Бывшие. Снова моя

— У меня кровотечение. Меня везут в перинатальный центр. Я не могу... Я не хочу туда! Я потеряла сознание, я...

— Лада, успокойтесь, пожалуйста, — перебивает меня. — Всё правильно. Вам нужно как можно быстрее попасть в стационар под наблюдение врачей.

— Я боюсь, — едва не плачу, — что они не станут пытаться спасти ребёнка. Просто сделают чистку.

— Лада, ну что вы, — пытается успокоить меня. — Никто вам не сделает никакую чистку просто так. Не накручивайте себя, вам надо наоборот успокоиться.

— Я доверяю только вам. Мне страшно. Я не могу потерять ребёнка. — На глаза наворачиваются слёзы, и я громко всхлипываю.

— Лада, я к вам подъеду. Поговорю с коллегами, дам свои рекомендации. Хорошо?

— Да, — соглашаюсь я. — Спасибо вам.

— Вот и договорились. Вы же пока постарайтесь успокоиться. Это важно.

— Хорошо.

Мне и правда становится немного спокойнее.

Приёмное отделение встречает суматохой, запахом антисептика и новой порцией страха. Я сжимаю телефон так, что чехол трещит.

— Что тут у нас? — К нам подходит высокая худощавая женщина в белом халате. Приняв у врача скорой бумаги, быстро читает анамнез. — Идёмте, — обращается ко мне.

Дальше я словно в водоворот попадаю: осмотр, куча вопросов, анализы, УЗИ. Я словно возвращаюсь в ту же точку, с которой начался день. Но теперь вместо радости и надежды я наполнена страхом потери. Наконец доктор, та самая, что приняла меня со скорой, выносит вердикт. Она сыпет медицинскими терминами, среди которых я улавливаю главное: беременность попробуют сохранить.

После меня отводят в палату. Я переодеваюсь в спортивный костюм, который успела взять из дома, ложусь на кровать и мне ставят капельницу.

В палате ещё две девушки. Одна спит, вторая, отвернувшись, тихо плачет. Мне тоже хочется, но я стараюсь держаться — не ради себя, а ради малыша, который внутри меня цепляется за жизнь.

— Можно? — примерно через час дверь в палату открывается, и я вижу Николая Михайловича.

— Конечно, — пытаюсь улыбнуться.

Он здоровается с девушками и проходит ко мне. Взяв стул, присаживается у кровати. Я пытаюсь приподняться, но он мягко меня останавливает:

— Нет, Лада, лежите. Вам сейчас вообще лишний раз лучше не шевелиться. Угроза прерывания беременности довольно серьёзная, к сожалению. Но, — спешит успокоить, — при должном лечение, а главное, позитивном настрое, прогноз благоприятный.

— Спасибо, что приехали, — благодарю я.

Николай Михайлович повторяет то, что я уже слышала, но именно после его слов я по-настоящему успокаиваюсь.

— Что случилось? — спрашивает он, нахмурившись. — Не просто так же вы оказались на больничной койке.

— Проблемы в семье, — отвечаю уклончиво, отводя взгляд. — У мужа серьёзные проблемы.

«И у меня», — добавляю мысленно.

— Скажите, как быстро меня выпишут?

— Неправильный вопрос, Лада, — вздыхает Николай Михайлович. — Вам нужно думать не о том, как побыстрее вернуться домой, а о том, что находиться здесь вы будете ровно столько, сколько понадобится.

— Но сколько? Сколько понадобится? — спрашиваю, потому что в голове крутятся слова того страшного мужчины.

«Неделя». На то, чтобы найти деньги на погашение долга, у меня есть только семь дней...

— Минимум, неделя, — отвечает Николай Михайлович.

— Мне нужно домой, — бормочу я, сама понимая, что это абсурд.

