МОСКОВСКИЕ СУМЕРКИ

— Почему я? — спросила она. — Почему вы подошли именно ко мне? Ну, знаете, в Москве полно людей, которые, наверное, гаснут фонари почище меня.

— Хороший вопрос, — Эльвира сложила руки на коленях, и кожа на её куртке тихо скрипнула. Серебристая паутина на мгновение вспыхнула, словно одобряя вопрос. — Так вот, Лиза: фонари гаснут у многих. У подростков в переходный возраст, у влюблённых в особенно пафосные моменты, у программистов, когда они близки к деплою в пятницу вечером. Но то, что произошло с тобой сегодня, — это не встроенный в человека предохранитель. Это был первый настоящий выброс. Спонтанный, непроизвольный, но совершенно точно осмысленный. Ты не просто сожгла лампочку случайной эмоцией. Ты захотела — и погасила. Понимаешь разницу?

Лиза понимала. Она и сама почувствовала эту разницу: сегодня вечером она была не жертвой случайности, а хозяйкой. Пусть на одну аллею, пусть на пять минут — но хозяйкой.

— Да, — тихо сказала она. — Понимаю.

Эльвира смотрела на неё ещё несколько секунд, будто проверяя, не притворяется ли девочка, а потом чуть заметно кивнула — себе, а не ей, словно поставила галочку в невидимом списке. Кот на её коленях всё это время сверлил Лизу изумрудными глазами, и было в этом взгляде что-то от инвентаризации: прикидывали, сколько в ней добротного материала и сколько брака, который придётся списывать.

— Мотя, хватит пугать девочку бухгалтерией, — сказала Эльвира, не оборачиваясь.

— Я не пугаю, — отозвался кот, не отводя взгляда. — Я оцениваю. Это разные вещи. Пугают собаки, когда лают на почтальона. А я, как кот, молча пересчитываю, сколько в тебе, Лиза, ужинов, а сколько — зубов. Пока что баланс скромный, но перспектива есть.

— Спасибо, утешил, — проворчала Лиза, но уголки губ у неё предательски дрогнули.

Она не выдержала и наконец спросила то, что вертелось на языке с той самой секунды, как кот открыл рот:

— А ты… давно такой? Ну, говорящий? Ты как им стал?

Асмодей приподнял бровь — у котов, как выяснилось, она тоже есть, надо только захотеть.

— «Стал»? — переспросил он с лёгким презрением, какое бывает у стариков, когда им говорят «вы так молодо выглядите». — Деточка, я не «стал». Я всегда был. Твой город ещё пах свежей известью и не знал, что здесь построят Москва-Сити, а я уже ходил по этим берегам и считал, сколько на них уместится закатов. Говорить я научился примерно тогда же, когда люди придумали первое колесо и решили, что оно им непременно нужно. Я был при этом и, честно говоря, до сих пор сомневаюсь, что не зря.

— То есть ты… — Лиза осеклась, подбирая слово, — ты очень старый?

— Старый? — Кот хмыкнул и лизнул лапу. — Девочка, старым бывает молоко в холодильнике и коллекционный коньяк. А я — древний. Это другой ассортимент. И не старайся выяснить, сколько мне лет: всё равно упрёшься в число, после которого начинаешь думать, что обманула калькулятор.

— Веди себя прилично, — мягко одёрнула его Эльвира. — Ты пугаешь девочку мохнатой философией. Лиза, не обращай внимания. Мотя — это энциклопедия, которая считает себя комментатором. Пользуйся знаниями, но не верь мнениям.

— Ах, значит, мнения у меня невежественные, — Асмодей демонстративно повернулся к ним хвостом, однако ухо его осталось повёрнутым в сторону Лизы — так кошки слушают, когда делают вид, что им всё равно.

