ТАРИЯ. ПОДЛИННИК ЛЖИ

В ответ ей была лишь тишина.

Глава 2

Дверь открылась с натужным скрипом. Лиза толком не успела ничего разглядеть — в глаза бросился лишь неясный, сухощавый силуэт, возникший в проёме. Но стоило этой тёмной фигуре опустить взгляд вниз, на обледеневшее крыльцо, как из её груди вырвался глухой, испуганный выдох.

— Батюшки светы, заступники небесные! — голос взвился на высокую, дребезжащую ноту, и в нём звякнул неподдельный, живой ужас. — Это что ж за диво-то страшное? Откуда ж тебя, горемычную, принесло в такую стужу?!

Силуэт мгновенно качнулся вниз, и сухие, тонкие пальцы судорожно вцепились в плечи Лизы.

— Живая ли? Ну-ка, хватайся за меня, девонька! Живо заходи, нечего на ледяном ветру до смерти мёрзнуть!

Лиза попыталась подняться на ноги, но девичье тело наотрез отказалось подчиняться. Связки словно превратились в перетянутые ледяные струны, готовые лопнуть при малейшем движении. Тогда она кое-как поползла прямо через порог, волоча за собой чужие, непослушные конечности. Те же сухие руки снова подхватили её под мышки, пытаясь приподнять, но ноша оказалась слишком тяжелой. Раздалось натужное, свистящее дыхание. Окоченевшее, почти заледенелое девичье тело пришлось буквально волоком, пядь за пядью, втягивать в темноту холодных сенок, пока уличная створка с глухим стуком не захлопнулась сзади, отсекая леденящий лесной ветер.

Но уже в следующую секунду фигура навалилась всем телом и толкнула вторую, массивную внутреннюю дверь. На Лизу обрушилась густая, живая волна тепла, пахнущая сухими дровами, горькими травами и ещё чем-то древним — удушливым и пряным, от которого мгновенно защипало в носу. Словно пахло не просто раскалённой печью, а самой землёй в летний зной, только во много раз гуще и старше. От этого резкого температурного удара затылок Лизе мгновенно стянуло тугим обручем, а к горлу подкатил душный, панический ком — измученное тело испуганно бунтовало против внезапного спасительного жара, сжимая лёгкие в тугой спазм.

Преодоление короткого расстояния от двери до лавки превратилось в настоящую, изматывающую пытку для обеих. Незнакомка, тяжело и хрипло дыша от непривычного физического усилия, подставила Лизе свое узкое, костлявое плечо. Они неловко двинулись вперёд, шатаясь, спотыкаясь о высокий внутренний порог и едва не заваливаясь набок. Женщина судорожно цеплялась за Лизу, её пальцы больно впивались в девичью кожу, а сама Лиза волокла ноги по половицам, как плети. Кое-как, совместными неуклюжими усилиями, они наконец добрались до лавки. Лиза тут же обмякла, судорожно вцепившись пальцами в грубый край деревянного стола, потому что без этой опоры её бы немедленно опрокинуло на пол.

Изба встретила её настоящим, удушливым жаром. В самом центре помещения высилась массивная глинобитная печь, делившая пространство надвое: слева темнел широкий стол с лавками, справа — застланный шкурами топчан. Потемневшие стены были густо увешаны пучками сухих трав, а на полках глухо поблёскивали глиняные горшки. Всё вокруг дышало древним, непоколебимым порядком.

Только теперь, когда первый шок в печном тепле начал немного отступать, Лиза смогла наконец разглядеть свою спасительницу. Перед ней стояла старуха — старая, словно сама окаменелая вечность, маленькая, сухощавая, с плотно повязанным на лоб тёмным шерстяным платком и в длинной, до пола, юбке цвета мокрого мха. Лицо её изрезали глубокие, но крепкие морщины, точно кора древнего дуба, а глаза — выцветшие, остывшие, будто подёрнутые серой пеленой застарелого пепла, — смотрели неподвижно и страшно. В этом взгляде не было живого тепла, в нём застыла такая монолитная, вековая скорбь человека, пережившего самое страшное, что Лиза инстинктивно сжалась. Незнакомка долго и молча изучала гостью этим тяжёлым, пронизывающим до костей взглядом, а затем резко повернулась к ней спиной, направляясь к печи.