— Лада, — его голос звучит строже, — вы останетесь здесь. Это не обсуждается. Это не просьба, это моё вам назначение. С коллегами я пообщался, они в курсе вашей ситуации и того лечения, что мы с вами проводили. Я им доверяю, это высококлассные специалисты. Мы с вами увидимся через две недели. Но в крайнем случае звоните. Я буду на связи. И, самое главное, Лада, никакой самодеятельности. Вы останетесь здесь столько... — он замолкает, глядя на меня.

— ...сколько понадобится, — заканчиваю я.

— Умница, — улыбается, после чего встаёт на ноги.

Мы тепло прощаемся.

— Спасибо вам, — благодарю ещё раз.

Когда он уходит, я отворачиваюсь к стене. Мне стало чуть легче, но я не могу не думать о долге. И о том, что будет, когда я вернусь домой. Что если кошмар повторится? Тихие, бесшумные слёзы пропитывают подушку. Ладонью накрываю ещё плоский живот, осторожно, боясь навредить.

— Прости, — шепчу я. — Мама всё испортила. Но мама всё исправит. Клянусь.

Обещание повисает в воздухе, хрупкое, как стекло. За окном постепенно темнеет, а в голове звучит хриплый голос: «У тебя неделя, цыпа».

Глава 5. Лада

Иду по больничному коридору в кабинет лечащего врача. Доктор, та самая, что принимала со скорой десять дней назад, встречает меня улыбкой. Инга Ивановна, которая в тот день показалась сухой, строгой и довольно неприятной, на самом деле оказалась не только профессионалом своего дела, но и хорошим человеком.

— Лада, в наших планах ничего не изменилось, — начинает она бодро, когда я присаживаюсь на стул. — Угроза миновала, поэтому можете возвращаться домой. Но это не повод забывать о рекомендациях. Покой, минимум стресса, прогулки. Никаких нагрузок и переживаний, — перечисляет она почти слово в слово то, что ранее я слышала от Николая Михайловича. — Принимайте прописанные препараты. На приём через две недели к своему гинекологу.

Я послушно киваю. Я буду только рада безоговорочно следовать каждому пункту из того, что она сказала. Вот только я не знаю, что ждёт меня снаружи. Десять дней я провела словно в вакууме. Мой мир сузился до размеров больничной палаты, в которой мне было спокойно и безопасно, но теперь нужно вернуться обратно. Тот страшный мужчина, что едва не довёл до выкидыша, больше не появлялся, хотя я уверена, он мог бы легко меня найти. Но не было ни звонков, ни сообщений. Хочется надеяться, что от меня решили отстать, вот только в глубине души я в это не верю.

— Спасибо, — благодарю Ингу Ивановну, забирая у неё выписку.

Потом собираю свои немногочисленные вещи, прощаюсь с соседками по палате и вызываю такси.

Подъезд встречает тишиной и запахом чего-то химического, который остаётся после влажной уборки. Поднимаюсь на свой этаж. Рука сама тянется к замку, но стоит вставить ключ, как я понимаю, что дверь закрыта, но не заперта.

Я будто примерзаю к полу, а по коже расползаются ледяные мурашки. Наверное, мне стоило бы уйти, вызвать полицию, но я, словно загипнотизированная, медленно тяну дверь на себя.

В квартире тихо, я интуитивно понимаю, что внутри никого нет. Переступаю порог, включаю свет. Первое, что бросается в глаза, грязные следы на полу в прихожей.

Медленно обхожу каждую комнату, внимательно осматривая. На первый взгляд все вещи на месте. Всё цело. Но так я думаю, пока не заглядываю в спальню. Маленький сейф, встроенный в стену и спрятанный за картиной, приоткрыт. Там хранилось почти полмиллиона рублей. «Наличка на чёрный день», — так говорил Женя. Теперь внутри пусто.

Опускаюсь на край кровати. Не плачу. Внутри — странная, звенящая пустота. Женя был здесь. Или кто-то, кому он сказал код от сейфа. Пока я лежала под капельницами, боролась за жизнь нашего ребёнка, Женя нашёл возможность, как забрать деньги, но так и не вышел на связь. Ещё одна мысль внезапно озаряет, и я возвращаюсь в прихожую, чтобы проверить, а на месте ли ключи от машины. И не удивляюсь, когда не нахожу их.