Лиза невольно сравнила этот разговор с тем, как она обычно общается с Серегой: тот умел говорить громко, не переставая и не сомневаясь, но за громкостью почему-то никогда не стояло столько же смысла. Здесь же ей казалось, что она разговаривает с самим городом, который прикинулся женщиной и котом, чтобы не напугать её с порога.

— Хорошо, — тихо сказала она, скорее себе, чем им. — Допустим, я вам верю. И что дальше?

Эльвира прищурилась, и в темноте её глаза блеснули так, как блестят у кошек, когда они уже выбрали, но ещё не решились прыгнуть.

— Дальше — прогуляемся, — сказала она и встала, а кот с той же незаметной грацией, с какой осыпается с ветки снег, перетёк к ней на плечи, обернулся вокруг шеи живым, мурчащим воротником. Его янтарные глаза теперь оказались ровно на уровне глаз Лизы, и в них читалась вековая скука, смешанная с лёгким любопытством. — Пушкинская набережная в это время суток особенно поучительна. Для тех, кто умеет видеть, разумеется.

Они пошли вдоль Москвы-реки. Набережная, о которой днём можно было сказать только «шикарная парковая инфраструктура» и «удобные лавочки», сейчас преображалась. Двухуровневое пространство — верхний ярус с велодорожкой и нижний, прямо у воды — казалось порталом между мирами. Наверху ещё слышался шум машин и редкие голоса запоздалых велосипедистов. Внизу, у воды, царила тишина, нарушаемая лишь плеском волн и их шагами.

— Видишь ли, Лиза, — начала Эльвира, и её каблуки зацокали по брусчатке в унисон с Лизиными, — магия — это не фокусы с кроликами и не левитация столов. Это, в первую очередь, знание. Знание того, как устроен мир. А мир устроен гораздо сложнее, чем написано в твоих учебниках. Он слоёный, как пирог «Наполеон». И ты, сама того не зная, сегодня лизнула крем с магического слоя.

— Я просто пошутила про ведьму, — призналась Лиза, глядя на воду, в которой отражались огни Пушкинского моста. — И фонари… они просто погасли.

— Случайности не случайны, — нравоучительно произнёс Асмодей с плеча Эльвиры. — Особенно когда дело касается магии. Ты выплеснула эмоцию, подкрепила её спонтанным намерением — и вселенная, как хорошо обученный официант, принесла тебе заказ. Ты заказала темноту и панику одного конкретного самца. Получи. Распишись.

— Асмодей, не пугай девочку раньше времени, — усмехнулась Эльвира. — Но в целом он прав. Магия — это диалог с реальностью. И ты сегодня показала, что умеешь говорить. Грубо, на уровне крика, но умеешь. Вопрос в том, хочешь ли ты научиться говорить шёпотом так, чтобы горы двигались?

Лиза хотела ответить, но слова куда-то запропастились — то ли испугались вопроса, то ли им просто стало тесно в такой серьёзный момент. Она шла и думала о том, сколько всего вместил этот вечер: мороженое, спор, погасшие фонари, говорящий кот, женщина, которая называет себя Смотрительницей Равновесия, будто это просто должность, а не приговор. И впервые за весь вечер ей подумалось, что всё это не случайно — что эта ночь её ждала.

Они остановились у скульптуры «Водолаз-маяк», который в лунном свете казался стражем подводного царства. Лиза молчала, и в этой тишине — гулкой, вязкой, в которой слышно, как тикает вода у гранита и как где-то далеко вздыхает мост, — она сделала то, чего от самой себя не ожидала: прищурилась и просто посмотрела на набережную по-новому, не как на место, а как на что-то живое. На мгновение ей показалось, что воздух стал чуть гуще, как перед грозой, а тени у фонарей — чуть длиннее, чем им положено по законам физики.

— А смогу я это увидеть? — вдруг спросила она, и вопрос вырвался раньше, чем она успела его обдумать. — Ну… слой. Ты говорила, мир слоёный. Могу я просто… посмотреть?

