Обратная сторона Нетланди

Майя Риддл

Обратная сторона Нетланди

От автора

Дорогая читательница, дорогой читатель,

Если ты здесь, значит, тебя привлекла тьма. Признайся: тебе всегда было интереснее, что скрывается в тени, чем то, что стоит на свету. Тебе всегда хотелось узнать, что чувствует злодей, почему он стал таким и можно ли его спасти.

Эта книга — для тебя.

Здесь будет любовь. Но не та, что согревает — та, что обжигает. Здесь будет магия. Но не та, что даёт — та, что забирает. Здесь будут герои. Но не те, что спасают — те, что выживают.

И здесь будет Нетландия. Моя Нетландия. Такая, какой я её вижу: красивая, жестокая, живая. Она не отпустит тебя до последней страницы.

А может, и после.

Приятного чтения. И будь осторожна: тени здесь настоящие.

Пролог

Эта история — не о мальчике, который не хотел взрослеть.

Она о том, что случилось, когда он всё-таки вырос.

Она о девушке, которая должна была его убить.

И о любви, которая оказалась сильнее смерти — но слабее проклятия.

Добро пожаловать в Нетландию.Обратной дороги нет.

История Нетландии...

Нетландия — это не просто остров, это мистическое, окутанное туманами и легендами пространство, загадочный мир, где каждый путник, рискнувший переступить его порог, может обрести абсолютную свободу и получить всё, о чем только смеет мечтать его воображение. Это место, пропитанное духом бесконечного веселья, неудержимых вечеринок и вечного, незамутненного детства. В центре этого хаоса радости стоит фигура правителя — мальчика, чье имя маленькие дети произносят с трепетом, благоговением и безграничным восхищением. Каждый ребенок, слыша это имя, мечтает стать тем самым «потерянным мальчиком», обретя бессмертие в играх. В детских фантазиях никто не желал взрослеть, подчиняться строгим правилам и жить по указке родителей, следующим скучным социальным нормам. Но это была лишь сказка, красивая декорация для сна.

В суровой реальности Нетландия — это не плод детских грез, а сложная, пугающая конструкция, созданная руками не невинного ребенка, а изломанного, взрослого мужчины. Это измерение представляет собой кошмарный коллаж, сотканный из осколков реальности, которые были насильно вырваны и украдены у множества различных миров. Оно существует вне привычных законов физики, вне течения времени и вне границ пространства. Путь туда закрыт для обычных смертных; попасть в это измерение можно лишь через зловещие теневые врата или если сам Питер Пэн лично соизволит бросить тебе приглашение.

На первый взгляд снаружи Нетландия кажется обычным островом, но это глубочайшая, искусная иллюзия, предназначенная для обмана чувств. На самом деле это пространство бесконечно. Стоит лишь сделать шаг вперед, и мир начинает расширяться, становясь всё более масштабным и необъятным. У него нет видимого края — или же он существует, но постоянно трансформируется, ускользая от любого, кто попытается его найти. Это место населено существами из легенд: здесь можно встретить грациозных фей, грозных пиратов, изящных эльфов и русалок, чьи песнопения способны погрузить слушателя в глубокий, необратимый транс. Здесь процветают диковинные виды животных — от величественных единорогов до мифических фениксов, восстающих из пепла. Красота этого места ослепительна и парализует волю, но в этот мир не ступает нога человека без особого зова. «Незримый» мир, название которого в Нетландии запрещено произносить даже шепотом. Это Человеческий мир — та самая реальность, из которой когда-то сбежал сам Питер Пэн.

Тот, кто держит в руках бразды правления этими землями, — не просто лидер, он король, абсолютный повелитель и господин для всех Потерянных. Он обладает безграничной властью: подчиняет себе волю существ и творит невероятные, пугающие вещи, которые могут стать как высшим наслаждением, так и мгновенным билетом в объятия смерти. В сказках Питер Пэн был добрым мальчиком, но если сорвать золоченую обложку, так ли он хорош на самом деле?