Горло сжимает тисками. Я не понимаю, как такое могло случиться? Я десять дней искала ответ на вопрос, почему Женя так со мной поступил? Но у меня так и не появилось ответа.

Ни на что особо не надеясь, набираю его секретарю. Просто, чтобы окончательно убедиться, что после себя он не оставил никаких следов, кроме грязи на полу в прихожей.

— Ольга, добрый день, это Лада. Скажите, пожалуйста, Женя появлялся? Может, звонил?

На том конце пауза. Слишком долгая.

— Здравствуйте, Лада. Нет, Евгений Олегович не появлялся. И вы знаете, наверное, нам и не стоит его ждать. Дело в том, что у компании теперь новый владелец. Оказалось, что Евгений Олегович продал ему фирму. Я думала, вы в курсе… — голос у Ольги виноватый и растерянный.

Я закрываю глаза.

— Он продал? Продал всё?

— Да. Без предупреждения. Мы сами узнали неделю назад. Вот теперь пытаемся сработаться с новым начальством.

— Спасибо, Оля, — выдавливаю я. — До свидания.

Продал бизнес. Забрал деньги из сейфа. Наверняка, и со своего счёта, который называл семейным, но к которому у меня нет доступа, снял все средства. Окончательно сложившаяся в моей голове картинка произошедшего становится ещё уродливее. Муж не просто скрылся от долгов. Он обокрал и наше прошлое, и наше будущее. Бросил меня на растерзание стервятникам.

Разве так можно поступать с тем, кого любишь? На глаза наворачиваются слёзы, я мотаю головой, будто пытаясь вытряхнуть из головы тяжёлые мысли.

«Никаких стрессов», — напоминаю себе.

Да и нет никакого смысла искать ответ на этот вопрос. Однажды я его уже себе задавала. Наверное, надо просто смириться с тем, что мужчины предают женщин. Даже если говорили, что любят.

Приняв душ, приведя себя в порядок и переодевшись, иду в полицию. За время пока я была в больнице, наступили почти летние деньки. Неспешным шагом до нужного здания полчаса ходьбы, и я решаю, что мне стоит прогуляться.

Отделение встречает коктейлем из разнообразных запахов, среди которых острее всего выделяется аромат дешёвого кофе. К горлу мгновенно подкатывает тошнота, и мне стоит немалых усилий, чтобы не выскочить обратно на улицу.

После непродолжительного разговора с дежурным я пишу заявление и, на удивление, довольно быстро попадаю к молодому сотруднику. Без особого энтузиазма он забирает у меня бумагу и начинает задавать вопросы:

— Последний раз когда мужа видели?

— Двенадцатого мая, утром. Мы позавтракали, и он уехал на работу.

— А пришли только сейчас? Чем же вы занимались, что пропажу мужа даже не заметили? — Смотрит на меня исподлобья.

— Лежала в больнице на сохранении, — отвечаю холодно. — Выписали два часа назад.

— Конфликты в семье были? Может, ссорились? Может, у него кто-то был?

— Нет, — говорю я твёрдо. — Не ссорились. Он просто исчез. Продал бизнес и забрал деньги из дома. Мне угрожают бандиты из-за его долга.

Полицейский поднимает на меня взгляд, и в его глазах появляется тень интереса.

— Долг? Какие бандиты?

Я рассказываю про визит мужика, про расписку. Про двенадцать миллионов. Он посвистывает, записывает.

— Расписка у вас?

— Они забрали.

— Понятно. Ну, заявление примем. Но, гражданка, если он сам всё продал и деньги взял — это не пропажа. Это он сам ушёл. Понимаете разницу? Будем искать, но… — он разводит руками.

