Ты не такая, как все

«Ты сама все разрушаешь, — шепнул предательский, измученный голос внутри. — Твоя гордость стоит того, чтобы он снова молчал трое суток? Чтобы он смотрел сквозь тебя, пока ты варишь кофе? Ты психолог или упрямый подросток?».

Я нащупала в кармане брюк телефон.

Пальцы были холодными и не слушались. Я открыла наш чат.

Последняя строчка от него: «Вечером поговорим».

Я поставила курсор в поле ввода. Быстро, почти не дыша, напечатала:

«Прости, что не ответила. Я была неправа, что вспылила. Ты просто волновался, а я повела себя глупо. Давай не будем ссориться».

Буквы светились на экране мягким зеленым светом.

Я занесла палец над синей стрелкой отправки.

И вдруг замерла.

Взгляд прикипел к первому слову: «Прости».

За что я извиняюсь?

За то, что оказала помощь пациенту в остром горе? За то, что не отвлеклась на экран во время врачебного приема? За то, что в двадцать шесть лет я имею профессию, требующую концентрации?

Если я нажму «отправить» сейчас, это станет правилом. Завтра я буду отчитываться о каждом походе в туалет, о каждой минуте, проведенной без него. Я признаю, что моя работа — это нечто второсортное, что можно и нужно прерывать по первому свистку.

Гнев — слабый, тупой, но отчаянный — толкнулся из глубины живота.

Я нажала клавишу удаления.

Раз, два, три, четыре...

Буквы начали исчезать одна за другой. «Глупо». «Неправа». «Прости, что не ответила».

Экран снова стал чистым. Я заблокировала телефон, бросила его на диван и откинулась на спинку, закрыв глаза ладонями.

В комнате было тихо. За дверью спальни не доносилось ни звука. Ни шагов, ни шума воды в ванной. Только тяжелая, застывшая пустота.

Минута.

Две минуты.

Каждая секунда тишины растягивалась в бесконечность. Мне казалось, я физически чувствую, как за закрытой дверью растет этот холодный ком отчуждения. Как Андрей сидит там, отгородившись от меня, и вычеркивает меня из своего сердца — сантиметр за сантиметром. Завтра он выйдет с каменным лицом. Не посмотрит. Не коснется. Пройдет мимо.

И этот ледяной ад будет длиться день. Два дня. Неделю.

Грудь сдавило так, что стало нечем дышать. Физическая боль под ложечкой стала невыносимой.

Я протянула руку, снова схватила телефон с дивана. Разблокировала дрожащим пальцем.

Поставила курсор в пустое поле.

«Прости, что не ответила. Я действительно повела себя резко. Давай поговорим спокойно».

Нажала синюю стрелку.

Сообщение улетело. Две серые галочки тут же сменились синими.

За дверью спальни послышались неторопливые, мягкие шаги.

Ручка повернулась. В проеме показался Андрей — в расстегнутой сорочке, с теплым, понимающим и бесконечно всепрощающим выражением лица. Он посмотрел на меня через комнату, и его губы тронула легкая, снисходительная улыбка победителя, который всегда готов проявить милосердие к побежденным.

— Иди сюда, маленькая, — тихо позвал он, раскрывая объятия. — Ну чего ты вечно упрямишься?

Я медленно поднялась с дивана и пошла к нему, пряча телефон в карман и чувствуя, как внутри меня захлопнулась еще одна тяжелая, невидимая створка.

Глава 8

В день, когда мне исполнилось двадцать семь, утро на двенадцатом этаже началось с запаха белых лилий и свежесваренного кофе.

Я проснулась от едва слышного шороха раздвигающихся штор. Андрей уже стоял у кровати. На нем были темные брюки и расстегнутая на две пуговицы сорочка, волосы чуть влажные после душа. В руках он держал хрустальную вазу с огромной охапкой тяжелых, дурманящих цветов, а на подносе рядом дымилась моя привычная чашка капучино.

— С днем рождения, маленькая, — произнес он тем самым низким, бархатным голосом, от которого внутри все еще по-прежнему сладко замирало.

Он опустился на край матраса, поставил поднос на тумбочку и притянул меня к себе. Его поцелуй был долгим, теплым, пахнущим мятой. Из кармана рубашки Андрей достал плоскую бархатную коробочку темно-синего цвета. Внутри, на светлом шелке, лежали изящные серебряные часы с тонким миланским плетением ремешка и крошечным сапфиром на заводной головке. Лаконичные, строгие, идеально подходящие под запястье.