Эльвира остановилась и внимательно посмотрела на неё, будто взвешивая что-то на невидимых весах. Потом медленно, осторожно, как делают с чем-то очень хрупким, кивнула.

— Можешь. Только не напрягайся, — сказала она тихо, и её голос вдруг стал другим — не шуршащим, а почти музыкальным, как струна, к которой прикоснулись пальцем. — Не смотри. Пусть само придёт. Представь, что ты не смотришь на город, а слушаешь его. И не слухом, а вот здесь, — она дотронулась до переносицы Лизы, где-то между бровями. — Там, где у обычных людей живёт страх перед темнотой, у нас живёт освещение. Попробуй.

Лиза послушно закрыла глаза, потом открыла и попробовала не смотреть. Прошло несколько секунд томительного ничего. А потом мир по краям, как засохшая акварель, начал отслаиваться, и под ним проступило другое — не картинка, а сеть. Тонкие, полупрозрачные, светящиеся линии — серебристые, голубоватые, кое-где золотистые — протянулись от фонаря к фонарю, от дома к дому, от моста к колокольне, переплетаясь в узлы там, где стояли скамейки, перекрёстки, старые деревья. Они не были ничем, что можно было бы потрогать, но они были видны, как видны прожилки на мраморе, если знать, где смотреть. Лиза затаила дыхание. Эта паутина дышала — медленно, ровно, как спящий гигант, и где-то в её глубине, в самом узле под Кремлёвской стеной, пульсировало что-то, похожее на туго натянутый барабан.

— Это… — выдохнула она, не смея повернуть голову.

— Код, — подтвердила Эльвира, и в голосе её слышалась мягкая гордость первоклассника, показавшего учителю правильно решённую задачу. — То, о чём я говорила. Слой. Самое первое, что видит тот, кто открыл глаза. Не волнуйся, — добавила она, заметив, как Лиза покачнулась, будто её затошнило от глубины, — пройдёт. Первый раз всегда подкашивает. Это как впервые встать на коньки: и больно, и страшно, и уже не слезть.

Лиза моргнула, и паутина погасла, свернувшись обратно в обычную ночь. Фонари снова были просто фонарями, а набережная — просто набережной. Но что-то под веками осталось, как остаётся на языке привкус после очень хорошего чая.

— Ну и как это называется? — раздался с плеча Эльвиры насмешливый голос Асмодея. — Ты ей уже показала городскую сеть? Без подготовки? Эльвира, ты же знаешь, что после такого полагается плакат «Осторожно, магия!» и валидол.

— Она справилась, — спокойно парировала Эльвира. — И вообще, не ворчи. Ты сам всю жизнь мечтал, чтобы кто-нибудь увидел твою паутину без твоих пояснений.

— Моя паутина — другое дело, — фыркнул кот, однако на его морде появилось едва заметное выражение, которое у кошачьих соответствует гордо выпяченной груди. — Моя паутина — это паутина, я её плету по высшему разряду, с узлами и подстраховкой. А вот эта, городская, — он величественным жестом лапы обвёл набережную, — её вообще никто не плетёт специально. Она растёт сама, из желаний, привычек и общих снов. Город — это большая паутина, которую кто-то всё время плетёт, а никто не помнит кто. Или, — добавил он, лениво прищурившись, — не хочет помнить.

— Он намекает на Смотрителей, — пояснила Эльвира Лизе. — Тех, кто отвечает за то, чтобы эта сеть не порвалась и не упала на головы горожан. И чтобы такие, как ты, — она чуть заметно улыбнулась, — не рвали её зря, по неосторожности.

— Смотрители… — повторила Лиза, пробуя слово на вкус, как пробуют незнакомую еду, прежде чем решить, смеётся над ней меню или нет. — Это вы? Ну, все вы? Сколько вас?