«Но не найдём», — досказываю я про себя. Я вижу это по его лицу. Ещё один никчёмный мужчина в море таких же.

Возвращаюсь домой. Тишина в квартире давит, как бывает перед грозой. Я включаю телевизор погромче, пытаясь заглушить нарастающее ощущение беды. Договариваюсь с мастером, чтобы завтра поменял замки в двери. Затем начинаю уборку, занимая руки и мысли чем-то обыденным. Мою пол в прихожей. Выкидываю протухшие за почти две недели продукты, потом иду в магазин за свежими.

Вечером ложусь спать, опасаясь, что не смогу сомкнуть глаз, но сон накатывает тяжёлой волной, отправляя меня в блаженную пустоту.

В реальность вырывает стук в дверь.

— Открывай! Открывай, сучка, знаем, что дома!

Сердце останавливается, а потом взрывается бешеным ритмом. Я вскакиваю. Темно. На часах — половина двенадцатого.

Я выхожу в коридор, стараясь не издавать ни звука. Дойдя до двери, замираю перед ней, не зная, что делать... Звонить в полицию?

Стук повторяется, и вместе с ним доносится новый голос — низкий, спокойный, масляный:

— Лада, милая, открывай. Поговорить надо.

— Кто? — задаю глупый вопрос.

— Друзья твоего мужа. Открой. Или дверь пострадает.

Я щёлкаю замком.

Их трое. Два бугая, а между ними мужчина пониже, с плешью и внимательными, крошечными глазками-бусинками. На губах змеится холодная улыбка.

— Лада, милая! Наконец-то дома. А мы заждались, — говорит он, и его голос течёт, как тёплый мёд.

Он делает шаг вперёд, и я автоматически отступаю, пропуская его в прихожую. Его люди остаются в дверях, блокируя выход. Он оглядывается по сторонам, как будто оценивая стоимость того, что видит.

— Выздоровела? — спрашивает с неподдельным, казалось бы, участием.

Я молчу, просто киваю.

— Очень рад. Ребёночка-то сохранила? — Бросает взгляд на мой живот.

Я снова киваю, сжимая руки в замок, чтобы они не дрожали.

— Молодец. Сильная. Это хорошо. А вот с долгом не очень. Срок вышел. Где мои деньги? — Его тон не меняется.

Он всё так же вежлив, почти по-отечески заботлив. И от этого в сотню раз страшнее.

Надежда, что от меня отстали, рассыпается в прах.

Долг никуда не исчез.

Спустя полчаса я снова остаюсь одна с «шикарным» одолжением, что могу выплатить его в течение трех месяцев. Потому что «я же не зверь, милая, и готов дать беременной женщине чуть больше времени».

Глава 6. Лада

Остаток ночи ворочаюсь с боку на бок, но сон не идёт. В голове тягуче, медленно перебираю варианты. Как отдать двенадцать миллионов? Где взять такие деньги?

Ответ один.

Продажа квартиры.

Эта мысль мне не нравится Я долго отгоняю её, прячу в самый дальний угол сознания, но она возвращается снова и снова. Потому что другого варианта нет.

Жильё досталось мне от мамы. А ей — от деда. Он был довольно известным учёным-физиком, и за свои заслуги перед Отечеством получил эту трёшку в центре. В девяностые, когда физика стала никому не нужна, квартиру едва не продали. Мама рассказывала, как они с дедом считали каждую копейку, перебиваясь с картошки на макароны, но выстояли.

Мама пошла по стопам деда. Тоже физик, почти всю жизнь преподавала в университете. Замуж так и не вышла. Меня родила, для себя, почти в сорок.

В девятнадцать я осталась одна. Есть дальняя родня, но наши отношения — это сообщения с поздравлениями два раза в год — на день рождения и с Новым годом.

И вот теперь я собираюсь продать единственное, что у меня осталось. Место, где, казалось, иногда всё ещё можно уловить запах маминых духов и дедушкиных книг.

