Отвергнутая невеста. Сорок дней с проклятым драконом

— Здесь качается, — сказал он. — Левее.

Я сдвинулась. Он отпустил спинку и сел напротив, всё ещё с кружкой в руке. Повариха при нём говорила громко, девушка послушно отвечала. Я смотрела на него, ожидая, что вмешается. Не вмешался, стал пить остывший чай.

Работа заняла меньше получаса. Я проверила обе вещи на горячей крышке, потом попросила повариху попробовать через сухую тряпицу. Защита держалась. Веста положила возле моего футляра два серебряника и повернула книжку так, чтобы я увидела запись: «Лея Тарен. Две прихватки, восстановление вплетания».

Я взяла монеты, долго возилась с застёжкой сумки. Дариан заметил, как я смотрю в книжку, но не спросил. Веста спросила сама:

— Имя записано правильно?

— Да. Только полное — Леона. Для счёта лучше полное.

Она поправила имя над строкой. Я села есть уже остывшую булку; Дариан подвинул ко мне тарелку с кусочками сыра. Монеты легли поверх золотых. У них был другой звук, более резкий, и я знала точно, за что каждая получена. На кухне пахло тестом, повариха ругалась на подгорающий край, девушка принялась вытирать мокрый стол, а я ела, стараясь не улыбаться над тарелкой слишком заметно.

***

После завтрака Дариан принёс в мастерскую папку, перевязанную потемневшей лентой. Я разложила инструменты на войлоке; для бумаг не оставалось места. Он предложил убрать подставки. Я покачала головой: если каждый раз разбирать рабочее место ради свободного края, за день ничего не сделаешь. Дариан посмотрел на стол в соседней комнате и спросил, можно ли воспользоваться им. Я открыла внутренний засов, поставила лампу возле кровати, и мы перенесли папку туда.

На первых листах были схемы небольших участков. Мастера писали о расползающемся рисунке, о том, что медь теряет натяжение раньше шёлка. Один предлагал добавить больше силы, следующий описывал, как после этого сгорела нижняя дорожка. Я перевернула лист, проследила линию повреждения. Рисунок не сходился: на копии четыре узла, в описании пять. Мне захотелось увидеть сам участок, но пока я поставила рядом вопросительный знак. Внизу значилось, что работы велись снаружи, центральное вплетание не затрагивали.

— Они не могли войти? — спросила я.

— К ядру — нет. Через внешний край брали образцы. Пробы хранятся здесь же.

Я прочла отчёт до конца. Пальцы после вмешательства мастер не чувствовал четыре дня. Я невольно согнула свой большой палец. Дариан следил за страницей, молчал.

— Мне не нравится, что вы торопитесь, — сказала я. — Чтобы исправить полотно, надо знать, что оно должно делать. Здесь половина рисунка.

— Полный только на самой вещи. До неё и нужно добраться.

— Сегодня я буду смотреть. Ничего не распускаю.

Он согласился. Я прочла ещё два листа, записала время появления повреждений и попросила отдать мне эти копии. Дариан сказал, что папка останется в мастерской. Веста принесла чистые листы для моего журнала и маленькую плоскую коробку. Я убрала договор в сундук, взяла чистые листы для записей и проверила карман с ключами. Дариан стоял уже в коридоре. Я видела, что он торопится, по тому, как поворачивал в руке ещё один ключ, но ждать ему пришлось.

Зал покрова находился в глубине дома. Перед его дверью на каменной стене висела узкая пластина с двумя углублениями. Дариан вставил свой ключ. По краю побежала медная полоса света, обошла первое углубление и остановилась. Дверь не открылась.

— Сейчас оформляем ваш первый вход, — сказал он. — Дом должен принять вторую запись.

Веста вынула из коробки гладкую медную пластинку на шнурке. На одной стороне выгравировали моё имя, на другой оставили пустое место. Управляющая держала копию из Палаты; Дариан приложил край бумаги к светящейся полосе. Чернила на печати отозвались мягким золотым блеском, затем пластинка согрелась в пальцах Весты. Та протянула её мне.

— Вставьте в пустой паз и держите. Силу направлять не надо, — предупредил Дариан. — Сейчас проверяется запись, не ваша магия.

Я посмотрела на него, потом на ключ. От волнения сжала пластинку так, что ребро впилось в ладонь. Ослабила пальцы, вставила её в паз. Медная полоса обогнула второе углубление, в двери что-то сдвинулось. Дариан убрал свой ключ, а я продолжала держать мой, пока он не сказал, что можно отпустить.