— Много, — ответила Эльвира с таким видом, с каким отвечают «не знаю» на вопрос, на который знают очень много ответов. — И мало. Часть нас стоит на въездах, как таможня, — следит, чтобы чужая магия не приезжала без визы. Часть — в узлах, где сеть тоньше всего, чтобы она не порвалась от ветра, от чужого горя или от пьяной свадьбы на Патриарших. А кто-то, — она помолчала, — кого уже не видно, потому что он врос в эту сеть настолько, что стал её частью. Их вспоминают, только когда сеть болит.

— Болит? — переспросила Лиза. — Она же… это не живое.

— А ты сегодня вечером живая? — вопросом на вопрос ответила Эльвира. — Сеть не живая в том смысле, в каком жива кошка или трава. Но она — чуть больше, чем просто провода. Она собирает то, что люди забыли высказать: невысказанные сожаления, несъеденные обеды, неотправленные «я тебя люблю». И ей, знаешь ли, тоже бывает уютно и неуютно.

Асмодей по-хозяйски принюхался к воздуху и добавил:

— Смотрители нужны, чтобы у этой махины не было немой хандры. Город, если за ним не смотреть, начинает скучать. И тогда вместо того, чтобы работать, он начинает мечтать — а мечтающий город, поверь, куда опаснее протухшего молока. Может начать разворачивать улицы в сторону, куда тебе вовсе не надо, просто потому, что ему так красивее.

Лиза посмотрела на сеть, которую уже не видела, но помнила, и вдруг поймала себя на том, что смотрит на Москву не как на набор адресов, а как на что-то живое.

— А если я её порву? — спросила она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, но из-под ногтей почему-то вырезало тоненькую струйку прохлады.

— Тогда она зашьётся сама, — ответила Эльвира. — Паутина всегда затягивается. Вопрос в том, что останется на заплатке. Иногда — шрам. Иногда — дверь.

Она чуть наклонила голову, и в этом наклоне Лизе почудилось что-то почти нежное, как будто её проверяли не на прочность, а на бережность.

— Ты боишься, что натворишь бед, — сказала Эльвира, и это был не вопрос, а диагноз, поставленный мягко. — Это правильно. Бояться — признак того, что ты не собираешься творить. Опасно, когда перестаёшь бояться — и начинаешь рвать паутину просто потому, что можешь. Вот тогда прихожу я. Или кто-то вроде меня. И тогда уже не до валидола.

— Я запомню, — тихо сказала Лиза, и ей показалось, что она и правда запомнит — навсегда, пока будет помнить эту ночь, этот мост и эту паутину под веками.

— Пойдём, — сказала Эльвира и, на этот раз осторожно, чуть заметным кивком, позвала её за собой, — нам ещё много о чём поговорить, а ночь не резиновая. По крайней мере, у этой части города. Но прежде, чем мы пойдём дальше, я хочу показать тебе кое-что. То, что видно только вблизи.

Она свернула с верхнего яруса к широким гранитным ступеням, ведущим вниз, к самой воде, — туда, где каменные плиты помнили больше, чем рассказывали, а река подходила к самому парапету вплотную, как подходят к старому знакомому, чтобы положить ладонь ему на плечо.

Лиза на мгновение замерла на верхней ступени и сделала первый шаг вниз, навстречу плеску, навстречу воде, навстречу тому, что видно только вблизи. И ноги её, судя по всему, в этот вечер встали на сторону Эльвиры, пока собственная голова ещё только раздумывала, не является ли всё это сном, съевшим слишком много мороженого.

Глава 3. В которой набережнаястановится классной комнатой, а кот — лектором

Магия не ждёт опоздавших — она, как тесто, требует точного времени.