— Чтобы ты никогда не считала минуты, когда мы вместе, — улыбнулся он, застегивая замок у меня на руке. Металл обжег кожу приятным холодом. — Но это так, утренняя разминка. Главное будет вечером.

— Главное? — я сонно улыбнулась, разглядывая синий блик сапфира.

— Я забронировал столик в «Оранжерее». В восемь вечера. Терраса на крыше, вид на залив, закрытая ложа, чтобы нам никто не мешал. Я освободил весь вечер, отменил встречу с юристами и приеду прямо из офиса. Будь там ровно к восьми, Даша. Надень то изумрудное платье, которое мы выбрали на прошлой неделе. Сегодня только наш вечер. Никаких клиник, никаких звонков.

Слова прозвучали четко, весомо, раздельно. Каждое из них отпечаталось в моей памяти с фотографической резкостью: «В восемь вечера. Ресторан „Оранжерея“. Будь там ровно к восьми».

— Спасибо, — я прижалась щекой к его теплой ключице, вдыхая знакомый аромат кедра. — Я буду вовремя.

Весь день на работе прошел на странной, приподнятой волне.

В ординаторской коллеги подарили мне чайный набор в жестяной банке и большой букет хризантем. Максим зашел перед своим приемом, пожал руку, сухо и тепло пожелал «держать баланс между отдачей и сохранением ресурса» — совершенно в своем стиле, без лишней сентиментальности. Около полудня пришло сообщение от Лены:

«С днем рождения, Дашуль. Пусть внутри всегда будет тихо и светло. Если на неделе найдешь полчаса — давай пересечемся на кофе. Обнимаю».

Короткое, непривычно осторожное поздравление. Никаких глупых смайликов, никаких голосовых сообщений на пять минут с визгом и воспоминаниями студенческих пьянок. Трещина, появившаяся между нами после нашего разговора в ее мастерской, затянулась тонким, скользким льдом вежливости. Я почувствовала легкий укол вины, но быстро отогнала его: вечером меня ждал Андрей, ресторан на крыше и праздник, созданный специально для меня.

Я ушла из клиники на полчаса раньше.

Дома тщательно уложила волосы, сделала неяркий макияж, надела шелковое изумрудное платье — строгое, но с красивой драпировкой на спине — и накинула черное пальто. Подаренные часы показывали девятнадцать сорок, когда я вызвала такси.

В «Оранжерею» я вошла без пяти минут восемь.

Ресторан на верхнем этаже бизнес-центра гудел приглушенной роскошью: огромные тропические растения в кадках, зеркальный блеск полированного мрамора, панорамные окна с огнями залива и мягкий джаз.

Девушка-хостес с идеальной, заученной улыбкой шагнула мне навстречу:

— Добрый вечер. У вас забронировано?

— Да, добрый вечер. Бронь на имя Андрея Крылова. На восемь часов, закрытая терраса.

Она опустила глаза к планшету в кожаном чехле, тонкий палец забегал по экрану. Прошла минута. Улыбка хостес едва заметно дрогнула, став более напряженной:

— Простите, вы сказали — Крылов? Андрей?

— Да. Андрей Крылов. «Крылов Медиа».

— Одну секунду, я перепроверю журнал... — она листала списки, нахмурив подведенные брови. — К сожалению, на фамилию Крылов брони на сегодня нет. Может быть, оформляли на другое имя? На ваше?

— Морозова, — машинально произнесла я, чувствуя, как внутри неприятно шевельнулся холодок.

— Нет, Морозовой тоже нет.

— Или на название агентства? «Крылов Медиа»?

Девушка снова проверила базу и покачала головой:

— Нет, ничего похожего. Но терраса у нас сегодня полностью выкуплена под закрытый дипломатический банкет, там частное мероприятие с шести вечера. Возможно, произошла ошибка со стороны службы бронирования?

Воздух в холле показался мне душным.

«Как закрытый банкет? — мелькнула мысль. — Он же сам сказал утром: закрытая ложа, вид на залив...»

— Понимаю, — я попыталась сохранить невозмутимый вид. — Наверное, мой спутник задерживается и не успел подтвердить. Можно мне присесть за свободный столик?

— Конечно. В основном зале у окна есть свободное место на двоих. Пожалуйста, проходите.

Она проводила меня к небольшому круглому столику у стекла. Официант зажег маленькую свечу, принес меню и налил стакан минеральной воды с лимоном.

