Отвергнутая невеста. Сорок дней с проклятым драконом

***

Утром отец встретил меня в мастерской с двумя долговыми расписками. Я ночевала дома: хотелось собрать вещи, пока он спит. В сундук легли бельё, рабочие платья, шаль и материнская тетрадь с образцами. Свадебное платье осталось на крюке. От сырости рукав покоробился, и я чуть не села его исправлять. Остановилась, уже держа иглу, убрала её в футляр и закрыла крышку.

— Лорд Вейр должен понимать, что мастерицу следует освободить от прежних обязательств, — сказал отец. — Я подготовил наши счета.

Я сняла с папки завязку. Мои вопросы оказались сверху, и отец потянулся к ним. Пришлось придержать лист ладонью.

— Это мои условия.

— Ты никогда не заключала таких договоров. Не стоит выставлять себя неблагодарной в самом начале.

Дариан приехал в назначенное время. Отец успел заменить скатерть чистой, спрятать коробку дешёвых застёжек и велеть подать кофе. Я видела, как он примеряется положить расписки под договор, и подвинула на это место чернильницу. Дариан сел напротив меня, снял перчатки и прочёл лист с вопросами, который я ему протянула.

— Десять крон после регистрации, — сказал он. — Согласен. Дальше ещё три выплаты?

— На десятый день, на двадцать пятый и после завершения работы. Суммы одинаковые. Последняя — не позже конца договора. Первый платёж остаётся у меня, даже если я уеду раньше: я оставляю прежнюю работу и переезжаю.

Отец кашлянул. Я продолжила, пока он не успел заговорить:

— Уже оплаченные этапы вы не отнимаете. От будущих я могу отказаться. Если ремонт мне не по силам, я должна иметь возможность остановиться.

— Вы ещё не видели покров.

— Поэтому и спрашиваю сейчас.

Он отложил перчатки. Мне показалось, что он недоволен, и я едва не предложила меньшую сумму. Под столом прижала подошвы к полу. Мира накануне велела досчитать до пяти, прежде чем уступать то, о чём меня даже не попросили уступить.

— Хорошо. Если узел уже раскрыт, сначала обеспечиваем безопасное закрытие. Я предоставлю помощь. Продолжать ремонт вы не обязаны.

Я отметила строку, чувствуя, как постепенно перестаёт сводить плечи.

— Отдельная комната. Запирается изнутри. Второго ключа у вас не будет.

Отец уставился на меня, за дверью перестали расставлять чашки. На листе этот вопрос выглядел спокойнее, чем прозвучал в комнате.

— Пожарный ключ хранится у управляющей, — ответил Дариан. — Его могут использовать, если вы не отвечаете и есть угроза вашей жизни. Внесём это. От мастерской тоже получите ключ.

— А от зала покрова? Вы написали, что туда может войти только супруга. Что станет с допуском, если я перестану ею быть?

Дариан вернулся к моей приписке и прочёл её ещё раз.

— Семейное ядро впервые принимает человека через родство. Зарегистрированный брак позволяет создать личный ключ. Я не могу открыть его наёмному мастеру одним приказом. Но выданный ключ можно сохранить для работы, отдельным соглашением.

— Тогда запишем. До завершения ремонта. Даже если я расторгну брак.

— Вы собираетесь его расторгать?

Он спросил резко. Отец немедленно подался вперёд, готовый вмешаться, но я успела ответить:

— Я собираюсь иметь такую возможность. Иначе вы мне скажете: жена может уйти, но мастерица обязана остаться, потому что ткань открыта и заменить её некем.

За окном проехала телега. Я уже жалела, что говорю с ним так, словно он сделал что-то дурное. Не столько боялась рассердить, сколько выглядеть нелепой: он предлагал мне работу, а я выговаривала ему за отцовские привычки. Но исправлений обратно не забрала.

— Внесём, — сказал Дариан. — У Палаты есть нужная форма. Сохранится профессиональный допуск, а не супружеский статус. Сможете приезжать как независимая мастерица, если решите продолжить.

Дариан подвинул чернильницу ближе. Я обмакнула перо, оставив на краю листа маленькую чёрную точку.

— В город я буду ездить без вашего разрешения, — сказала я. — И хочу принимать собственные заказы.

— Предупреждайте управляющую. Дом далеко, к ночи на скалах опасная дорога. Предоставлю карету. Расходы на чужие заказы согласуем, если материалы оплачиваю я. Авторство ваше.

Эту строчку я обвела. Отец выпрямился; по тому, как он разгладил скатерть, я поняла, что сейчас последует замечание. Дариан уже дошёл до последних слов на листе — «супружеские обязанности».