Эльвира Армагедонновна поднялась со скамейки так, словно делать это ей было и в удовольствие, и в тягость одновременно: ладно, мол, встану, но вы все ещё пожалеете. Асмодей, лежавший у неё на коленях чёрной бархатной горой, перетёк ей на плечи с той незаметной дрессированной грацией, с какой опытные носильщики перекладывают чемодан из одной руки в другую, — и сомкнул кольцо вокруг её шеи, превратившись из живого воротника в мыслящий. Глаза его теперь оказались ровно на уровне глаз Лизы, и в их изумрудной глубине можно было прочесть одну-единственную строчку, написанную мелко и без сожаления: «Ну вот, начинается».

— Прогуляемся, — объявила Эльвира и сделала первый шаг в сторону воды, не оглядываясь, совершенно уверенная, что Лиза пойдёт следом. И Лиза пошла. Не потому, что её тянули за руку или уговаривали, а потому, что ноги у неё в этот вечер, судя по всему, встали на сторону Эльвиры, пока собственная голова ещё только раздумывала, не является ли всё это сном, съевшим слишком много мороженого.

Пушкинская набережная в этот час была именно такой, какой ей полагалось быть в сумеречном романе, если бы сумеречные романы снимали за деньги ЖЭКа: заброшенной, влажной, чуть-чуть театральной. Верхний ярус, где днём катили велосипедисты и толкали коляски бабушки с внуками, уже опустел — только редкая лампа подсвечивала асфальт, да вдалеке одинокий спортивный таймер мерно отсчитывал чьё-то медленное одиночество. А внизу, у самой воды, куда спускались широкие гранитные ступени, было совсем тихо. Москва-река дышала у парапета так же ровно, как дышат старые коты, которым уже всё равно, что подумает о их дыхании молодёжь.

— Смотри, — сказала Эльвира, останавливаясь на верхней ступени и обводя рукой двухъярусную набережную, как обводят экспонат в музее с очень плохой сигнализацией. — Два уровня. Наверху — шум, спешка, люди с телефонами, которых интересует только, где бы поесть и не опоздать ли на метро. Внизу — река, тишина и то, что река помнит. Между этими двумя уровнями нет никакой перегородки, кроме каменной ступени, но живут они в разных мирах.

— Красиво, — осторожно согласилась Лиза. — Неужели это и есть вся магия — прогуливаться по набережной и философствовать про уровни?

— Философия, — фыркнул Асмодей сверху, и его хвост качнулся, как секундная стрелка на старых часах, — философия — это когда у тебя нет денег на то, чтобы сделать, и приходится говорить, зачем оно надо. А это, девочка, не философия. Это — первый урок. И ты сейчас стоишь на его пороге, даже не сняв обувь.

Эльвира мягко посмотрела на кота, и тот умолк с видом человека, которого прервали на полуслове, но который всё равно уже всё сказал. Потом она перевела взгляд на Лизу — и от этого взгляда, тёмного и спокойного, как вода под Луной, Лизе почему-то захотелось выпрямиться и перестать жевать резинку, хотя резинку она давно выбросила за неимением.

— Мир, Лиза, — начала Эльвира, и голос у неё сделался таким, каким читают лекции только тогда, когда лекция важнее самого преподавателя, — мир устроен не так, как написано в твоих конспектах по сопромату. Он слоёный. Слоёный, как пирог «Наполеон». Ты, наверное, думала, что это я вчера так поэтично выразилась, для красного словца, чтобы ты запомнила моё лицо.

— Ну, вы вообще запомнились, — честно призналась Лиза. — С котом, который говорит, лицо не забудет даже человек, у которого память как у кастрюли.

— Приятно, — кивнула Эльвира, не отвлекаясь от мысли. — Но «пирог Наполеон» — это не метафора, а рабочая модель. Представь: у мира есть коржи. Самый верхний корж — тот, в котором ты живёшь по будням: институт, метро, мороженое, Серега, вечно недовольный алгеброй. Под ним — корж чуть толще и темнее: там гуляют вещи, в которые люди перестали верить, но которые от этого не похудели ни на грамм. Ещё ниже — корж, где уже не совсем люди и не совсем вещи, а, скажем, реки с их мнениями и мосты с их характерами. И так далее, — она повела рукой, — до самого тарелочного дна, где ни коржей, ни крема, а одна сплошная, тёплая, древняя начинка, из которой всё и растёт.