Лиза осталась сидеть неподвижно, не в силах оторвать замёрзшие пальцы от столешницы. Насквозь пропитавшаяся ледяной влагой рубаха намертво прилипла к коже. Чужое, непривычно хрупкое тело ходило ходуном от непрекращающейся судороги. Как только печной жар окончательно коснулся конечностей, минутное облегчение сменилось дикой, изнуряющей болью: пальцы рук и ног, щёки и уши начало невыносимо ломить и распирать, точно кровь внутри сосудов превратилась в кипяток. Кожа горела и чесалась так сильно, что Лизе хотелось содрать её ногтями, а вдоль позвоночника шла сплошная, изнуряющая дрожь, от которой всё тело судорожно скрючивало, заставляя до боли вжимать голову в плечи.

Сквозь плывущие перед глазами слёзы Лиза молча наблюдала за каждым движением старухи. Та шла неторопливо, со странной, величавой неспешностью, совершенно не вяжущейся с нищенской избой. В самом тёмном углу за печью она наклонилась перед массивным кованым сундуком, со скрипом откинула его тяжёлую крышку и запустила руки глубоко в закрома. Спустя мгновение старуха выпрямилась, удерживая сухую, пахнущую овчиной одежду, шерстяные портянки и кусок грубого, жёсткого сукна. Со всей этой охапкой в руках хозяйка дома вернулась к столу.

Грубым, лишённым всякой ложной нежности движением она подцепила Лизу за подбородок, заставляя задрать пылающее лицо к свету, внимательно оглядела побелевшие, тронутые морозными пятнами щеки. Её тяжёлый, остывший взгляд скользнул ниже — к тонкой шее, к вороту разорванной рубахи. Задержался. Мимолётная пауза длилась всего долю секунды, но Лиза успела ощутить всю тяжесть этого взгляда, которым смотрят лишь на то, чего существовать в природе не должно. Затем женщина перехватила её за запястье, перевернув ладонь вверх. Большой мозолистый палец наотмашь провёл по белой полоске кожи — следу от недавнего браслета. На мгновение хозяйка замерла, точно столкнувшись с ошибкой, а после опустила принесённую охапку вещей на лавку рядом с Лизой.

— Снимай мокрое, — бросила она тоном, не терпящим возражений. — Да не сиди сиднем, растирать кожу надо, пока совсем не зашлась. Ну!

Лиза послушалась, подчиняясь этой силе, потому что на сопротивление сил не осталось. Ледяное тряпьё глухо шмякнулось в угол, и незнакомка сама, не дожидаясь ответа, принялась с силой, докрасна растирать жёстким сукном её онемевшие, ломящие от боли плечи и руки, разгоняя застоявшуюся кровь. Когда на плечи наконец легла сухая рубаха, пахнущая дымом и травами, измученное тело обдало новой, на этот раз исступленно согревающей волной. Зажатая грудная клетка наконец сделала первый полноценный, глубокий вдох, пропуская внутрь горячий печной воздух.

И Лиза сломалась.

Слёзы хлынули из глаз сами — обжигающие, солёные, совершенно чужие на этом незнакомом юном лице, но она даже не пыталась их утереть или спрятать. Она так и сидела на дубовой лавке, судорожно вцепившись в край стола, облачённая в грубую колючую рубаху, плача вовсе не от страха, а от этого оглушительного, невыносимого тепла живого огня, которое после ледяного лесного ада оказалось страшнее любого мороза. Только сейчас, в этом душном жаре, до её сознания наконец дошло: она выжила, она не замерзла насмерть в сугробах. Лицо горело, а из груди вырывался рваный, удушливый ком рыданий, который она больше не могла сдерживать.

Старуха не подбежала к ней, не принялась неуклюже обнимать и не стала фальшиво шептать на ухо дежурные утешения вроде: «Ну-ну, всё будет хорошо». Вместо этого она лишь размеренно захлопотала у своей огромной печи — сухо подбросила в топку колотых дров, негромко помешала в чугунном котелке, создавая вокруг себя плотное ощущение привычного, незыблемого порядка и давая гостье возможность просто выплакаться до дна. И только когда обжигающие слёзы окончательно иссякли, а Лиза бессильно опустила голову, тяжело и хрипло дыша, хозяйка дома молча поставила перед ней тяжёлую миску с горячей похлёбкой и положила увесистый ломоть чёрного хлеба.