Дневное время в Нетландии лишено тепла. Небо здесь всегда затянуто тяжелыми серыми облаками. Солнца не существует — вместо него сквозь мглу пробивается лишь бледный, холодный свет, который не способен согреть кожу. Тени здесь кажутся живыми: они длинные, густые и иссиня-черные. Лес в эти часы кажется живым организмом, который постоянно шепчет что-то таинственное. Ручей журчит монотонно, словно читает заклинание, а величественные горы стоят в тяжелом, гнетущем молчании.

Но когда наступает ночь, мир преображается. Небо становится иссиня-черным, лишенным звезд; вместо них — лишь абсолютная, непроглядная тьма. Однако именно ночью лес начинает светиться призрачным светом, и в этом сиянии отчетливо видны глаза Потерянных, следящих за каждым движением. Ручей меняет свой тон: вместо журчания он поет голосами тех, кто нашел свой конец в его водах. А горы, чье молчание было пугающим днем, ночью начинают кричать — их эхо состоит из предсмертных воплей тех, кто разбился о скалы.

Раз в месяц Питер устраивает ритуал, называемый затмением. Он окутывает небо непроницаемой тьмой, и в этот миг все Потерянные приходят в движение. Они пробуждаются от своего сна, выходят из чащи леса и единой массой движутся к замку, замирая в ожидании его единственного приказа.

Сам Питер никогда не стремился к политической власти или государственному управлению. Его единственным желанием была свобода — возможность вырваться из удушающей, токсичной связи с матерью. Ирония заключалась в том, что он искренне любил её, несмотря на то, каким чудовищем она была в действительности. Он также любил своего брата... Но одна-единственная мысль об этом мальчике до сих пор заставляет его сердце сжиматься в мучительной, невыносимой боли.

В их семье не было отца. Все жизненные нужды, все тяготы и бремя ответственности мама Питера добровольно или вынужденно возложила на свои плечи. И в какие-то моменты всё казалось идеальным. Она каждое утро с нежной заботой готовила им завтрак — яичницу и сладкие блинчики со сгущенкой. Она провожала их в школу, а по вечерам читала сказки, которые сочиняла сама, создавая иллюзию безопасности. Она тепло улыбалась, гладила их по головам и шептала:

— Вас никто не сможет у меня забрать. Даже он...

Они не понимали, о ком идет речь. Любовь и домашний уют казались незыблемыми. Но что могло разрушить этот хрупкий, волшебный пузырь? Только полное отсутствие истинной любви. Питер осознал это слишком рано. Он понял, что весь этот уют — лишь искусная декорация, маска. Его мать была больна — душой, разумом, самой сутью.

В один из тех редких теплых дней Питер возвращался домой и внезапно услышал звук, который навсегда разделил его жизнь на «до» и «после» — плач брата. Этот крик не доносился из уютной гостиной или кухни; он шел снизу, из подвала. Того самого места, куда «чудовище» иногда запирало его. Подвал был погружен в густую тьму, и лишь одинокая, едва мерцающая лампочка, свисающая с потолка, освещала страшную картину: его младший брат сидел на холодном полу, прижав колени к груди, и рыдал от невыносимого ужаса.

— Мамочка, не делай мне больно, — доносились его отчаянные, захлебывающиеся вопли.

Питер замер, уставившись на женщину, стоявшую рядом. В тот миг он увидел её истинное лицо — того самого монстра, который причинял боль, который пытал и оставлял на телах неисцелимые шрамы. У самого Питера на спине было множество таких следов: от ударов ножом и ожогов сигаретами до рваных ран от осколков стекла и глубоких полос от её любимой плети. Она наносила удары с безжалостной методичностью, не ведая жалости, и при этом непрерывно шептала:

— Ты так на него похож... Ты его точная копия...

В её глазах плескалось нечто запредельное — чистое, неразбавленное безумие. Сейчас она была одета в белое хлопчатое платье, доходившее до щиколоток; ткань казалась слишком большой для её истощенного тела. Волосы, которые Питер привык видеть собранными в тугую, тяжелую косу, были распущены и хаотично падали на плечи. Её руки безвольно свисали вдоль туловища, а в пальцах она сжимала острый, сверкающий осколок стекла. Она не смотрела на плачущего ребенка; её взгляд был направлен в никуда, в пустую пустоту. Это был взгляд безумца — неживой, лишенный человечности, и Питер знал этот взгляд слишком хорошо.