— И я туда… лизнула? — осторожно спросила Лиза, вспоминая вчерашний вечер и погасшие фонари.

— Ты сделала хуже, — веско сказала Эльвира. — Ты проткнула корж насквозь, даже не спросив разрешения. Не иглой, не ложечкой — эмоцией. Ты, сама того не зная, вытащила из нижних слоёв кусок их силы и приложила его к верхнему коржу, где он совсем не ко времени скомандовал фонарям «выключиться».

Они спустились на нижний ярус, и Lisа ощутила, как каменная плита под ногами стала заметно холоднее, словно река делилась с ней своей температурой через гранит. Вода плескалась почти касательно парапета; по её тёмной глади гуляли блики трёх четырёх фонарей — тех, что ещё работали.

— Значит, я случайно сорвала обёртку, — проговорила Лиза, глядя на воду, — а внутри оказалась не та начинка, которую я заказывала в столовой.

— Именно, — Эльвира остановилась и развернулась к ней лицом. — Обрати внимание, как это работает. Ты выплеснула эмоцию — раздражение, обиду, смесь того, что ты тогда чувствовала к спорщику, которому плевать на твою правоту. И ты мгновенно, на автомате, сформулировала намерение: «пусть погаснут». Вселенная, которая в этом городе расторопна, как хорошо обученный официант в дорогом заведении, — она принесла тебе заказ. Спросила ли она, нужен ли тебе действительно салат? Нет. Она принесла то, что ты написала в невидимой записке.

— Получается, — медленно сказала Лиза, и кончики её пальцев снова закололо тем самым знакомым, пэущим предвкушением, — получается, эмоция плюс намерение — это как… как код, который идёт в продакшн без проверки?

Эльвира на мгновение замерла, и в её глазах мелькнуло что-то очень похожее на удовольствие. Асмодей на её плечах даже перестал чистить лапу — а он, судя по всему, чистил лапу без перерыва с тех пор, как помнит себя.

— Продакшн, — повторила она смакованно. — Мне это нравится. Вот, Мотя, смотри: она сама дошла. Мне ни слова пришлось ей про компиляцию говорить, а она уже про деплой.

— Дай ей время, — скептически отозвался кот, — она ещё до «откати назад, что-то сломалось» не доросла. Похвальна, конечно, но это только первая строчка в коде, а код у неё, судя по всему, длинный.

— И всё-таки, — Эльвира снова посмотрела на Лизу, и голос её стал тише, серьёзнее, как разговор наедине с самим собой, — ты хочешь научиться говорить с миром шёпотом? Так, чтобы не крушить фонари, когда обидно, а двигать горы — когда надо. Важно понимать разницу: тот твой вчерашний выброс — это крик новорождённого, который обрушил люстру, потому что махал ручками. Есть способ научиться ручками не махать зря. Но этому учат не за один вечер, и не по инструкции, и не бесплатно, пусть и не за душу.

Лиза задумалась, глядя, как в тёмной воде колеблются блики фонарей, и попыталась представить себе это на языке, который начинал ей нравиться, — на языке, которым с ней говорила Эльвира.

— Значит, — медленно проговорила она, — мир — это такая огромная распределённая система? Вроде города, где всё связано: фонари, провода, река, дома. А магия — это не каким-то волшебным словом «открыть-сезам», а знанием, как и где проложена проводка. Чтобы что-то включить или выключить — не рубить с плеча, а знать, к какому узлу подойти.

Эльвира посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом, и в нём промелькнуло то самое удовольствие, которое Лиза успела заметить вчера.

