Ты не такая, как все

Максим сидел за компьютером, быстро набирая текст на клавиатуре. Увидев меня, он оторвался от монитора, оперся локтями на стол:

— Привет. Я почти закончил с вводной частью. В половине шестого в библиотеке? Я попросил ключ у коменданта.

Я замерла в дверях, сжимая в кармане халата холодный корпус смартфона. Горло перехватило сухим спазмом.

— Максим... Прости, пожалуйста. У меня сегодня не получится остаться.

Он моргнул, слегка удивленный, но взгляд остался совершенно ровным:

— Что-то случилось? Пациент тяжелый?

— Нет, не пациент. Просто... домашние дела. Срочные. Я совсем забыла, что обещала быть дома пораньше, — слова падали неуклюже, скомкано, шипя фальшью, но я продолжала торопливо тараторить: — Давай я заберу файлы на флешке? Я сделаю свою выборку ночью дома. Честно, к семи утра все будет готово, я пришлю тебе на почту готовую сводку. Ты не будешь перегружен.

Максим внимательно посмотрел на меня.

Его серые глаза на секунду задержались на моих пальцах, нервно теребящих край кармана, затем поднялись к моему лицу. В этом взгляде не было осуждения или раздражения. Было лишь тихое, профессиональное наблюдение человека, привыкшего замечать чужое напряжение.

Но он не стал давить. Не стал расспрашивать или выпытывать подробности.

— Ладно, — спокойно произнес он, открывая папку на рабочем столе и вставляя накопитель в системный блок. — Дело житейское. Скидывай ночью, я утром склею обе части перед планеркой. Главное — выгрузи данные по третьему отделению до полуночи, ладно?

— Да, конечно. Спасибо тебе огромное, Максим. Правда.

— Не за что, Даш. Бывает.

Он протянул мне пластиковую флешку. Я перехватила ее, пробормотала еще какие-то дежурные слова благодарности и почти выбежала из ординаторской.

На улице шел мелкий, колючий дождь со снегом. Я не стала ждать трамвая — вызвала такси прямо кшлагбауму клиники. В салоне машины я сидела на краешке сиденья, сжимая сумку на коленях, и уговаривала себя: «Ничего страшного не произошло. Работа не пострадает. Я сделаю всё ночью, за пару часов. Зато дома всё будет нормально. Мы просто поговорим спокойно, без спешки».

В восемнадцать сорок я переступила порог квартиры на двенадцатом этаже.

На сорок минут раньше, чем планировалась та злополучная рабочая встреча.

В прихожей горел мягкий янтарный свет. Из кухни доносился негромкий звук джазовой радиостанции и тонкий, дразнящий аромат чеснока, жареного розмарина и свежесваренной пасты.

Андрей стоял у кухонного острова в темно-синей домашней футболке. Он помешивал в глубоком сотейнике соус из томатов и морепродуктов.

Услышав звук открывшейся двери, он обернулся.

На его лице не осталось ни следа вчерашнего холода. Ни тени той каменной, непроницаемой маски, которая душила меня последние двое суток. Его глаза вспыхнули живым, теплым, неподдельным удивлением, а затем губы расплылись в той самой родной, обезоруживающей улыбке, от которой подгибались колени.

— Даша? — он отложил деревянную лопатку, вытер руки полотенцем и быстро пошел мне навстречу. — Ты уже дома? Я думал, ты задержишься до позднего вечера.

Я замерла в холле, не успев снять пальто.

— Я... перенесла встречу, — тихо сказала я, глядя на него снизу вверх. — Решила, что смогу свести таблицы ночью из дома. Захотела поужинать вместе.

Лицо Андрея преобразилось окончательно. В нем засияло такое глубокое, благодарное, почти благоговейное тепло, будто я только что совершила ради него подвиг.

Он подошел вплотную, бережно снял с моих плеч влажное пальто, повесил его на вешалку и привлек меня к себе. Его руки сомкнулись на моей спине — крепко, надежно, укрывающе. Он уткнулся лицом в мои волосы, глубоко вдохнул их запах:

— Маленькая моя... Какая же ты умница. Ты даже не представляешь, как мне это было нужно сегодня.

Он отстранился, взял мое лицо в свои горячие ладони, заглядывая прямо в глаза с бесконечной нежностью:

— День был просто чудовищный. Партнеры вымотали все нервы. Я зашел сюда, думал, что проведу этот вечер в пустых стенах, и тут появляешься ты. Мой дом. Моя опора.