Я посмотрела на подаренные часы: восемь ноль восемь.

Достала телефон. Набрала номер Андрея.

Длинные, монотонные гудки. Раз, два, три, пять... Автоответчик сухо сообщил, что абонент не отвечает.

«Наверное, за рулем, в пробке на мосту», — объяснила я себе, кладя телефон на край скатерти экраном вверх.

В восемь двадцать пять я выпила второй стакан воды. Официант подошел снова, деликатно поинтересовался, не желаю ли я заказать закуски, пока ожидаю спутника. Я вежливо отказалась, попросив еще кофе.

В восемь сорок пять телефон продолжал молчать. Ни сообщения, ни встречного звонка.

Я снова набрала его номер. Механический женский голос монотонно повторил: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».

В девять пятнадцать за соседними столиками сменились гости. Парочка справа уже допивала вторую бутылку вина, за спиной шумно смеялась компания молодых людей. А я сидела одна посреди этого чужого праздника, в вечернем изумрудном платье, с остывшей чашкой американо и ощущением липкого, унизительного позора. Мне казалось, что каждый официант, проходящий мимо, смотрит на меня с плохо скрытой жалостью: брошенная женщина в день своего рождения.

Горло сдавило сухим, злым спазмом.

В девять двадцать я подозвала официанта, расплатилась за кофе и вышла в сырой осенний воздух.

Накрапывал мелкий дождь. Ветер с залива нещадно трепал подол пальто, ледяные капли падали на открытую шею. Такси ехало бесконечно долго. Я сидела на заднем сиденье, сжав ледяные пальцы в кулаки, и смотрела на мерцающие огни набережной сквозь запотевшее стекло. Внутри клокотала смесь ярости, обиды и глухого, нарастающего беспокойства: «А вдруг что-то случилось? Вдруг авария? Сердечный приступ? Задержание?».

В десять вечера я поднялась на двенадцатый этаж.

В квартире было темно и пусто. Только в спальне тяжело благоухали подаренные утром белые лилии — густой, приторный, похоронный запах.

Я не стала переодеваться. Сбросила туфли, села на край дивана в темной гостиной, обхватив колени руками, и уставилась на входную дверь.

Время ползло с издевательской медлительностью. Десять тридцать. Одиннадцать без десяти.

В одиннадцать пятнадцать в замке бесшумно сработал сервопривод.

Тяжелая дверь плавно отворилась. В прихожей зажегся автоматический мягкий свет, и на пороге появился Андрей.

Он выглядел уставшим, но совершенно спокойным. Пальто расстегнуто, галстук чуть сбит набок, в руке кожаный портфель. Он не влетел в панике, не бросился ко мне со словами «прости, телефон сел в скорой». Он просто повесил пальто на плечики, разулся и вошел в гостиную.

Увидев меня — сидящую на диване в темной комнате, в вечернем изумрудном платье, с ненакрашенными губами и мокрыми от высохших слез ресницами, — он удивленно замер.

— Даша? — он щелкнул выключателем, заливая комнату ровным теплым светом. — Ты чего сидишь в темноте? И почему ты в платье?

От обыденности этого вопроса у меня внутри оборвалась последняя струна.

Я медленно поднялась с дивана. Голос дрожал, срываясь на хрип:

— Где ты был, Андрей?

Он нахмурился, поставил портфель на консоль и подошел ближе:

— Где я был? В офисе. У нас же финальный аудит по губернаторскому контракту, я тебе говорил. Юристы затянули правки до десяти вечера, потом телефон сдох, пришлось сидеть на рабочем зуме с Москвой. А что происходит? Что за тон?

— Что происходит?! — я шагнула к нему, сжимая кулаки. — Я просидела полтора часа в «Оранжерее»! Одна! За пустым столиком! Ты сказал, что забронировал закрытую ложу на восемь вечера! Никакой брони не было! Там закрытый дипломатический банкет! Я звонила тебе двадцать раз!

Я ждала чего угодно. Ждала, что он хлопнет себя по лбу, бросится извиняться, скажет, что секретарша перепутала даты, что он замотался и забыл предупредить. Я была готова к его раскаянию.

Но Андрей не смутился.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Его брови медленно поползли вверх, а глаза наполнились искренним, кристальным, глубоким недоумением.

Он смотрел на меня так, будто я заговорила на мертвом языке или утверждала, что за окном только что пролетел дракон.

— В какой «Оранжерее», Даша? — тихо, раздельно спросил он.