Веста тут же раскрыла на узкой полке у стены другую бумагу: соглашение о рабочем доступе. Хозяин подписал запись о выданном ключе, управляющая отметила время, я поставила подпись последней. Дариан провёл ногтем по пустой стороне пластинки; на ней проступила короткая линия, совпадавшая со знаком на соглашении. Затем вернул ключ мне.

— Теперь допуск оформлен отдельно. Его прекращение потребует записи о завершении ремонта. Развод её не заменит.

Я убрала пластинку в карман, рядом с обычными ключами. Слова мы уже проверили в Палате. Здесь дверь открылась только после подтверждения моего имени. Пришлось отцепить шнурок от пуговицы: я так поспешно спрятала ключ, что он застрял. Дариан подождал, пока я освобожу его, и пропустил меня внутрь. Веста осталась у полки, складывая бумаги в коробку.

Внутри пахло сухими травами и старой шерстью. Комната была небольшой: шкафы вдоль стен, узкие окна под потолком и рама возле старого столика. На ней висел тёмный покров, слишком тяжёлый для свадебной ткани. Медный рисунок расходился от середины к краям, уходя под складки. Несколько дорожек возле низа обмотали защитными лентами. Нижний край закрыли войлочным чехлом и уложили на столик. Я различила глухой гул и остановилась у двери.

Дариан зажёг две лампы. При свете выступили бурые пятна на старом шёлке. Я подумала о лицах на портретах, затем постаралась смотреть только на нити. Проследила ближайшую дорожку: четыре узла были на месте. Чуть успокоилась.

— Здесь нельзя работать в полутьме, — сказала я. — Даже днём. И мне нужен свободный стол сбоку, чтобы класть рисунки, не наклоняясь через ткань.

— Принесут. К открытому узлу пока не приближайтесь.

Он сказал это резко. Я обернулась: Дариан стоял между мной и рамой, ладонь на планке. На миг мне захотелось спросить, зачем тогда привёз. Вместо этого показала на шкаф.

— Вы обещали образцы. Начну с них.

Он снял руку с рамы и принёс плоскую деревянную коробку. В ней лежали узкие полосы с обожжёнными краями. Под каждой — номер и дата из отчётов. Я сверила первую, перевернула вторую. Их резали без запаса, слишком близко к узлу. Третья полоса сохранила часть целого рисунка. Я поднесла её к лампе и услышала знакомый тонкий скрежет, но здесь причина была иной: медь пережгли собственной силой. Железной нити я не нашла.

— Сначала бы соединить копии с тем, что осталось, — сказала я. — Не могу обещать срок, пока не разберусь.

— Я знаю.

Он произнёс это раздражённо. В мастерской терпеливо ждал, а здесь едва сдерживался. Я положила образец, не понимая, злится он на меня или на вещи в комнате.

— Я всё равно это скажу, — произнесла я. — Срок в бумаге не делает мою руку точнее.

Дариан провёл ладонью по лицу. Отступил от стола, освободив мне место возле лампы.

— Говорите. Не обращайте внимания на мой голос. Я плохо переношу эту комнату.

Внизу шкафа стояла ещё одна коробка. Из-под крышки виднелся светлый край с маленькими листьями. Такую ткань легко было вытянуть неосторожной иглой; я переставила лампу поближе. Я спросила, тоже ли это образец. Дариан медленно вынул коробку.

— Покрывало моей матери. Хранили вместе с семейными тканями.

— Можно посмотреть?

Он поднял крышку, но не достал вещь. Я раскрыла футляр, взяла тупую иглу и показала ему. Разрезать ничего не собиралась. У покрывала отстала подкладка, угол вывернулся; там проходил ряд стежков, почти скрытый обыкновенным швом. Дариан положил коробку на столик, поверх закрытого войлоком края покрова. Я села сбоку, развернула ткань и подцепила только свободную петлю. От неё пошла слабая дрожь, в которой угадывался далёкий шёпот.

Я отпустила петлю. Дариан наклонился ближе; пришлось попросить его не заслонять свет. Он передвинул лампу. Внутри стежков сохранили слова — так записывали обет, чтобы вплетание удерживало его долго. Я не могла прочесть весь ряд: после нескольких витков нить была оборвана и заново пришита чужим, более грубым движением.