Ледяная пустыня, в которой я задыхалась сорок восемь часов, растаяла за три секунды.

На ее месте расцвел теплый, залитый золотым светом оазис. Андрей усадил меня на высокий стул, налил бокал терпкого белого вина, положил на тарелку горячую пасту с креветками. Он ухаживал за мной как за хрупкой драгоценностью: подливал воду, целовал пальцы, расспрашивал о прошедшем дне с неподдельным вниманием. Он был смешным, трогательным, уязвимым.

Он любил меня. Любил так отчаянно и щедро, как никто в этом мире.

Позже, около полуночи, когда Андрей уже уснул в спальне, обняв подушку с безмятежным выражением лица, я сидела за кухонным островом перед светящимся экраном ноутбука.

Рядом стояла остывшая кружка с ромашковым чаем. На экране рябили бесконечные строки клинических историй: шкалы депрессии, маркеры риска, анамнезы попыток суицида. Пальцы механически вбивали цифры в ячейки, голова раскалывалась от усталости.

Внутри меня шевельнулась странная, пугающе четкая мысль.

Она возникла внезапно, как вспышка стробоскопа в темноте:

Холод начался в ту секунду, когда я сказала, что задержусь с Максимом.

Холод закончился в ту секунду, когда я переступила порог на час раньше.

Причинно-следственная связь была идеальной. Выверенной с хирургической точностью. Не было никакого «тяжелого дня в совете директоров». Не было никакой случайной усталости. Было наказание дистанцией, которое прекратилось ровно тогда, когда я отказалась от своих рабочих планов и выбрала быть удобной для него.

Я замерла, держа пальцы над клавиатурой. Сердце глухо толкнулось о ребра.

«Господи, о чем я думаю? — тут же оборвала я саму себя, чувствуя, как по щекам разливается стыдный жар. — Что за паранойя? Мужчина приготовил ужин. Мужчина был счастлив увидеть меня дома после тяжелейших переговоров. Он искренне переживал за свой бизнес. А я сижу на его роскошной кухне и выстраиваю конспирологические теории о манипуляциях, будто он дрессирует меня, как собаку».

Я тряхнула головой, прогоняя наваждение.

Это просто совпадение. Обычное, бытовое совпадение двух уставших взрослых людей. Я действительно слишком мнительная. Слишком много читаю профессиональной литературы и переношу шаблоны из учебников по семейной психотерапии на живого, любящего человека.

Я сделала глубокий вдох, стерла неверно введенную цифру в таблице и продолжила заполнять графы.

В тишине квартиры слышался только мерный стук клавиш и тихое гудение холодильника. Мир дома был восстановлен. Завтра Андрей снова улыбнется мне за завтраком, снова поцелует перед выходом и пожелает хорошего дня.

А методичку по гранту я вполне могу дописать и ночью. Это не такая уж большая цена за то, чтобы в твоей жизни оставалось тепло.

Глава 7

Конец ноября в клинике всегда пах мокрым драпом, дезинфицирующим раствором и дешевым растворимым кофе из автомата на первом этаже. За окнами моего кабинета висел плотный, белесый туман, размывавший очертания соседней кирпичной пятиэтажки, а на подоконнике монотонно гудел старый радиатор, не справлявшийся с первыми заморозками.

Я сидела за столом, положив руки на раскрытый журнал первичного приема, и ловила себя на странном, почти автоматическом движении: большой палец правой руки каждые три минуты скользил по ребру смартфона, проверяя, снят ли он с беззвучного режима.

Телефон лежал экраном вверх, ровно в пяти сантиметрах от блокнота.

Это вошло в привычку незаметно, исподволь, как привычка пригибать голову в комнате с низким потолком. Я не заметила дня, когда это началось, но теперь мое утро, день и вечер были размечены короткими контрольными точками. Вышла из подъезда — короткое сообщение: «Села в такси, на набережной небольшая пробка». Вошла в холл клиники — «Я на месте, переодеваюсь». Перед пятиминуткой — «Главврач собирает отделение, освобожусь через двадцать минут».

Андрей никогда не требовал этих отчетов вслух. Он не ставил условий, не устраивал допросов с секундомером в руках. Но в его мире существовало негласное правило: тишина с моей стороны дольше часа воспринималась не как естественная занятость, а как сбой в системе. А любой сбой неминуемо отзывался тем самым вежливым, вымораживающим холодком, от которого у меня до сих пор сводило затылок.