— Мамочка, я больше не буду. Я не хотел разбивать вазу, это вышло случайно... — всхлипывал мальчик, пытаясь буквально вжаться в стену, чтобы стать невидимым, чтобы слиться с камнем.

В этот момент Питер впервые в жизни познал настоящий, парализующий страх. Она никогда не нападала на брата , потому что он был живым воплощением того, кого она одновременно ненавидела и боялась. Ужас сковал его конечности; он понимал, что жизнь его брата висит на волоске.

— Хватит... — прошептал Питер дрожащим, почти неслышным голосом, делая робкий шаг к матери.

Но она не слышала его. Она пребывала в своем персональном аду, глядя в пустоту. В следующее мгновение острие стекла блеснуло, и резкое движение рассекло воздух. Осколок вошел в плоть с пугающей легкостью.

— НЕТ! — истошный крик ужаса вырвался из груди мальчика.

Он смотрел на кровь, которая начала стремительно заливать пол и стены. Её было слишком много — для одного лишь пореза это казалось невозможным. Питер судорожно перевел взгляд на брата. Тот сидел неподвижно, плач внезапно прекратился, сменившись мертвой тишиной. Глаза мальчика остекленели и были устремлены в пустоту, а всё его тело и лицо начали стремительно покрываться багряными пятнами.

Питер бросился к брату, едва не поскальзываясь в растекающейся луже крови. Он лихорадочно, сорвав ногти, пытался найти место ранения. Из шеи мальчика непрерывной, мощной струей хлестала кровь. Она не останавливалась, сколько бы усилий он ни прилагал, зажимая рану руками.

— НЕТ! НЕТ! НЕТ! — кричал Питер, захлебываясь слезами. — Рэй... Я спасу тебя, слышишь? Я обязательно спасу тебя...

Он продолжал отчаянно давить на рану, озираясь по сторонам в безумной попытке найти хоть что-то, что могло бы остановить кровотечение. Его взгляд, полный первобытной ненависти, остановился на женщине — той, которую он теперь не смел называть матерью. Дикая, черная ярость бурлила в его жилах; он жаждал её страданий, он жаждал её мучительной смерти. Но смерть оказалась быстрее его желания. Она сама пришла за ней. Тело женщины рухнуло на пол, смешиваясь в кровавой массе с телом её сына. Её пустые, безжизненные глаза, казалось, замерли на Питере, пытаясь заглянуть в самую глубину его израненной души. Она билась в последних конвульсиях, прежде чем жизнь окончательно покинула её тело — точно так же, как она покинула брата.

В тот миг, в этом темном, пропитанном запахом железа подвале, Питер умер вместе с ними. Он остался там, на холодном бетонном полу, в окружении мертвой тишины и беспросветной тьмы. Он не мог сказать, сколько времени прошло: часы, сутки, недели или целая вечность... Время потеряло смысл.

Но затем возник первый признак жизни. Это был крошечный луч света. Он не был похож на солнечный свет, он был иным — неземным, магическим, исходящим из самого мироздания. Этот свет двигался по комнате, словно живое, дышащее существо. Именно это мистическое сияние привлекло внимание Питера, заставив его наконец выбраться из оцепенения и пустоты. Впервые за долгое время он сделал вдох. Этот свет стал его единственной надеждой. Он протянул дрожащую руку, пытаясь коснуться этого призрачного сияния, и свет, словно почувствовав его зов, сам позволил ему прикоснуться к себе.