Я снова коснулась петли иглой. На этот раз удалось различить «не отдаю»; дальше рисунок срывался. Вслух я ничего не произнесла. Положила иглу, закрыла футляр и отодвинула стул от стола. Покрывало осталось там, куда я его развернула.

— Здесь записаны слова отказа, — сказала я. — Дальше нить перерезали. Кто ещё работал с этой вещью?

Дариан смотрел на раскрытую подкладку. Теперь я не могла отвести глаз от его руки: пальцы медленно сжались на краю стола, костяшки побелели.

— У меня нет такой записи.

— Тогда я больше сегодня не трогаю. Мне нужно знать, что здесь уже меняли. Образцы — одно, чужой обет — другое.

Он кивнул, но не двинулся. Я начала собирать бумаги, попросила сохранить покрывало в открытой коробке, не расправлять тот угол. Дариан потянулся за крышкой, и в это мгновение с рамы донёсся короткий звон. Один из медных витков на большом покрове стянулся, хотя никто к нему не подходил. Я повернулась: длинная бахрома выскользнула из-под войлока, там, где коробка сдвинула чехол, и касалась моей руки. Тепло пробилось сквозь рукав узкой полосой. Я ещё не успела отдёрнуть её, когда Дариан приподнял коробку и накрыл край войлоком. Я встала рядом с ним, прижав ладонь к животу. Никаких слов покрову не дала, силы в него не направляла. Возле защитной ленты всё ещё двигалась медная петля, и мы оба смотрели на неё, забыв про открытое покрывало на столе.

Глава 4. Ключ от мастерской

Дариан держал войлок обеими руками, пока медная петля не перестала двигаться. Я стояла рядом, прижав левое запястье к животу: казалось, стоит ему ослабить нажим, бахрома снова выскользнет. Когда звон стих, он передвинул открытую коробку с покрывалом матери на пустую полку, подложил бумагу под вывернутый угол, чтобы ткань не зацепилась за дерево.

— Покажите руку.

Я отняла ладонь от платья, но рукав не подняла. Дариан подождал. Я собиралась возражать против того, чего он ещё не сделал, и от этого стало неловко. Расстегнула манжету: ни красноты, ни следа от нити. Он наклонился, не касаясь меня; я сама провела пальцами по согревшемуся месту.

— Не болит. Сейчас вообще ничего.

— Он прежде так отвечал на прикосновение?

— Вы у меня спрашиваете?

Он выпрямился. Я застегнула рукав со второй попытки: пуговица была маленькой, руки всё ещё дрожали.

— Нет. Думаю вслух. Не видел такого, — сказал Дариан. — Я подходил к нему десятки раз.

Пока мы рассматривали чужие стежки, оставили рядом живую, плохо защищённую вещь. От этой мысли стало стыдно сильнее, чем от испуга.

— На этом столе больше ничего не должно лежать, — сказала я. — Даже поверх войлока. И край нужно закрепить. Не металлическими зажимами.

Веста принесла широкие полотняные завязки. Мы убрали со стола крышку, свободный конец чехла обернули вокруг края и закрепили на ножках. Я следила, чтобы завязки не стягивали рисунок. Дариан отпустил ткань — она осталась неподвижной.

— Что было? — спросила Веста, глядя на мою застёгнутую манжету.

Я объяснила про тепло. Управляющая посмотрела на хозяина, тот велел подготовить свободный стол и светильники. Веста уже уходила, когда я спросила про старые рабочие книги.

— Кто чинил семейные ткани? Кроме приглашённых мастеров.

— Смотря какие годы вас интересуют.

— Покрывало госпожи Инессы. В нём есть изменённый шов.

Веста посмотрела на открытую коробку. Я увидела, что ей хочется подойти, но она осталась у порога.

— Заказные книги найду. Личные вещи в них записывали не всегда. Мне нужно поднять старые ящики.

Мы закрыли полку чистым холстом от пыли. Мне хотелось проверить ещё хотя бы один стежок, но я сама обещала остановиться. Пришлось собрать листы и уйти.

В мастерской я записала, что коснулось руки и сколько длилось тепло. Нарисовала нижний край рамы с безопасной опорой. До вечера переносила на чистые листы схемы, не прикасаясь к зачарованным образцам.

***

На следующее утро я задела локтем чернильницу, подписывая рисунки возле завтрака. Пришедший за мной Дариан подхватил край листа. Чернила растеклись по столу, остановившись возле тарелки; я отнесла перо подальше и взяла булку.

— Сегодня будете есть, пока я стою здесь? — спросил он.