После того памятного четверга, когда я сорвала встречу с Максимом ради горячей пасты с морепродуктами, в нашей квартире на двенадцатом этаже царил идеальный штиль. Андрей был ласков, внимателен и щедр. Он подарил мне кашемировый шарф цвета топленого молока, каждый вечер встречал у порога с объятиями и расспрашивал о пациентах.

Но цена за этот штиль оказалась простой: я научилась не создавать волн.

Особенно если эти волны были мужского пола.

Я перевела взгляд на экран и открыла диалог с Андреем. В десять сорок я отправила: «Подписали с Максимом сводные таблицы по гранту, передали в канцелярию. Заведующая довольна».

Вроде бы обычная рабочая фраза. Но я отлично помнила, как трижды переписывала ее перед отправкой. В первом черновике было: «Мы с Максом сдали отчет, он угостил меня кофе в буфете». Потом я стерла «Макса», заменив на официальное «с Максимом». Потом убрала кофе. Зачем провоцировать лишние вопросы? Зачем ему знать про бумажный стаканчик и сухую булку с маком, если можно просто написать «подписали таблицы»?

Каждое мое слово теперь проходило внутреннюю таможню. Я редактировала собственную жизнь до того, как она успевала коснуться слуха Андрея.

В дверь ординаторской коротко постучали, и на пороге появился Максим.

На нем была его обычная темно-синяя рубашка с закатанными рукавами, на шее болтался фонендоскоп — он только что спустился из соматического отделения, где консультировал сложного кардиологического пациента с паническими атаками.

— Морозова, ты спишь вообще? — спросил он, присаживаясь на край соседнего стола и бросая передо мной картонную папку с выписками. — Или грант высосал из тебя последние эритроциты?

Я моргнула, выныривая из мыслей, и через силу улыбнулась:

— Сплю, конечно. Нормально все. Просто погода сонная.

Максим окинул меня внимательным, долгим взглядом. В его серых глазах не было любопытства — только привычная цепкость диагноста, привыкшего считывать микромимику и мышечные зажимы за доли секунды. Он чуть наклонил голову к левому плечу:

— Ты за последние две недели похудела килограмма на три. И вздрагиваешь каждый раз, когда у тебя вибрирует мессенджер. Если наш завгар снова пугает тебя ремонтом служебного крыла — скажи, я с ним сам поговорю.

— Да нет, Макс, завгар ни при чем, — я неловко поправила воротник медицинской блузки, чувствуя, как внутри вспыхивает глухой, защитный стыд. — Честно, просто наложилось все: отчеты, переезд, адаптация. Все хорошо.

— Смотри сама, — он не стал давить, не стал развивать тему. Максим никогда не лез за чужие границы без прямого приглашения. Он просто постучал пальцами по папке: — В одиннадцать тридцать у тебя первичный прием. Помнишь парня, которого привезли в понедельник после острой реакции на утрату? Родственники настояли на консультации. Состояние пограничное, парень закрылся наглухо, с дежурным психиатром говорить отказался. Попробуй ты. Ты умеешь вытаскивать людей из ступора без лишнего нажима.

— Конечно, — я придвинула папку к себе, открывая первую страницу анамнеза. — Я возьму его в малом кабинете на третьем этаже. Там тише, окна во двор.

— Договорились. Я буду у себя до двух, если понадобится медикаментозное прикрытие — маякни.

Он поднялся, кивнул мне и вышел, прикрыв за собой тяжелую крашеную дверь.

Я осталась одна. Посмотрела на настенные часы: одиннадцать пятнадцать.

До консультации оставалось ровно пятнадцать минут. Мне нужно было просмотреть анамнез, сфокусироваться, настроить собственную оптику. Работа с острой травмой не терпела фонового шума: здесь требовалось абсолютное, кристальное присутствие. Если терапевт мыслями витает в другом месте, пациент считывает это за три секунды и закрывается броней, пробить которую потом не удастся неделями.

Телефон на столе тихо загудел.

Короткая вибрация, пробежавшая по лакированному дереву.

Сообщение от Андрея:

«Освободился с утренней летучки. Во сколько ты сегодня заканчиваешь? Могу заехать около пяти, если успеешь закрыть смену».