Глава 1

Энди

Ослепительные, бесцеремонные солнечные лучи пробивались сквозь окна, заставляя девушку постоянно и болезненно щуриться. Она испытывала глухую неприязнь к свету, к теплу, к самой идее переменчивости природы. Лето казалось ей изнуряющим, весна — обманчивой, а осень — увядающей. Лишь зима, с её ледяным спокойствием, серостью и застывшим безмолвием, имела для неё истинное значение. Сидя за школьной партой, она не думала об экзаменах или будущем; её разум был занят единственным вопросом: как ей пережить следующий, бесконечно тягучий урок. Последний, выпускной класс давил на неё мертвым грузом, погружая в состояние глубокой, беспросветной депрессии. Учёба вызывала лишь тошноту, школа казалась клеткой, из которой не было выхода. Всё, о чём она могла грезить, — это Джей. Она жаждала его объятий, его власти, его постели. Секс был для неё не просто физиологической потребностью, а единственным способом почувствовать себя живой. Она не искала банальной миссионерской близости; ей был необходим качественный, первобытный акт, где она могла бы отдаться во власть истинного удовольствия, не тратя сил на фальшивые стоны и имитацию страсти. Джей умел давать это. Мужчина, который был в два, а то и в три раза старше неё, он обладал искусством владения не только своим телом, но и своим языком, превращая каждое прикосновение в искусство. Энди, превозмогая скуку, достала телефон и быстро набрала сообщение.

**Энди:**«После школы у тебя!»

**Джей:** «Без проблем, детка :) Я заеду»

Пролистывая бесконечные чаты в поисках очередного отвлечения, она наткнулась на уведомление, которое заставило её сердце пропустить удар. Непрочитанное сообщение от матери: «После школы немедленно домой!!!»

Вчера Грейс, её мать, окончательно сорвалась с цепи. Если раньше её пугающие, запредельно странные истории о загадочном острове Нетландии можно было списывать на возраст или стресс, то вчера, когда Энди исполнилось 18, она перешла все границы дозволенного.

— Он придёт за тобой, Энди. Он придёт. Тебе нужно бороться! Ты ни в коем случае не должна идти за ним, иначе он уничтожит тебя! — Грейс говорила это в состоянии пугающего, лихорадочного возбуждения. В её глазах горел безумный, дикий блеск, который сковывал тело Энди ледяным ужасом. Руки матери мелко и неудержимо дрожали, а взгляд блуждал по комнате, словно она видела там невидимых врагов.

После того трагического случая в детстве, когда Грейс была похищена, её жизнь превратилась в руины. Спустя три года мучительного заточения в Нетландии она вернулась в реальный мир совершенно сломленной, потерявшей связь с действительностью. Она пребывала в состоянии перманентного психоза, не осознавая, где находится. Она твердила и повторяла, словно заведенная кукла, что какой-то юноша, чье имя она боялась даже шептать, похитил её и лишил рассудка. Она подверглась тому, что нельзя назвать иначе как тотальным моральным и психологическим насилием. Галлюцинации, зыбкие иллюзии и жестокие игры с чувствами полностью разбили её психику. Всё, что знала Энди из рассказов бабушки, сводилось к одной мрачной притче о мальчике, чьё сердце было так жестоко разбито, что покрылось непроницаемой коркой льда, превратив его в безжалостное и холодное существо.

— Что с ним случилось, ма? — спрашивала маленькая Грейс, завороженная этой мрачной сказкой. Любопытство было её проклятием, но магический мир, о котором говорила бабушка, обладал слишком сильным магнетизмом.

— Ему разбили сердце... — этот ответ она слышала снова и снова, как заезженную пластинку.

Грейс так и не узнала всей правды этой истории. Даже когда ей довелось столкнуться с самим этим чудовищем, он не просил пощады — он лишь требовал, чтобы она сняла с него проклятие.

Энди резко вырвалась из тяжелых раздумий. Она еще раз перечитала сообщение и, решительно выключив телефон, направилась к выходу. Стоило ей выйти из массивного здания школы, как её взгляд упал на Джея, вальяжно сидящего на своем мотоцикле. Не раздумывая, она подбежала к нему и впилась в его губы страстным, требовательным поцелуем. Он не только не отстранился, но и ответил с той же неистовой силой, словно их языки вступили в яростную, первобытную схватку.

Внезапный, резкий кашель за спиной заставил их вздрогнуть.

— Миссис Дарлинг, подобное поведение на территории учебного заведения абсолютно недопустимо! — строгий, пронзительный голос директрисы заставил пару болезненно оторваться друг от друга. — А вам, молодой человек, должно быть стыдно за такое бесстыдство.