— Здесь не сказано, что вы под ними понимаете, — пояснила я, упрямо глядя в бумагу.

— Гражданская форма не обязывает вас делить со мной постель. Если неприятны прикосновения, говорите. Причину объяснять не нужно.

— Хочу, чтобы это было написано.

— Будет.

Смущение никуда не делось. При отце я не могла спросить даже о клятве: он уже сидел с таким видом, будто нам всем следовало замолчать. Я положила перо и попросила оставить нас.

— У тебя нет опыта, Леона. Я стараюсь помочь.

— Мне нужно поговорить о работе, которую собираюсь делать я.

Отец ушёл в гостиную, не закрыв дверь. Дариан прикрыл её сам. Обошёл стол и вернулся на своё место.

— Что случится со мной, если я произнесу обет? — спросила я.

— Женщины моего рода после полного обета тяжело болели. Некоторые умерли молодыми. Я считаю, что причина в покрове. Гражданская запись не соединяет вашу силу с ним.

— Вы уверены?

— В различии между записью и обетом — да. В том, что сам ремонт безопасен, — нет. Прежде чем коснётесь ткани, покажу прежние схемы и отчёты о ремонте. Остановимся при первом признаке истощения.

Я всмотрелась в его лицо. Он не отвёл глаз, хотя продолжать ему было трудно.

— Старые вещи иногда повторяют вплетённые слова. Если покров заговорит, что мне делать?

— Не отвечайте. Не повторяйте их вслух, пока не узнаем, как устроен узел.

Я записала это на отдельном клочке. Сорок крон снова стали той огромной суммой, которую никто не платит за обычный шов. Хотелось сбежать, а вместе с тем я уже хотела увидеть ткань. Знала, как скребёт чужое железо, как рвётся перегруженная дорожка. Может быть, и там сумею услышать то, чего не различали сильные мастера.

Остался один пункт, который Мира пометила особенно густо: охранное распоряжение на ночь. Я спросила, не окажусь ли из-за него запертой в комнате.

— При настоящем нападении ворота закрывают до рассвета, — ответил Дариан. — Для всех, кто в доме. Без нового решения Палаты — не дольше одной ночи. Вы останетесь свободны внутри наружного щита.

Я попросила уточнить это в договоре. Дариан потёр переносицу, посмотрел на исписанный лист и спросил:

— Вы всегда так тщательно готовитесь к заказу?

— Обычно заказчик не предлагает заодно выйти за него замуж.

Уголок его рта дрогнул. Я тоже улыбнулась и тут же стала выравнивать бумаги. Мне понравилось, как изменилось его лицо. Захотелось сказать ещё что-нибудь, чтобы он снова посмотрел на меня так; я не нашла ничего подходящего, а отец уже вернулся на звук отодвигаемых стульев.

Он протянул Дариану обе расписки поверх моей папки.

— Есть расходы мастерской. Леона пользуется нашими материалами, здесь её содержат. Справедливо включить прежние обязательства в общую сумму.

— Нет, — сказала я.

Отец не повернулся. Он продолжал перечислять оплаченные заказы и жалованье работниц. Я положила ладонь на расписку и отодвинула её обратно.

— Это долг мастерской. Ты взял задатки. Моей подписи там нет.

— Твоей подписи нигде нет, потому что я занимаюсь делами. Иначе тебе пришлось бы платить за каждую мелочь самой.

— За мои работы ты получил деньги. Я их не видела.

Слова вышли громче, чем я собиралась. Захотелось смягчить, вспомнить подарок, цеховой взнос. Но отец уже подкладывал свои счета под бумагу, в которой напротив сорока крон стояло моё имя. Я повторила, что семейные долги в договор не войдут. Дариан оставил расписки на столе и попросил меня взять папку: окончательную форму следовало составить в Палате.

Отец ждал, когда я останусь с ним одна, чтобы договорить. Я знала этот взгляд и в другой день задержалась бы сама. Теперь потянулась за футляром. Защёлка держала плохо, пришлось притянуть её шнурком от старого чехла. Дариан подождал, потом взял мой сундук с лестничной площадки.

— Ты ещё вернёшься сюда, Леона, — произнёс отец, когда я проходила мимо.

Он стоял между столом и дверью. Я боком протиснулась возле его локтя, стараясь не задеть папкой расписки. Уже в прихожей пришлось вернуться за плащом: на крюке висели два похожих, мой и отцовский, и я в спешке сняла чужой. Отец ничего не сказал. Смотрел, как я переодеваюсь, а я никак не могла попасть дрожащими пальцами в петлю застёжки.