Я посмотрела на экран.

В пять у меня стоял повторный визит пожилой женщины с депрессивным эпизодом после инсульта мужа. Прием длится минимум сорок пять минут, плюс заполнение протокола в единой системе.

Пальцы быстро набрали: «В пять не успею, у меня пациентка до без пятнадцати шесть. Буду готова к шести пятнадцати».

Ответ прилетел почти мгновенно:

«В шесть пятнадцать у меня зум с московскими подрядчиками. Ладно, добирайся тогда на такси. Или перенеси бабушку на завтра, какая разница? Ты и так перегружена».

«Какая разница?».

Фраза резанула слух. Для него пациенты клиники неврозов были просто безликой массой чужих людей, мешавших нашему общему вечеру. Он искренне не понимал, почему нельзя просто сдвинуть график, отменить сессию или отмахнуться от человека, который ждал этого талона три недели.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как в груди начинает нарастать знакомый тугой узел.

«Перенести не могу, у нее подтвержденный талон через заведующую. Доеду сама на такси, не переживай. Люблю тебя».

Я добавила «люблю тебя» не потому, что в эту секунду меня переполняла нежность, а в качестве амортизатора. Смягчить отказ. Залакировать углы. Показать, что я хорошая, покладистая и ценю его заботу.

Ответа не последовало. Две серые галочки стали синими — прочитано.

Экран погас.

Я снова посмотрела на часы: одиннадцать двадцать три.

Пора подниматься на третий этаж. Я встала, взяла блокнот, ручку и уже потянулась за смартфоном, чтобы сунуть его в карман халата — по той самой въевшейся привычке быть всегда на связи.

И вдруг замерла.

Моя рука повисла в воздухе в паре сантиметров от гладкого корпуса.

«Что ты делаешь, Даша?» — прозвучал внутри тихий, трезвый, безжалостный голос.

Я клинический специалист. Через семь минут передо мной сядет девятнадцатилетний мальчик, у которого три дня назад погибла в аварии младшая сестра. Он не говорит, не ест и смотрит в одну точку. А я собираюсь сидеть напротив него и вздрагивать бедром при каждой вибрации в кармане, гадая, не написал ли Андрей что-то еще, не обиделся ли он на перенос ужина, не нужно ли мне срочно отправить подтверждающий смайлик?

Это было профнепригодно. Унизительно.

Я не имела права тащить чужой контроль в терапевтическое пространство.

С резким, решительным выдохом я нажала боковую клавишу, перевела тумблер в режим «не беспокоить», открыла верхний ящик рабочего стола и положила телефон внутрь, прямо на стопку чистых рецептурных бланков. Задвинула ящик.

Деревянная панель отсекла меня от цифрового мира.

Сердце на секунду испуганно екнуло — первобытный, чисто физиологический страх: «А вдруг он позвонит прямо сейчас?». Но я усилием воли расправила плечи, взяла папку и вышла в коридор.

Сессия оказалась тяжелой.

Парень — бледный, с запавшими темными кругами под глазами и сбитыми в кровь костяшками пальцев — сидел в глубоком кресле напротив меня, ссутулившись и глядя в пол между своими кроссовками. Первые двадцать минут он молчал. Мы просто сидели в тишине малого кабинета, где сквозь плотные шторы едва пробивался серый дневной свет.

Я не торопила его. Не задавала дурацких вопросов «что вы чувствуете?». Я держала паузу — ровно, спокойно, создавая безопасный контейнер, в котором чужое горе могло наконец перестать защищаться.

К сороковой минуте он заговорил. Сначала хриплыми, рваными фразами, давясь воздухом, потом — со слезами, которые он яростно вытирал рукавом толстовки. Мы вышли за пределы стандартного часа. Я понимала, что прерывать этот прорыв по таймеру — преступление. Я осталась с ним на полтора часа, пока его дыхание не выровнялось, а в глазах не появилось хоть какое-то присутствие.

Когда мы закончили и я передала его матери, ожидавшей в коридоре, на моих наручных часах было без десяти час.

Я спустилась на второй этаж, чувствуя колоссальное, выматывающее опустошение, которое всегда накатывает после глубокой интервенции. Но вместе с этой усталостью внутри горело чистое, забытое чувство профессиональной состоятельности. Я сделала свою работу. Честно, точно и до конца.