Женщина, что-то недовольно бубня под нос, поспешила удалиться. Энди, не выдержав, разразилась коротким смехом.

— Знала бы она, сколько тебе на самом деле лет, — она с неприкрытым интересом и лукавством окинула его фигуру взглядом, — она бы немедленно вызвала полицию.

— Детка, у нас разница в двадцать лет, это всего лишь цифры. Главное, что моя внешность не выдает прожитые годы, — усмехнулся Джей.

— Это правда. Ну что, едем к тебе? — Она натянула протянутый ему шлем, уселась на мотоцикл и крепко обвила руками его торс, прижимаясь всем телом.

— Конечно.

Дорога заняла не более часа, но для Энди это время пролетело как одно мгновение в ожидании. Поднимаясь в его квартиру, они оба были охвачены единым, неистовым желанием. Как только дверь комнаты Джея захлопнулась, их губы вновь встретились в горячем, почти болезненном поцелуе. Тихий, сдавленный стон сорвался с губ Энди, когда рука мужчины начала свое путешествие по её телу, властно сжимая ягодицы. Резкий, жесткий шлепок заставил её вскрикнуть от смеси боли и удовольствия.

— Какое любопытное зрелище... — внезапно раздался холодный, пробирающий до костей мужской голос, заставивший их обоих замереть на месте.

Энди резко повернула голову, пытаясь вглядеться в густую темноту, в которой скрывался этот голос. Но в комнате царил мрак; шторы были плотно задернуты, не пропуская ни единого луча.

— Какого хера?! — выкрикнул Джей, выходя из оцепенения.

Джей отстранился от Энди, лихорадочно пытаясь нащупать выключатель, но не успел. Неизвестная, тяжелая рука мгновенно прижала его к стене. Пальцы стальной хваткой сомкнулись на его горле, перекрывая кислород. Пронзительный, захлебывающийся крик разлетелся по помещению, от которого по коже Энди пробежал ледяной пот ужаса. Она не могла пошевелиться, парализованная страхом. Перед ней, в полумраке, стояла черная тень, лишенная лица. У этой тени был силуэт человека, но в ней не чувствовалось ни грамма жизни, ни капли души.

— Страх... ммм... — раздался едва уловимый, интимный шепот прямо над её ухом, от которого по всему телу прошла судорога. — Вот я и добрался до тебя, Энди.

Незнакомец склонился к ней, проводя носом по её шее и глубоко, жадно вдыхая её запах. Он помнил этот аромат. Он был в точности таким же, как у неё... у той женщины, которая когда-то вырвала его сердце, не зная жалости, и, не моргнув и глазом, разнесла его вдребезги.

— Вы все, Дарлинг, пахнете одинаково. Гнилью... — Он грубо схватил её за руку, поворачивая её лицо к себе.

Первое, что она смогла различить в этом кошмаре, — это темный капюшон, скрывающий черты его лица. Его голос был пугающим, пустым, лишенным всяких эмоций; он резал слух, словно ледяное лезвие.

— К-кто ты? — слова давались ей с огромным трудом, сердце колотилось в груди, как пойманная птица.

— Я — кошмар, который пришел за тобой.

Это было последнее, что она услышала, прежде чем он с безразличием развернул её обратно к молодому человеку.

— А теперь смотри, как умирает твой возлюбленный.

Ей даже не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать его зловещую, торжествующую усмешку. Тень сжала горло Джея с утроенной силой. Его лицо стремительно синело, глаза налились кровью и, казалось, вот-вот вырвутся из глазниц под невероятным давлением. Еще несколько мучительных секунд — и тело Джея стало неподвижной массой. Тень исчезла так же внезапно, как и появилась.

— А теперь... усни...

Прежде чем сознание окончательно покинуло её, перед глазами Энди застыла последняя, леденящая душу зловещая улыбка.

Глава 2

Динь

Пятдесят лет назад...

Моя история началась ещё задолго до появления Нетландии. Мы, феи, были основателями маленького острова, который назывался «Долина Шёпота».