— В ресторане на набережной! О котором ты сам говорил мне сегодня утром!

Андрей замер. Затем медленно покачал головой. На его губах появилась слабая, горькая, почти жалостливая улыбка — та самая, с которой взрослые смотрят на тяжело больного ребенка.

— Маленькая моя... — он сделал шаг вперед, положив руки мне на плечи. Его пальцы были теплыми, тяжелыми. — О чем ты говоришь? Я не бронировал «Оранжерею» на сегодня.

Земля под моими ногами накренилась.

— Что?.. — выдохнула я, глядя ему в глаза. — Как не бронировал? Ты утром стоял у кровати! Ты подарил мне часы! Ты сказал: «Я забронировал столик в „Оранжерее“ на восемь вечера, надень изумрудное платье, сегодня только наш вечер»! Ты назвал ресторан! Ты назвал время!

— Даша, успокойся, — его голос стал еще мягче, еще тише, убаюкивающим и абсолютно уверенным. Он заглядывал мне в лицо с выражением бесконечного, терпеливого сочувствия. — Дыши. Послушай меня внимательно. Я утром подарил тебе часы. Сказал, что люблю тебя. А потом предупредил: сегодня у меня аудит с семи вечера, поэтому мы отметим твой день рождения в субботу. Я сказал: «В субботу поедем в „Оранжерею“, я сниму террасу на весь вечер». Ты стояла у тумбочки, пила кофе и кивнула мне. Сказала: «Хорошо, в субботу даже лучше, я не буду уставшей после смены».

Воздух застрял у меня в бронхах.

— Нет... — я мотнула головой, отступая на шаг назад и сбрасывая его руки со своих плеч. — Нет! Это неправда! Ты не говорил про субботу! Ты сказал: «Сегодня в восемь»! Я помню каждое твое слово!

— Даша, — Андрей тяжело вздохнул и достал из кармана брюк свой рабочий телефон. Разблокировал экран, открыл корпоративный календарь и повернул дисплей ко мне. — Посмотри сама.

Я уставилась на экран.

В графе сегодняшнего дня ровным синим прямоугольником стояла запись: «19:00–22:30. Закрытие сделки, аудит, совет директоров. Присутствие обязательно». Дата создания события — прошлая среда.

— Видишь? — мягко, почти ласково произнес он. — Эта встреча стояла в графике больше недели. Как я мог позвать тебя в ресторан на восемь часов вечера, если я физически должен был сидеть перед инвесторами? Я что, по-твоему, выжил из ума?

В голове зашумело. Густой, пронзительный звон затопил уши.

Я смотрела на строчку на экране, потом на его открытое, усталое, доброе лицо. В его глазах не было ни грамма фальши. Он не прятал взгляд, не сбивался, не оправдывался. Он говорил с той абсолютной, монолитной простотой, с какой сообщают, что небо голубое, а трава зеленая.

Но я же помнила!

Я помнила свет утреннего солнца на его плече. Помнила фразу: «Я освободил весь вечер, отменил встречу с юристами и приеду прямо из офиса». Я помнила, как он просил надеть именно это изумрудное платье!

Или... он этого не говорил?

Или он сказал: «Я отменю юристов в субботу»?

А мой уставший, перегруженный мозг — истощенный дежурствами, таблицами по гранту, постоянным напряжением последних недель — склеил обрывки фраз в желаемую картинку? Я так отчаянно хотела сказки, так хотела романтического ужина именно в день своего рождения, что сама себе всё додумала?

«Господи, — обожгла ледяная мысль. — Неужели я схожу с ума?»

Комната вокруг меня потеряла резкость. Меня качнуло. Желудок сжался в тошнотворный комок. Это было страшнее любого скандала, страшнее открытой измены или предательства. Это было физическое ощущение того, как почва под ногами превращается в жидкую, чавкающую грязь. Ты делаешь шаг — а там пустота. Твоя собственная память, твой главный рабочий инструмент диагноста и врача, отказывается тебе служить.

Андрей убрал телефон в карман, подошел вплотную и осторожно, бережно обнял меня за талию.

— Маленькая моя, — он погладил меня по волосам, прижимая мое ухо к своей теплой груди, где ровно и мощно стучало его сердце. — Ты в последнее время совершенно измотана. Ты не спишь нормальным сном. Ночами сидишь над чужими суицидальными картами, переживаешь за этих подростков. Твоя нервная система просто не выдерживает. Ты путаешь дни, придумываешь то, чего не было, а потом сама же из-за этого страдаешь.

