась руки Финора.

– О, Фолкмар был прелестен в своем смущении! А тот паж… милый мальчик. Искренний. Горячий. – В ее аметистовых глазах мелькнуло что-то теплое, ностальгическое, но без тени привязанности. – Три ночи поэзии у его камина… и он был счастлив, думая, что завоевал сердце вечной эльфийки. А ты, Финор? Разве не ублажал тогда дочь трактирщика? Та, что пела как соловей?

Финор махнул рукой, но улыбка не сходила с его лица.

– Ее голос был дивным даром для столь короткой жизни. Я лишь… вдохновил ее на пару новых песен. Им нужны яркие краски в их сером существовании. Мимолетные искры. Мы дарим их, они дарят нам… свежесть восприятия. И никто не страдает. – Он взглянул на Аэрин, и в их взгляде был полный, безмятежный взаимопонимание. Ревность? Для существ, видевших смену эпох, сжигавших сердца в десятках страстей и находивших новые, это понятие было так же чуждо, как страх смерти. Любовь – величайшая тайна сплетения душ. Игры тел – мимолетные радости, не оставляющие шрамов на бесконечности.

Они шли дальше, эти двенадцать лучей света, врезающихся в царство вечной тени. Их свет очищал воздух, заставлял замолкнуть шепот зловещих духов, что обычно витали над дорогой. Впереди, на мрачном холме, уже вырисовывались угрюмые башни Замка Вечной Тени. На его самой высокой смотровой площадке, невидимый для приближающихся гостей, стоял Лориан.

Он видел это сияние. Видел непринужденную грацию, древнюю мощь, скрытую под маской вечной юности. Видел контраст их света с его мрачным домом. И чувствовал ледяную искру Малахая, пульсирующую у него в груди, как черное предзнаменование. Иллюзия гостеприимства, созданная с таким трудом, начиналась. Игра в достоинство, где ставкой были его сестра, его душа и, возможно, само существование Вечной Тьмы, началась. Сияние Ауринов приближалось к порогу тьмы. И Лориан фон Моргенштерн, полуэльф, наследник демона и носитель некроманта, сделал глубокий вдох, готовясь встретить свет, который мог как ослепить, так и погубить.

Глава 3.

Часть IX: Взгляд Весны на Царство Ржавчины

го. От замка, от отца, от необходимости быть тем, кем он не был. В них читалась меланхолия, острая, как лезвие, и какая-то внутренняя чистота, совершенно не вязавшаяся с мраком Моргенштернов. Полукровка. Сын Тьмы и… кого? Кого-то светлого. Очень светлого.

Аэлиндор подошел к нему, завязывая неторопливую беседу о дороге, о видах. Я же осталась в стороне, позволив себе роскошь наблюдения. Составляла профиль. Не для отчетов. Для себя. Это был мой старый, любимый спорт. Читать души, как открытые книги.