***

В Палате нас направили в кабинет гражданских записей. До малого зала было всего несколько дверей, и я невольно замедлила шаг, увидев знакомое окно в конце коридора. Дариан остановился рядом. Не спросил, что со мной. Подождал, пока я поправлю шаль, хотя она и без того лежала ровно, и показал нужную дверь.

Запись вела пожилая женщина с пятном чернил на костяшке пальца. Она выслушала нас, разложила чистые бланки и велела Дариану подождать снаружи, пока будет говорить со мной. Он нахмурился, но вышел. Я уселась удобнее, поставив футляр на колени. Это маленькое недовольство почему-то успокоило: правила здесь относились и к нему.

— Вы понимаете разницу между гражданским браком и соединением силы? — спросила регистраторша.

Я ответила и попросила объяснить, как сохранить допуск после расторжения. Она нашла нужную форму в тонкой книге. Дариан сказал правду: впервые ключ выдавали супруге, но отдельное рабочее соглашение сохраняло его после расторжения. Регистраторша показала мне эту строку, и я прочла её дважды.

— Меня никто не принуждает, — сказала я, прежде чем она успела спросить. — Я буду там работать.

— О работе поговорим отдельно. Сейчас я спрашиваю о браке.

Я убрала с футляра ладони. Можно было уйти к Мире, унести сундук наверх, попросить у цеха маленький заказ. Значит, я выбирала. Страшно было оттого, что разумный выбор всё равно привёл меня сюда, к незнакомому мужчине и ткани, от которой болели женщины.

— Согласна, — ответила я. — На условиях, которые мы запишем.

Когда Дариан вернулся, регистраторша повторила вопросы для него. Он отвечал короче меня. На подготовку окончательных листов ушло больше часа; мне налили воды, а ему дважды пришлось подойти к соседнему писцу, уточнявшему форму рабочего соглашения. Пока я перечитывала готовые листы, Дариан стоял у стены. Когда он приблизился к столу, я сказала, что ещё не закончила, и он вернулся на место.

Мы подписали три экземпляра. Я особенно тщательно вывела фамилию: перо здесь было мягче моего, хвостик последней буквы всё норовил расплыться. Ни кольца, ни лампы на столе не появилось. Нас записали мужем и женой на сорок дней, выдали заверенные копии и отдельный лист об оплате. Дариан положил в лоток десять золотых крон. Регистраторша пересчитала их, потом подвинула лоток ко мне. Он не коснулся ни монет, ни моей сумки, пока я убирала деньги.

У двери я увидела своё отражение в мутном стекле шкафа. Волосы были зачёсаны гладко, ворот рабочего платья чуть перекосился. Я поправила его и повернулась к Дариану, не зная, как теперь обращаться. Он взял у писца последнюю копию, сложил и сказал, что карета ждёт. От этого будничного голоса мне стало легче. Я пошла рядом с ним, крепко держа папку и чувствуя непривычную тяжесть сумочки у бедра.

***

По дороге к скалам я несколько раз проваливалась в сон, но просыпалась раньше, чем голова касалась стенки кареты. Дариан сидел напротив. Он убрал бумаги, попросил кучера ехать тише. Футляр стоял на соседнем сиденье, и я не знала, куда деть руки. Развязала шаль, принялась складывать её.

— В доме сейчас есть другие мастера? — спросила я.

— Постоянных нет. Управляющая приготовит список тех, кого приглашали раньше.

— Я хотела бы прочесть их записи.

— Прочтёте. Сегодня вы будете отдыхать.

Я посмотрела на него. Дариан заметил и поправился, чуть помедлив:

— Я советую. У вас руки дрожат со вчерашнего дня.

Я спрятала пальцы под шаль: хотелось показать, что способна работать, а руки выдавали меня. Карета качнулась, папка съехала с колен. Дариан поймал её за край и вернул. На мгновение наши пальцы соприкоснулись. У него была тёплая сухая кожа, а я замёрзла, несмотря на закрытые окна.

— Можно? — спросил он, указав на медную грелку у моих ног.

Я кивнула. Он наклонился, коснулся крышки, и в грелке тихо зашипела вода. Тепло медленно добралось до щиколоток. Дариан снова отвернулся к стеклу; я смотрела на его руку, лежавшую на колене, пока он не заметил. Тогда пришлось сделать вид, что меня очень занимает береговая дорога.

Дом появился за поворотом почти через два часа. Длинное каменное здание тянулось вдоль обрыва; медная крыша потемнела от морского воздуха. Между двух крыльев горели лампы; у служебной двери девушка несла корзину с хлебом, придерживая полотенце локтем. От этого хлеба и усталой походки девушки дом показался обыкновеннее. Я выдохнула и только тогда поняла, как долго сидела, сжав зубы.