Я вошла в свой кабинет, закрыла дверь и выдвинула верхний ящик стола.

Взяла телефон.

На черном дисплее горели три уведомления.

Два пропущенных вызова от Андрея: в двенадцать двадцать и в двенадцать тридцать восемь.

И одно сообщение в мессенджере, отправленное ровно семь минут назад:

«Даша, у тебя все в порядке? Ты не берешь трубку уже больше часа. Мне нужно понимать, где ты находишься».

В животе мгновенно похолодело.

Все профессиональное спокойствие, вся внутренняя опора, которую я только что ощущала, испарились за долю секунды, уступив место липкой, мелкой панике.

Больше часа без связи. Для нормального человека посреди рабочего дня это рядовая ситуация: совещание, разговор с клиентом, обед без телефона. Для Андрея это было чрезвычайным происшествием.

Я торопливо разблокировала экран, пальцы заплясали по клавиатуре:

«Андрей, прости, ради бога! У меня была острая консультация, сложный пациент, я убирала звук и оставила телефон в столе. Все хорошо, я в клинике, в своем кабинете!»

Отправила. Прижала трубку к груди, глядя в окно.

Ответ пришел через две минуты. Сухой, безупречно вежливый, бьющий наотмашь своей ледяной корректностью:

«Понятно. Работай. Вечером поговорим».

Остаток дня прошел как в полусне.

Я провела еще две консультации, но мыслями уже была не с людьми. Я бесконечно репетировала предстоящий вечер. Подбирала аргументы, выстраивала логические цепочки: «Андрей, это моя профессия. Врачебная тайна. Клиническая этика. Я не могу прерывать сессию ради звонка». Все звучит разумно, взросло, неопровержимо. Любой адекватный мужчина поймет это с первого слова.

Но почему тогда к шести вечера у меня мелко дрожали пальцы, когда я застегивала пальто в гардеробе?

Такси довезло меня до набережной за сорок минут.

Я поднялась на двенадцатый этаж, приложила титановый брелок к сенсорной панели. Замок щелкнул, открывая вход в тишину огромной квартиры.

Андрей уже был дома.

Он сидел на широком сером диване в гостиной, перед ним на низком столике стоял открытый ноутбук и бокал с водой. Пиджак был снят, галстук ослаблен. Он не смотрел телевизор и не листал ленту новостей. Он просто сидел в полумраке, освещенный лишь голубоватым светом монитора, и ждал.

Услышав шаги, он поднял голову.

Его лицо было совершенно спокойным. Ни гнева, ни перекошенных губ, ни признаков ярости. Тот же благородный, красивый овал, гладко выбритые щеки, внимательный взгляд. Но от этого спокойствия веяло таким могильным холодом, что воздух в комнате казался вязким.

— Привет, — тихо сказала я, останавливаясь у границы гостиной и кухни.

— Привет, Даша, — ровно ответил он. Закрыл крышку ноутбука, отставил его в сторону и оперся локтями на колени, глядя на меня снизу вверх. — Проходи. Садись.

Я сняла пальто, повесила его на плечики в прихожей и медленно прошла к дивану. Села на противоположный край, подобрав под себя ноги и сжав пальцы в замок на коленях.

— Андрей, по поводу сегодняшнего...

— Давай послушаем тебя, — мягко перебил он. Его голос звучал негромко, размеренно, словно на деловом разборе неудачного проекта. — Расскажи мне, почему взрослый человек посреди белого дня исчезает со всех радаров на два часа?

— Я не исчезала со всех радаров, — я попыталась говорить твердо, опираясь на заготовленные аргументы. — Я была в своем отделении. У меня был сложный первичный пациент с острой травмой утраты. Я убрала телефон в ящик стола, потому что вибрирующий аппарат на сессии нарушает контакт и противоречит профессиональному регламенту. Я не могла отвлекаться.

Андрей слушал, не перебивая. Его темные глаза смотрели мне прямо в зрачки — неподвижно, тяжело, сканирующе.

Когда я замолчала, он выдержал паузу. Ровно пять секунд. Чтобы тишина успела обесценить все сказанное мною.

— Профессиональный регламент, — повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Прекрасно. Высокие стандарты государственной медицины с окладом в тридцать восемь тысяч рублей. Скажи мне, Даша... а регламент уважения к человеку, с которым ты живешь, у тебя существует?

У меня перехватило дыхание.