Его голос звучал как успокоительное лекарство. Каждое слово укладывалось в безупречную клиническую схему: астенический синдром, эмоциональное выгорание, парамнезия на фоне хронического стресса. Любой студент-психолог подтвердит: уставший мозг легко подменяет воспоминания.

— Я... я была уверена, что ты сказал сегодня, — прошептала я в его рубашку. Голос звучал жалобно, беспомощно, жалко.

— Тебе показалось, Даша, — нежно, веско повторил он, целуя меня в макушку. — Просто показалось. Ты так хотела праздника, что услышала то, что хотела услышать. Это нормально. Я не злюсь.

Он отстранился, посмотрел мне в глаза с бесконечной добротой:

— Пойдем. Снимай платье, я наберу тебе горячую ванну с лавандой. Сейчас закажем доставку суши, откроем бутылку рислинга и посидим вдвоем. А в субботу пойдем в ресторан. По-настоящему. Хорошо?

Я молча кивнула. Сил спорить не оставалось.

Сил верить себе — тоже.

Он ушел в ванную, включил воду. Через закрытую дверь доносился мерный шум струи.

Я сняла изумрудное платье. Оно упало на пол бесформенной зеленой лужей. Надела старые хлопковые штаны и безразмерную футболку. Мы поужинали на кухне. Андрей кормил меня роллами с палочек, шутил, подливал белое вино, рассказывал смешные подробности со споров с подрядчиками. Он был идеальным. Любящим, заботливым, великодушным. Он простил мне мою нелепую истерику, не упрекнул ни единым словом.

Около половины первого ночи он уснул.

Его дыхание было глубоким, спокойным, лицо в лунном свете казалось безмятежным. Он спал сном абсолютно праведного человека, чей мир понятен, логичен и чист.

А я лежала рядом с открытыми глазами и смотрела в потолок.

В груди стоял холодный, колючий спазм.

Я закрывала глаза — и снова видела то утро. Кадр за кадром.

Вот он входит с вазой. Белые лилии. Синяя коробочка. Часы.

Вот он наклоняется ко мне. Я отчетливо, физически помнила вибрацию его связок: «Я освободил весь вечер, отменил встречу с юристами и приеду прямо из офиса. Будь там ровно к восьми». Не было там слова «суббота»! Не было! Он смотрел мне в глаза и говорил про сегодня!

Но календарь. Но его абсолютная, непробиваемая уверенность.

Если он прав — значит, я теряю рассудок. Мой мозг генерирует ложные воспоминания с деталями, которых не существовало в природе.

А если правду помню я?..

От этой мысли по позвоночнику продрало таким ледяным ужасом, что перехватило дыхание.

Если я помню правильно — зачем ему врать с такой чудовищной, хирургической убедительностью? Зачем показывать старую запись в календаре? Зачем с нежностью во взгляде внушать мне, что я больна и неадекватна?

Ответа не было. Была только зияющая черная дыра.

Я осторожно, чтобы не скрипнул матрас, сползла с кровати. Взяла с тумбочки свой телефон и на цыпочках вышла из спальни.

Прошла в ванную, прикрыла за собой тяжелую дверь и села прямо на прохладный кафельный пол, прислонившись спиной к стиральной машине.

Свет включать не стала — только тусклое свечение экрана смартфона освещало мои колени.

Пальцы мелко, предательски дрожали.

Я открыла стандартное приложение заметок. Создала новую папку. Поставила на нее пароль — комбинацию цифр, которую знала только я: дату рождения моей первой клинической наставницы в интернатуре.

Создала первую запись.

Курсор мерцал на белом фоне.

Я сделала глубокий вдох, стиснула зубы и начала быстро набирать текст — коротко, сухо, фактологически, вычищая любые эмоции, как учила писать судебно-психологические заключения:

«27 ноября. Мой день рождения.

08:15 утра. Спальня. Андрей подарил часы и цветы.

Слова Андрея дословно: „Я забронировал столик в «Оранжерее» на восемь вечера. Я освободил весь вечер, отменил юристов. Будь там ровно к восьми. Надень изумрудное платье“.

19:55. Я приехала в ресторан „Оранжерея“. Брони на фамилию Крылов нет. Брони на Морозову нет. На террасе закрытый дипломатический банкет с 18:00.

20:08–20:45. Звонила 6 раз. Телефон Андрея был выключен.

21:20. Уехала домой на такси.