За хрустальной завесой водопада, там, где воздух гуще от аромата ночных цветов, лежит Долина Шёпота — обитель фей. Сюда не доходят звуки людского мира: вместо них здесь слышны лишь перезвон крыльев, смех русалок в далёком ручье и песня ветра, запутавшегося в листве.

В самом сердце долины, на поляне, поросшей серебристым мхом и незабудками, растёт «Сердце Фей» — исполинское дерево, которому нет названия в человеческом языке.

Его ствол — не просто кора, а живое кружево из переплетённых лиан, светящихся изнутри мягким янтарным светом. Каждая трещина в нём — это чей-то сон, забытый или ещё не рассказанный. Листья дерева не опадают: они превращаются в фей, когда приходит их час. А когда фея устаёт от вечности, она возвращается на ветвь и засыпает, снова становясь листом — так замыкается круг.

С ветвей струится золотая пыльца, оседающая на крылья фей, и от этого их полёт оставляет за собой светящийся след. В дупле дерева бьётся пульс — медленный, тёплый, как биение сердца спящего ребёнка. Говорят, если приложить ухо к коре, можно услышать имена всех фей, когда-либо живших в долине.

Ночью «Сердце Фей» распускает фосфоресцирующие цветы, и вся поляна превращается в море голубого света. Тогда феи собираются в хоровод вокруг ствола и танцуют до рассвета — не потому, что должны, а потому, что не могут иначе: дерево зовёт их, и они отвечают.

Здесь нет времени. Есть только вечное сейчас — и дерево, которое помнит всё.

Мама каждую ночь рассказывала мне легенду о том, как появилось «Сердце Фей».

Давно, когда мир был ещё молод и звёзды висели низко, не было ни фей, ни долины — только одна девочка, которая не хотела взрослеть.

Она жила на краю мира, где земля обрывалась в пустоту. Каждый вечер она приходила к обрыву и смотрела, как солнце падает за край. Однажды она спросила у солнца:

— Почему всё должно заканчиваться?

Солнце не ответило. Но в тот миг, когда оно скрылось, из темноты вылетела искра — маленькая, тёплая, живая. Девочка поймала её в ладони и почувствовала: это смех, который не успел прозвучать. Чей-то забытый смех.

Она решила его сохранить.

Девочка сплела из своих волос корзину, положила туда искру и стала искать место, где её можно спрятать от времени. Она шла семь дней и семь ночей, пока не пришла к мёртвому камню посреди пустой земли. Камень был холоден, как забвение, и девочка поняла: здесь.

Она опустила корзину в трещину камня и заплакала — от усталости, от одиночества, от того, что не хотела отпускать этот смех. И слёзы её упали на искру.

Искра проросла.

Из камня поднялся росток — тонкий, светящийся, живой. Девочка осталась рядом, чтобы защитить его. Она пела ему, когда дул ветер. Она укрывала его крыльями из листьев, которые плела сама. Она отдавала ему свои сны — один за другим, чтобы он рос быстрее.

На седьмую ночь росток стал деревом. А девочка — первой феей. Она поняла: дерево забрало её сны не для себя. Оно превратило их в других фей — таких же, как она. И вскоре долина наполнилась смехом, которого раньше не было нигде.

Говорят, что первая фея до сих пор спит в самом сердце ствола. И если однажды дерево начнёт умирать — она проснётся.

Но пока «Сердце Фей» бьётся — она просто смотрит сны. И иногда, если очень тихо подойти к коре, можно услышать, как она напевает колыбельную, которую пела ростку в самую первую ночь.

И я верила, я верила, что эта девочка — наша прародительница. Но единственное, что было ложью в этой легенде, — это то, что даже когда «Сердце Фей» горело в пламени, никто не проснулся, никто не пришёл спасать нас.

Я родилась очень маленькой, не такой, какими были другие феечки, очень хрупкой, со светлыми, как снег, волосами и небесно-голубыми глазами. Моя семья любила меня больше своей жизни. Мама всегда говорила, что мне предназначено изменить этот мир, сделать его ещё лучше. И я в это верила, с интересом слушала сказки и истории, которые она так любила мне читать перед сном.