— При чем здесь уважение? Я просто выполняла свою работу!

— При том, маленькая, — он подался чуть вперед, и в его глазах промелькнула та самая снисходительная, ранящая печаль, от которой опускались руки. — Что я сижу на совещании с вице-губернатором. У меня горят сроки сдачи объекта. Я освобождаю двадцать минут, чтобы набрать тебя, узнать, как дела, предложить забрать тебя на машине, чтобы ты не тащилась по слякоти на перекладных. Набираю раз — длинные гудки. Набираю два — тишина. Пишу сообщение — ни ответа, ни привета. Проходит сорок минут. Час. Полтора часа.

Он развел руками:

— Что я должен думать? Что тебя сбила машина у клиники? Что у вас в отделении буйный пациент проломил кому-то голову стулом? Что ты упала в обморок на лестнице?

— Андрей, клиника — это охраняемое учреждение...

— Не перебивай меня, пожалуйста, — его голос стал чуть тише, но металл в нем зазвенел отчетливее. — В нашем мире достать телефон из кармана и напечатать четыре буквы: «Я на приеме» — занимает ровно три секунды. Три секунды, Даша. Это не требует нарушения твоих священных этических кодексов. Это вопрос элементарной заботы о нервах близкого человека.

Внутри меня все восстало против этой чудовищной подмены.

«Он выворачивает факты, — билась мысль. — Он делает из обычной рабочей изоляции преступление против любви! Нельзя соглашаться на это!».

— Андрей, если я буду каждые три секунды проверять телефон, я не смогу работать! — мой голос дрогнул, поднявшись на полтона выше. — Я не собственность, которую нужно отслеживать по минутам! Я врач, у меня есть право на автономность в рабочие часы!

Лицо Андрея изменилось.

Мягкая печаль мгновенно исчезла, сменившись глухой, каменной непроницаемостью. Его брови слегка сдвинулись, челюсти сжались. Он встал с дивана во весь свой немалый рост, глядя на меня сверху вниз.

— Собственность? Автономность? — произнес он с ледяной брезгливостью. — Вот как ты это называешь? Мое элементарное беспокойство о твоей безопасности ты называешь попыткой сделать тебя собственностью?

Он покачал головой, и на его губах появилась горькая, уничижительная усмешка:

— Господи, Даша... Сколько в тебе незрелости. Ты наслушалась своих феминистских методичек и теперь кидаешься дешевыми лозунгами в человека, который просто волновался, жива ли ты. Я трачу на тебя время, думаю о твоем комфорте, переживаю за тебя посреди тяжелейшего рабочего дня — а в ответ получаю истерику про «автономность».

Он сделал шаг назад, отсекая себя от меня всем пространством комнаты:

— Если для тебя простая вежливость и короткое сообщение — это непосильное рабство, живи как знаешь. Выключай телефон. Закрывайся в своих кабинетах. Делай вид, что ты одна во вселенной. Только потом не удивляйся, если однажды ты наберешь мой номер, а в ответ услышишь тишину. Потому что играть в одни ворота я не намерен.

Он развернулся и пошел в спальню.

Дверь закрылась с глухим, плотным щелчком.

Я осталась сидеть на краю дивана в полутемной гостиной.

Тишина, накрывшая квартиру, была почти осязаемой. Она давила на плечи, на барабанные перепонки, заползала под ребра липким, удушающим холодом.

«Только потом не удивляйся, если услышишь тишину».

Угроза была сформулирована с ювелирной точностью. Не открытый разрыв, не скандал с битьем посуды. Он снова подвесил надо мной ледяной топор остракизма. Он угрожал забрать у меня самое страшное — свое тепло, свое присутствие, превратив мою жизнь в стерильную арктическую пустыню на неопределенный срок.

И за что?

За то, что я не ответила на звонок во время приема.

Я сидела, глядя на темные окна, где отражались неоновые огни далекой телебашни, и чувствовала, как логика начинает трещать по швам.

А может... может, я действительно перегнула палку? Может, слово «собственность» прозвучало слишком жестоко? Мужчина волновался. У него бешеный стресс на работе, миллиардные контракты, колоссальная ответственность. Он просто хотел убедиться, что со мной все в порядке. А я встретила его позубоскалить терминами из учебника по правам личности. Какая нормальная любящая женщина станет так агрессивно защищать свои несчастные полтора часа, будто у нее пытаются отобрать паспорт?