— Если вам больше нечем заняться.

Дариан посмотрел на свои бумаги под мышкой, затем на меня. Я откусила, чтобы не пришлось сразу придумывать извинение. Он вынул из кармана платок, накрыл им испачканный край стола и сел на свободный стул. Был в тёмном сюртуке; у воротника поблёскивала простая застёжка, волосы ещё хранили след влажного гребня. Я слишком долго смотрела на них и перевела взгляд на папку.

— Для вашей натяжной рамы хотят уточнить высоту, — сказал он, раскрывая папку.

Я показала нужную отметку, допила молоко и пошла с ним к залу. Вчерашние отчёты остались в мастерской, отдельно от инструментов, дверь в спальню была закрыта.

Новый стол стоял сбоку от рамы, светильники закрепили на деревянных стойках. Отражатели можно было поворачивать, не проводя рукой над покровом. Коробку Инессы не тронули. Я проверила завязки старого чехла, убедилась, что между новой опорой и тканью хватает места для прохода.

За вчерашний день я выбрала небольшой участок снаружи рисунка. Медная дорожка там отошла от шёлка, но целые узлы по обе стороны удерживали её. Сначала мы осторожно отвели обычную складку: под ней нашёлся пятый узел, пропущенный на старой копии. Я дорисовала его и показала Дариану. Он поднёс лампу ближе, сверил обозначения. От того, что одна ошибка оказалась всего лишь небрежным рисунком, мне стало легче дышать.

Я разложила ножницы, иглу и незачарованную нить для подхвата. Дариан смотрел так, словно эти предметы могли внезапно напасть на меня.

— Если я скажу держать, возьмёте вот здесь. За дерево. Сам рисунок не трогайте.

— Понял.

— И силу не добавляйте. Даже если покажется, что мне не хватает.

Я дождалась ответа вслух, затем села, положила предплечья на мягкую опору. Раньше всегда устраивалась хуже: то стол был высок, то держала заказ на коленях. Здесь причин для неудобства не было, а под воротом собирался пот.

Первую петлю подняла легко. Шёлк уже истончился, его приходилось поддерживать с изнанки, зато медь слушалась. Я провела обычную нить вдоль края, закрепила в целой ткани. Потом взялась за отставшую дорожку. Она звенела тихо, на одной высоте; когда я подтянула её к старому рисунку, звук стал ниже. Правильно. Я замкнула первый стежок, второй, оставила между ними ровный просвет.

Дариан стоял слева. Его тень пересекала пол, до моих рук не доставала. Иногда он двигал светильник, следуя моему короткому «ещё». Мы почти не разговаривали. На третьем сложном стежке край покрова чуть натянулся, и я попросила придержать раму. Он взялся за указанное место, не задев даже защитной ленты.

Я увидела, что нить ложится. Захотелось сделать следующий участок сразу: он был рядом, совсем маленький, на него хватило бы четверти часа. Я уже повернула иглу, когда из медного витка пришёл обратный толчок. Запас собственной силы будто провалился под рёбрами. Острие коснулось дерева, и я не поняла, почему пальцы разжались.

Игла упала на опору. Дариан подался ко мне, но я остановила его локтем. Край был подхвачен; нужно было только протянуть свободный конец обычной нити. Я попробовала зажать его большим и указательным пальцами. Ничего не почувствовала. Увидела нить между ними, а кожа не сообщила мне, что держит её.

— Лея.

— Сейчас. Не двигайте раму.

Левой рукой я вытянула конец, закрепила его вокруг деревянного колышка и откинулась на спинку. Узел остался цел, магию я больше не направляла. В голове стукнуло, будто кто-то закрыл тяжёлую дверь возле самого уха. Я посмотрела на правую ладонь. Три пальца лежали на опоре совершенно спокойно.

Дариан присел перед креслом.

— Чувствуете?

Я провела ногтем левой руки по указательному пальцу. До половины чувствовала, дальше нет. Большой тоже онемел, средний покалывало у основания. Не четыре дня, сказала я себе. У того мастера была совсем другая работа. От этой мысли легче не стало.

— Нужно остановиться, — произнёс Дариан.

Три стежка. Ради них меня привезли сюда, дали комнату, мебель, сорок крон на бумаге. Я положила руку на опору, скрывая неподвижные пальцы.

— Шов держится. Я только не рассчитала, сколько заберёт последний поворот. Если дать ему немного времени…

— Дайте время себе.