Я запрещаю себе думать об этом. Иначе разревусь. А плакать нельзя. Фёдор ясно дал понять: помощи ждать неоткуда. И я ему верю.

Утро начинается с проверки счетов.

Личная карта — чуть больше пятидесяти тысяч. Женя переводил деньги в начале каждого месяца на общие и мои личные нужды. Жаль, что он исчез не второго числа. Тогда я была бы богаче тысяч на сто. От абсурдности этой мысли с губ срывается смешок. Короткий, истеричный, почти страшный в утренней тишине. Делаю глоток зелёного чая, стараясь успокоиться.

Накопительный счёт, куда я годами откладывала понемногу. Не потому что не доверяла Жене. Просто мама всегда говорила, что у женщины должны быть свои деньги.

На нём почти двести тысяч.

Если экономить, этого хватит на какое-то время. Но о наблюдении в центре Бельчунского придётся забыть. Частная медицина — непозволительная роскошь для женщины, чей муж сбежал, отставив кучу долгов.

Что ещё у меня есть ценного?

Хожу по квартире, собираю немногочисленные украшения и складываю в сумку. Вырученные деньги оставлю себе, на жизнь. Всё равно в двенадцатимиллионном долге это капля в море. Но это лучше, чем ничего.

Набираю единственному человеку, к которому нестрашно обратиться за помощью, зная, что она точно не откажет.

Пальцы дрожат, пока жду гудков. Надо было продумать что и как я скажу. Но чем дольше бы тянула, тем сложнее было бы решиться на звонок. Я знаю, она не осудит. Но как только расскажу ей о случившемся, я будто бы окончательно признаю — это моя новая реальность.

— Лада, привет! Как я давно тебя не слышала!

Я могла бы спросить подругу о делах и о муже, но нервы сдают, и я просто выплёскиваю:

— Марин, у меня проблемы. Большие. Мне нужна помощь.

Пауза. Короткая, но я успеваю представить миллион вариантов. Сейчас она подумает, что это развод. Или скажет, что занята. Или…

— Что случилось?

Выдыхаю.

— Валера же до сих пор держит ломбард? Я хочу сдать украшения. Мне срочно нужны деньги.

На том конце слышен шорох бумаг, щелчок ручки.

— Лада, я помогу конечно. Попрошу мужа, чтобы оформили всё по-человечески. Но… — она замолкает на секунду, — я могу узнать, что случилось? Мы можем встретиться?

— Да, конечно.

Марина называет торговый центр рядом с ломбардом.

Добираюсь до него минут за сорок, отказавшись от такси в пользу автобуса. Мы встречаемся в кофейне на первом этаже. Внутри пахнет кофе и свежей выпечкой. И эти ароматы вызывают не тошноту, а пробуждают аппетит, напоминая, что я забыла позавтракать.

Я замечаю Марину первой — её невозможно не заметить. Идеальный макияж, длинные яркие серьги, платье, подчёркивающее изящную фигуру. Она всегда была такой. Даже в юности, когда мы обе считали копейки, у неё находились деньги на наряды и украшения. Есть могла раз в день — зато в новых туфлях.

— Марина! — машу рукой, прижимая к себе сумку.

Она окидывает меня цепким взглядом. Встаёт, чтобы обнять. Как только я усаживаюсь на стул, почти приказывает:

— Рассказывай!

И я рассказываю всё. С самого начала, ничего не утаивая.

Марина слушает молча. Прикусывает губу, отводит взгляд в сторону. Со стороны кажется — ей всё равно. Но я знаю этот жест. В университете, когда мы вместе готовились к экзаменам, она точно так же уходила в себя, прежде чем выдать идеальный ответ.

— Надо было позвонить мне, когда в больницу попала. Я бы хоть еды домашней привезла.

— Прости, — вздыхаю. — Я как-то вообще об этом не думала. Отключилась от всего мира, просто радуясь, что там ко мне не ломятся эти... — голос трескается, стоит вспомнить о тех, кто приходил за долгом.