— Инженерный склад ума, — сказала она, и это прозвучало как комплимент. — Мне нравится. Значит, учить тебя будет в радость. Потому что магия — она ровно про это. Не про заклинания, которые вызубрил и произнёс с ртом, полным каши. А про понимание, какой слой ты сейчас трогаешь, что с этого слоя пойдёт в соседний и не замкнёт ли тебя, когда ты полезешь чинить проводку, невзирая на нагрузку.

— А можно ещё вопрос? — неожиданно для себя спросила Лиза. — Вчера, когда фонари погасли… это же был мой первый раз. Я, получается, сразу полезла в самую глубокую проводку, даже не взглянув на схему?

— Получилось так, — подтвердила Эльвира. — Ты, как новичок, который впервые в жизни сел за руль и нажал газ, не разобравшись, где тормоз. Хорошо, что обошлась без жертв, — а можно было, представь, погасить не только аллею, но и половину района, а заодно сжечь чей-нибудь телевизор, который в этот миг транслировал футбол. Человеческая судьба — вещь, между прочим, хрупкая: что выключишь, то уже не всегда включишь обратно.

— Я теперь понимаю, почему вы меня не похвалили, — тихо сказала Лиза. — Получается, что я… ну, не так уж и хорошо сделала.

— Ты сделала то, что умела, — мягко поправила её Эльвира. — Ты выбросила эмоцию с намерением, и мир исполнил. Это и есть первая и, возможно, самая главная строчка в твоём будущем «коде реальности»: эмоция плюс намерение равно результат. Только неопытная ведьма думает, что этого достаточно. А опытная знает: прежде чем нажимать, надо знать, куда ведёт проводка. Так что, — она слегка наклонила голову, — не казни себя. Вчерашние фонари — это не преступление, а первое упражнение. Его-то ты и сдала. Посмотрим, что дальше.

— А если я всё-таки не пойму? — спросила Лиза, и голос её прозвучал тише, чем ей бы хотелось, потому что на самом деле ей было сейчас страшно — не так, как под погасшими фонарями, а по-настоящему, от осознания масштаба того, во что она ввязывалась. — Если у меня не получится? Если я, ну, совсем безнадёжная?

Эльвира не ответила сразу. Она подошла к Лизе почти вплотную, так, что от неё пахло озоном и ночными фиалками, и положила руки ей на плечи — легко, но так, чтобы Лиза почувствовала: это не жест, а причал.

— Слушай меня, — сказала она, глядя ей прямо в глаза, и голос её был тёплым, как чашка утреннего кофе, но при этом твёрдым, как тот самый гранит парапета, на который они опирались. — Поняла ли ты, что только что сказала? Ты сказала «если у меня не получится». А я тебе отвечу: у каждой начинающей ведьмы есть момент, когда кажется, что не получается. И знаешь, что отличает тех, кого я беру в ученицы? Не то, что они гениальны с рождения. А то, что они приходят ко мне в этот свой тёмный момент — не сбегают, не замыкаются в себе, не говорят «ну всё, я не пригоден, пойду-ка я в бухгалтерию». Они приходят и спрашивают: «А как правильно?». Ты только что спросила. Значит, первокурсница, ты уже прошла первую вступительную комиссию.

— Вот как, — хрипло выдохнула Лиза, чувствуя, как от этих слов у неё окончательно отхлынул страх, а на его место пришло что-то тёплое, устойчивое, как опора под ногами. — Я, надо сказать, даже не ожидала, что вступительная комиссия так по-доброму проходит.

— Комиссии бывают разные, — весело отозвался с плеча хозяйки Асмодей, который, оказывается, всё это время внимательно слушал, приоткрыв один изумрудный глаз. — Когда я на зуб пробовал поступать в магическую академию, нас там гоняли по подземелью и заставляли есть жуков. У вас же, в двадцать первом веке, всё цивилизованно: эмоция, намерение, и никаких жуков. Скука, конечно, но хотя бы перспективных учеников не кормишь насильно.