Он потянулся к игле. Я успела накрыть её ладонью; стук в голове отозвался новой болью.

— Не убирайте. Я ещё не закончила.

— Вы завязали край. Он никуда не уйдёт.

— Вы этого не знаете.

Дариан отнял руку. Встал, внимательно посмотрел на подхваченную нить и деревянный колышек. Я тоже посмотрела. Всё, что требовалось для остановки, уже сделала сама.

— Тогда скажите, что ещё нужно для безопасного закрытия. Я сделаю.

Я вскинула голову, собираясь ответить на его жёсткий тон, и увидела, как он сжимает спинку кресла. Под пальцами скрипело дерево. Он сдерживался, пока я доказывала, что ничего не случилось.

Я попросила накинуть защитный холст. Дариан дождался, пока я левой рукой отведу инструменты, потом закрыл участок, оставив колышек снаружи. Правую ладонь я спрятала на коленях.

— Вы будете искать другую мастерицу?

Он не сразу понял. Я увидела это по лицу и пожалела, что спросила. Под ногтями темнели чернила, рукав был в мелком ворсе. Наверное, выглядела я сейчас так же жалко, как возле погасшей лампы в Палате.

— Чтобы она восстановила то, что я испортила, — добавила я.

Дариан проверил дорожку под холстом. Я ждала; ещё немного, и попросила бы его сказать хоть что-нибудь.

— Здесь стало ровнее, — произнёс он. — Вчера эта часть отходила от основы. Сейчас держится. Что именно вы испортили?

— Не могу продолжать.

— Сегодня. Вы мне объясняли про перегрузку. Я слушал.

Я прочла чужой отчёт, потребовала не добавлять силы и сама потянулась сделать ещё один участок. Он слушал лучше меня.

— Дома мне дали бы час, — сказала я. — Потом показали бы, сколько лежит заказов.

Дариан отпустил кресло. На его запястье краснела царапина от завязки чехла.

— Что поможет вашей руке?

— Не вплетать. Не держать тонкое. Тепло, если начнёт ломить. И… я не знаю, как долго. Обычно отпускало к вечеру. На простой работе.

— Тогда сегодня не вплетайте. Возьмите меня в свидетели, если вам нужен кто-то, кто будет показывать на заказы.

Он сказал это без улыбки. Я всё-таки коротко рассмеялась, потом зажмурилась: смех отдался в виске. Дариан отодвинул кресло, чтобы я могла встать. Я попробовала подняться сама, но опора оказалась слишком высокой, ноги затекли от неподвижного сидения. Он подставил предплечье. Я взялась левой рукой за рукав, удержалась, переждала головокружение.

Под тканью чувствовались мышцы. Дариан не потянул меня к себе, не обнял; стоял, пока я не выпрямилась. Я отпустила его чуть позже, чем было нужно для равновесия, и сразу принялась оглядывать стол, чтобы не смотреть ему в лицо.

— Запишем, сколько сделано, — сказала я. — И что дальше сегодня работать не могу.

Мы вернулись к свободному столу. Дариан держал лист, пока я выводила буквы левой рукой. Почерк получился крупным и кривым; я пометила время, пальцы, число стежков. Он прочёл, поставил подпись возле записи о принятом участке.

— Первые десять крон уже ваши, — сказал он, возвращая перо. — Из-за этой остановки в счёте ничего не изменится.

Я сама настояла на этом условии. Теперь, когда игла выпала из пальцев, бумага показалась ненадёжной. Я убрала запись, оставила закрытый футляр на свободном столе до вечера: боялась ронять инструменты по дороге. Медную пластинку вынула левой рукой и заперла зал сама.

***

К вечеру покалывание добралось до кончиков пальцев. Я ощупывала шов на одеяле, различала то толстую нитку, то гладкий промежуток; после нескольких попыток Веста убрала с кровати вышитую подушку и положила простую. Принесла горячую воду, спросила, позвать ли лекаря. Я отказалась пока: боль в голове ослабла, чувствительность возвращалась. Мы договорились, что она зайдёт после ужина, а при ухудшении я позвоню.

На следующий день пальцы слушались, но сил в них было мало. Я смогла застегнуть платье и решила, что проверять их иглой не стану. Веста принесла заказные книги, две новые пустые тетради и список материалов из кладовой. Старых личных записей пока не нашла: нижние ящики хранились в другом крыле, ключ от одного замка ещё разыскивали.

— Давайте сперва то, что вы возьмёте для работы, — сказала она, раскрывая список. — Потом будем искать давнее.