— Ладно, показывай, что принесла.

Я открываю сумку, она, перебрав мои украшения, хмыкает.

— Негусто. Жлоб твой даже подарки нормальные не делал. Вот же… — она обрывает фразу, но я легко представляю, какие эпитеты крутятся у неё на языке. — Но это капля в море. Основную сумму где возьмёшь?

— Квартиру продам.

— А жить где будешь?

— Квартира стоит больше двенадцати миллионов. Надеюсь, того, что останется, хватит на однушку. Или хотя бы на студию.

Марина кивает. Немного помолчав, добавляет:

— С этим помогу. Есть у меня знакомый риелтор — ушлый, лишних вопросов задавать не станет. Конечно, ему придётся заплатить, но я попрошу, чтоб сильно не наглел. Сделает всё быстро. Если потом нужно будет где-то пожить, то приезжай ко мне.

Я смотрю на неё, не веря.

— А Валера?

— Не будет против, — отвечает уверенно. — Дом большой, места хватит.

Я молчу. Потому что если начну благодарить — разревусь.

— Это какой-то бесконечный кошмар, — наконец вырывается у меня.

— Тебе просто не повезло, — Марина смотрит сочувственно. — Эх, Ладка, не умеешь ты мужиков выбирать. Что Арсений, что этот. Звоночки ведь были, но ты предпочла не замечать. Нельзя быть такой наивной. Теперь рассчитывай только на себя.

— Жестоко.

— Никто другой тебе правду не скажет.

Марина никогда не любила Женю. Не скрывала этого, но на меня не давила, считая, что каждый сам решает, с кем ему жить. Но насчёт Арсения... Меня дёргает при воспоминании о нём — о моей первой горькой ошибке. Вот только с ним Марина меня не предостерегала. Даже наоборот.

— Арсений тебе нравился, — говорю тихо.

Сама не знаю зачем, ведь спорить с ней я не собираюсь.

— Ну-у-у, — тянет она. — Я тогда тоже дурой наивной была. Давай поедим? — вдруг улыбается. — На сытый желудок с проблемами разбираться всяко приятнее.

И я впервые улыбаюсь за все эти страшные дни. С Мариной всегда так — она не жалеет, не утирает слёзы. Всегда говорит прямо неприятные вещи, но рядом с ней любые проблемы перестают казаться неразрешимыми.

— И, Лада, — зовёт меня, — я тебя поздравляю! Это дерьмо пройдёт, а ребёнок, о котором ты мечтала, останется.

— Спасибо, — киваю я.

Марина права — всё пройдёт, а мы с малышом выстоим и будем счастливы.

Глава 7. Лада

Четыре года спустя.

— Сонечка, булочка моя! Куда же ты пропала? Как же мне тебя найти?

В нашей крохотной однушке негде спрятаться — два шага от кухни до комнаты, ещё три до прихожей. Но я каждый раз играю с дочкой так, будто у нас огромная квартира. Та, в которой я когда-то жила. В которой могла бы жить и Соня, если бы не Женя.

За четыре года случилось многое. Например, я научилась почти не вспоминать о бывшем муже. Но если порой это происходит, то внутренности больше не сворачиваются в тугой узел. Но чему-то мне приходится учиться до сих пор — жить, а не выживать, считая каждую копейку. По этой дисциплине я до сих пор не могу получить твёрдый зачёт, хотя и очень стараюсь.

— Где же моя Сонечка?.. — повторяю я. — Мой маленький зайчик.

— Мамочка!

Дочка выскакивает из шкафа у меня за спиной. Глаза горят, улыбка до ушей, волосы растрепались. Вцепляется в мои ноги, обнимая изо всех сил.

Присев на корточки, прижимаю к себе, вдыхая запах макушки — детский шампунь и что-то неуловимо родное, только Сонино. Наверное, я никогда не привыкну к этой нежности. К тому, что кто-то любит меня просто так. Без условий. Без обещаний, которые потом рассыпаются в прах.