23:15. Андрей вернулся домой. Утверждает, что про ресторан говорил на субботу. Утверждает, что утром я согласилась на субботу. Показал запись в календаре от прошлой среды: аудит с 19:00.

Его слова: „Тебе показалось. Ты измотана на работе. Ты путаешь дни“.

Я извинилась и согласилась с ним».

Я перечитала текст дважды.

Черные буквы на холодном экране. Сухой протокол происшествия.

Сидя на полу роскошной ванной на двенадцатом этаже, прижимая к груди телефон с заблокированной заметкой, я почувствовала, как по щеке медленно ползет одинокая, горькая слеза.

Я сохранила этот факт. Спрятала его под замок от всего мира.

Но самым страшным в эту ночь было другое: глядя на мерцающий экран, я впервые до тошноты испугалась, что уже завтра утром могу поверить ему сильнее, чем собственным глазам.

Глава 9

К началу декабря город за панорамным остеклением двенадцатого этажа превратился в графику, нарисованную разведенной тушью. Низкое, вылинявшее небо давило на крыши старых доходных домов, а залив застыл свинцовой полосой, по которой ветер гнал первую ледяную крошку.

В квартире было тепло — умный дом держал стабильные двадцать три градуса, приточная вентиляция тихо шелестела в потолочных коробах, наполняя комнаты сухим воздухом без единой уличной пылинки. Но под кожей у меня поселился странный, непрекращающийся сквозняк. Он начинался где-то между лопатками и спускался к пояснице, заставляя даже дома кутаться в тяжелый кашемировый кардиган.

На левом запястье холодил металл подаренных часов с тонким миланским плетением. Синий блик сапфира на заводной головке теперь каждый раз отзывался внутри тупым, глухим ударом.

С той ночи в ванной прошло четыре дня. Четыре дня, как в недрах моего телефона появилась запертая на пароль папка с первой записью. Я больше не открывала ее при свете дня. Само знание о том, что она существует — эта короткая, безжалостная хроника моего дня рождения, где черным по белому были записаны его утренние слова и вечерняя пустота за столиком ресторана, — ощущалось как спрятанное под матрасом чужое оружие. Мне было стыдно за нее перед Андреем. И одновременно до тошноты страшно ее удалить.

Андрей вел себя безупречно. В субботу он, как и обещал, отвез меня в ресторан — не в «Оранжерею», а в тихий видовой стейк-хаус на Крестовском, где заказал для нас столик в глубине зала. Он держал меня за руку, подливал терпкое бордо, говорил о планах на новогодние каникулы и ни словом, ни жестом не напомнил о моей четверговой истерике. Он перешагнул через нее с великодушием сильного мужчины, простившего слабость любимой женщины.

Мир вернулся на круги своя. Только я чувствовала, как с каждым днем становлюсь все меньше. Мой голос в разговорах звучал тише, шаг стал осторожнее, а плечи невольно поджимались при звуке открывающейся входной двери.

Во вторник около полудня, когда я разбирала в ординаторской карты выписанных пациентов, телефон на столе коротко звякнул входящим уведомлением.

Сообщение от Лены.

Не дежурная открытка, не ссылка на интерьерный тренд. Фотография: деревянный столик в нашей любимой крошечной кофейне на Малом проспекте, две глиняные кружки с коричной пенкой и тарелка с миндальным печеньем. И следом — короткая строчка текста:

«Даш, хватит притворяться подпольным агентом. Суббота, четырнадцать ноль-ноль. Наш угол у фикуса. Я освободила три часа, отказала заказчику с коттеджем и хочу видеть живую Морозову, а не твои сухие отписки про завалы в клинике. Никаких мужиков, никаких грантов. Ты мне нужна, и я безумно соскучилась. Скажи, что будешь».

Я смотрела на этот снимок, и в груди вдруг отчаянно, больно защемило.

Боже, как давно это было. Наш угол у фикуса. Запах свежей корицы, крошки от печенья на коленях, Ленин хриплый, заразительный смех, ее язвительные комментарии по поводу дурацких диванов и наша старая, общая легкость, в которой не нужно было взвешивать ни единого слога. Там я была Дашей. Не витриной для инвесторов, не уставшим врачом, не послушной тенью в квартире на набережной.

Мне жизненно необходимо было туда пойти. Увидеть Лену, услышать ее резкий, трезвый голос, потрогать деревянный шершавый край стола и хотя бы на пару часов вынырнуть из этой стерильной, пугающей тишины, в которой я тонула.