В мастерской наконец появился плотник. Он поставил у стены детали натяжной рамы и спросил, где её собирать. Я попросила подождать, пока переставлю стол. Мужчина удивился: стол совсем недавно принесли. Пришлось показать, как солнце падало на левую половину доски, а моя правая рука оставалась в тени. Он без разговоров сдвинул мебель, подложил дощечку под ножку и сел проверять крепления.

Я положила футляр перед ним. Дариан принёс его вечером, оставил на табурете возле моей двери и постучал. Я услышала, как удалились его шаги, прежде чем решилась открыть. Теперь плотник попросил разрешения сменить маленький штифт, не трогая дерево. Я согласилась и осталась возле стола.

Пока он работал, Веста разложила книги на подоконнике. В расходах значились шёлк, медь, клеевая ткань, плата за доставку. Цены менялись почти каждый месяц. За одну и ту же катушку в последней поставке записали вдвое больше, чем год назад. Я показала строку управляющей.

— Это другая медь. Подготовленная для рода.

— Что с ней делали?

Веста достала из отдельной пачки лист с печатью. Там было перечислено: очистка, скрутка, проверка на внешнем контуре. За последней отметкой стояла подпись «У. Вейр». Я спросила, кто это.

— Лорд Ульрих. Дядя хозяина. Хранитель родовой печати, он ведает внешней защитой.

Я выбрала обычные мотки для подхвата и попросила отложить зачарованную медь до сравнения. Веста пометила эти строки.

— Можно мне книгу только для моих расходов? — спросила я. — Чтобы не искать их между углём и ремонтом крыши.

Она подвинула одну из пустых тетрадей. Я написала своё имя на первом листе. Рука устала уже к концу фамилии, пришлось отложить перо. Веста вписала под ней выданные нитки и спросила, кто будет подтверждать закупки.

— Я, — ответила я. — Если заказываю для этой работы. Чужие вещи буду записывать отдельно.

— Так и сделаем. А старые счета отсюда унести?

Я оставила один счёт для сравнения. В другой тетради вклеила вчерашнюю кривую запись первой; край с подписью Дариана не помещался ровно, но обрезать его я не стала.

Плотник защёлкнул крышку футляра. Звук был крепким. Я открыла её, закрыла снова: штифт держал, шнурок больше не требовался. Мастер вернулся к раме.

Я взяла знакомый шнурок, продела в головку ключа от мастерской и подвесила его на гвоздь у стола. Остальные два остались в кармане. Веста спросила, удобно ли мне так: ключ отсюда любой мог взять.

— Когда уйду, заберу. Пока я здесь, не буду каждый раз искать в кармане.

В коридоре послышались голоса. Я узнала Дариана, затем чужой низкий голос; Веста быстро поправила на подоконнике книгу, которую оставила мне, и вышла. Плотник поднялся, потянулся унести детали, но я попросила продолжать. Рама была нужна, даже если в дом приехали гости.

***

Мужчина за спиной Дариана держал светлые перчатки. Серебристые волосы зачёсаны назад, на тёмном плаще ни капли дождя. Он остановился возле порога, осмотрел перекладины на полу и улыбнулся, словно всё это давно представлял.

— Леона Тарен? Ульрих Вейр. Очень рад наконец познакомиться.

Он сделал шаг вперёд. Я прикрыла книгу расходов ладонью, сама не понимая почему. Дариан заметил движение.

— Лея, мой дядя. Привёз материалы, которые вы хотели сравнить.

Я поднялась. Ульрих посмотрел на мой стул, затем на вторую дверь и ключ у стола. От этих коротких взглядов мне захотелось объяснить, зачем устроилась именно здесь. Я удержалась и поздоровалась. Плотник прошёл за спиной гостя с перекладиной; Ульрих посторонился, не изменив улыбки.

— Веста рассказала о ваших руках. Жаль, я не знал вас раньше. У нас приглашали таких громких мастеров, а в итоге получали опалённые края и длинные счета.

Дариан стоял возле косяка с рукой в кармане; я не могла понять, что думает о словах дяди. Ульрих положил перчатки на полку и протянул мне узкий свёрток.

— Для вашей работы. Медь подготовлена, шёлк подобран к старой основе. Не придётся начинать с чужого сырья.

Я приняла свёрток обеими руками. Правая ещё была слабой; бумага шуршала, пока я перекладывала вес на левую. Ульрих заметил.