— Помнишь, что я тебе говорила? — осторожно начинаю я.

— Тебе нужно на работу, а мне… — Соня сразу сникает.

Она всё понимает.

Моя маленькая взрослая девочка.

— А тебе чуть-чуть посидеть в игровой комнате. — Глажу её по спине. — Я договорилась с Катей, она за тобой присмотрит. Её мальчики тоже там будут.

— Они часто в носу ковыряются и отбирают игрушки. — Соня морщится, и это так смешно, что я едва сдерживаю улыбку.

— Знаю, милая. Но в садик без справки тебя не пустят, а к тёте Марине и дяде Валере я не могу тебя отвезти. Они и так часто с тобой сидят.

— С ними весело, — вздыхает дочка тоном уставшей женщины.

Соня тяжело сходится с новыми людьми. Когда я впервые оставляла её с Мариной и Валерой, она заливалась так, что я слышала крики через закрытую входную дверь. Сердце разрывалось, но я уходила. Не из-за бессердечности. Нам нужны деньги. На еду, на одежду, на лекарства, на будущее — на лучшую жизнь, которую я пообещала дать Соне в тот самый момент, когда впервые услышала её крик. Её лёгкие раскрылись, хотя из-за преждевременных родов, врачи опасались, что этого не произойдёт, и это был самый чудесный звук на свете. Желанный, сладкий, выстраданный. Когда мне положили её на грудь, боль ушла. Растворилась. Её и не было.

— Хорошо, мамочка. — Соня прижимается ко мне.

— А потом я угощу тебя молочным коктейлем. Договорились?

— Ура! — Голубые, как у меня, глаза загораются снова.

Соня сама одевается, я помогаю только с колготками, напевая песенку из мультика. Натягивает любимую футболку с Лунтиком и синий вельветовый сарафан. Я заплетаю ей две косички, цепляя сразу несколько цветных резинок, как ей нравится.

Потом отвожу её в игровую, где сегодня на смене Катя. Мы познакомились с ней в роддоме. Её близнецы тоже родились недоношенными, и мы поддерживали друг друга, не заметив, как сдружились. Перекидываюсь с ней парой слов, оставляю сменную одежду и через полгорода еду в массажный салон, в котором по часам арендую кабинет. Делю его сразу с несколькими коллегами, и не все из них чисты на руку. Потому всё необходимое приходится таскать с собой: масла, форму и прочее. Порой кажется, что рабочая сумка весит тонну. К вечеру руки гудят так, что хочется лечь и попросить кого-нибудь помассировать меня. Но я открываю телефон, смотрю на Сонины фотографии и становится легче.

Подхожу к салону, хватаюсь за дверную ручку — и в этот момент дверь распахивается так резко и с такой силой, что со всей дури прилетает мне прямо в лицо. Нос ошпаривает болью, а на глаза мгновенно наворачиваются слёзы. Я зажимаю лицо руками, чувствуя, как по губам течёт что-то тёплое.

Кровь.

Вместе с болью накрывает липким, ледяным ужасом, который так и остался в глубине души после событий четырёхлетней давности. Когда дверь моей квартиры выбивали, когда на меня орали и могли ударить, когда я думала, что потеряю дочку.

Только не сейчас. Только не паническая атака.

Я дышу. Глубоко. Медленно. Считаю про себя.

— Девушка! Ну что ж вы делаете! Кто ж так подходит к дверям!

До меня доносится мужской голос — взволнованный, виноватый. Сильные руки хватают за плечи.

— Вам плохо? Давайте присядем, сейчас…

Темнота перед глазами рассеивается. Я моргаю, промокая слёзы и кровь рукавом лонгслива.

— Девушка...

Взглядом я упираюсь в широкую грудь, обтянутую рубашкой нежно-голубого цвета. Замечаю каплю собственной крови, которая расползается по явно дорогой ткани. Но это неважно. Всё в один момент становится абсолютно неважным...