— Ешь, — коротко велела она. — Силы тебе ещё понадобятся.

Лиза тупо уставилась на еду. От миски поднимался густой, одуряюще сытный пар, пахнущий настоящим домашним очагом, пряными травами и чем-то наваристым, мясным. Это был крепкий костный отвар, круто пересоленный — точь-в-точь как варят в глухих деревнях, где крупная серая соль достаётся дорого и её кладут щедро, с запасом, чтобы еда дольше не портилась. Истощённый желудок свело от внезапного голода столь крепко, что к горлу на мгновение подкатила душная тошнота.

Попытка взять еду вышла жалкой и неуклюжей. Лиза попробовала сжать пальцы вокруг тяжелой деревянной ложки, но онемевшая кисть плохо слушалась, напоминая нечувствительную деревянную колодку. Ложка со стуком выскользнула и упала на стол. Кое-как, помогая себе второй рукой и зажав черенок в кулаке, она зачерпнула похлёбку. Рука ходила ходуном, расплёскивая горячие капли на неструганую столешницу, и когда Лиза наконец донесла ложку до лица, половина жижи уже вылилась обратно. Первый же глоток огненной жидкости обжёг пересохшую гортань, и по телу мгновенно разлилась такая согревающая, сытая волна, от которой внутри снова судорожно защемило. Слёз в организме больше не существовало — существовал лишь этот спасительный жар еды здесь и сейчас. Ложка за ложкой, пачкая подбородок и дрожа от напряжения, она заставляла горячий бульон течь внутрь, и он медленно возвращал измученному телу забытое чувство сытого покоя.

— Я — Марфа, — негромко молвила старуха, даже не оборачиваясь и продолжая стоять спиной к столу. — Ты ешь, девонька. А уже после расскажешь, что с тобой приключилось. Только кратко сказывай, сил-то у тебя кот наплакал, так что трать их на ложку, а не на пустые слова.

Лиза открыла было рот, чтобы ответить, но тут же бессильно сомкнула губы. Мысли в голове путались, расплывались и ускользали. В памяти обрывками вспыхивали страшные картины: каменный склеп, угрюмые своды подземелья и тот жуткий преследователь с железным ошейником, от которого шло зловещее багровое свечение. А следом — заснеженный лес, обжигающий наст под голыми ногами и незнакомая женщина в матовом зелёном сиянии, которую этот страшный человек унёс с собой во мрак… Но где всё это произошло? Как давно? Разум наотрез отказывался служить. Реальность двоилась, и те редкие слова, которые Лиза отчаянно пыталась собрать, рассыпались, так и не добравшись до языка.

— Я не… — с трудом выдавила она, чувствуя, как голос садится и окончательно срывается на хрип. Она судорожно сглотнула пересохшей глоткой и попробовала снова: — Я не понимаю, где я. Не знаю, как сюда угодила… — и замолчала. Любая фраза, которую она собиралась произнести, сейчас прозвучала бы как бред безумца. Тридцатидвухлетняя женщина из далёкой Тюмени, внезапно оказавшаяся в теле совсем юной девчонки в совершенно чужом мире — кто поверит в такую дикость?

— А чароит? — глухо спросила Марфа, точно умышленно проигнорировав её лепет. — Силу его сиреневую внутри кожи чувствуешь?

Лиза непонимающе моргнула. Чароит… Это слово тусклым сполохом отозвалось где-то на самом дне угасающего сознания. Сиреневый камень. Какая-то далёкая, пыльная витрина ювелирного магазина в её городе, которую она мельком видела в той жизни… Но при чём здесь камень? И почему она должна что-то чувствовать?

Мысль оборвалась, так и не успев оформиться. Тяжёлая деревянная миска с остатками похлёбки вдруг странно поплыла перед глазами, а массивная печь загудела низким, ровным и убаюкивающим гулом. Жар печи, сытный наваристый бульон и пережитый лесной кошмар окончательно добили измученное тело. Накатила неодолимая, свинцовая тяжесть — спасительный сон, который всегда приходит после пережитого шока, принудительно выключал сознание. Лиза запоздало попыталась удержаться за реальность, но та выскользнула, точно скользкая рыба из мокрых рук.

— Я не знаю… — едва слышно прошептала она, и её отяжелевшая голова сама собой поклонилась вниз, к деревянной столешнице.