У входа нас ждала женщина в тёмном платье. В толстой косе серебрились пряди, на поясе висели ключи. Она представилась Вестой Рин и посмотрела на мой футляр, прежде чем на лицо.

— Несите сюда. От мокрых плащей в прихожей всегда сыро.

Веста распорядилась насчёт сундука и велела принести горячей воды. Дариан назвал меня своей супругой. Женщина чуть замедлила движение, затем взяла у меня шаль и повесила отдельно от его плаща. Ни поздравлений, ни любопытных вопросов не последовало. Она предложила пройти туда, где можно было умыться, прежде чем выбирать комнату.

В боковой галерее было прохладно. Пол блестел от недавней натирки, между окнами висели портреты. Я сначала смотрела на платья: вот мелкий жемчуг по вороту, вот тяжёлый узор на бархате, который проще было вышить, чем вплести. На третьем портрете женщина придерживала раскрытую книгу. На пальце сверкало кольцо, у манжеты виднелась простая поправка, будто рукав распустили и зашили немного шире. Я подошла ближе. Под рамой прикрепили медную табличку с именем и двумя годами.

Разница составляла двадцать восемь лет.

Я перевела взгляд на соседний портрет, вычла даты. Тридцать один. Следующая женщина прожила тридцать четыре. Веста вернулась на несколько шагов и остановилась позади меня. Я хотела спросить про болезни, но увидела ещё одну раму: светловолосая женщина слегка улыбалась, левый уголок губ приподнят сильнее правого. Её звали Инесса Вейр, она прожила сорок три года. С того года, который стоял последним, прошло четырнадцать лет.

Дариан вошёл в галерею и увидел, куда я смотрю. Он ничего не сказал; я тоже не спросила. В сумке звякнули монеты. Захотелось убрать их поглубже, будто Веста могла догадаться по этому звону, сколько мне заплатили. Я снова посмотрела на даты под портретами. Дариан стоял слишком близко, чтобы спросить управляющую сейчас, а обратиться к нему я пока не решалась. Я прижала к себе футляр, не замечая, что шнурок снова съехал с защёлки, и пошла за Вестой. Мой муж остался возле портрета Инессы.

Глава 3. Дом хранит чужие обещания

Веста подвела меня к умывальнику в маленькой комнате за галереей и оставила одну. Я опустила руки в горячую воду и только тогда обнаружила, что всё ещё держу футляр под мышкой. На крышке темнела полоса от мокрого платка. Поставила его на сухой край, вытерла рукавом и принялась умываться.

Когда я вышла, Дариан ждал возле окна. Он успел сменить дорожный сюртук, ворот домашней рубашки был расстёгнут. Я посмотрела на знакомый уже край шрама и отвела глаза раньше, чем он повернулся. Веста держала перед собой два ключа.

— Комнаты готовы в западном крыле. После госпожи Инессы там никто не жил постоянно, но я слежу, чтобы сырость не завелась.

Я посмотрела на приготовленные ключи. Только что считала годы на табличке, а теперь мне предлагали спальню той женщины.

— Это ваша… — начала я и запнулась.

— Мать, — сказал Дариан.

Он посмотрел на Весту. Та поправила очки на цепочке и стала объяснять, что в тех комнатах хороший камин, новая постель, большой шкаф. Говорила так быстро, что я начала смотреть на неё вместо хозяина. Она готовилась к приезду его жены, и мне было неловко отказываться.

— Я бы хотела другую комнату, — сказала я. — Если можно.

Последние слова выскочили сами. Веста перевела взгляд на Дариана. Он молчал, и я уже представила, как вечером за ужином мне напомнят о капризах. Потом он забрал у неё один ключ, повертел в пальцах и вернул.

— Покажите остальные. Что есть возле малой гостиной?

— Старые бельевые. И гостевая над садом. Но она меньше.

— Покажите.

Дариан пошёл с нами. Мы свернули в коридор, где пахло нагретым деревом; за окнами темнели ветви, время от времени скребли по стеклу. Я заметила низкую дверь, которой обычно пользовались слуги, и попросила открыть. Веста предупредила, что там ещё не приготовили постель. Внутри нашлась простая кровать, узкий шкаф и стол возле окна. Дверь в соседнее помещение не запиралась, но за ней были только пустые стеллажи и свёрнутые холсты. Я подошла к окну, приложила руку к раме. Не дуло.

— Здесь раньше хранили хорошее бельё, — сказала Веста. — Потом перенесли ближе к прачечной, чтобы не таскать через весь дом. Гостям предлагали другую сторону, с видом на море.

В соседней комнате помещалась рама для натяжения. Отдельный вход из коридора был заставлен этажеркой; я показала на него.

— Можно её убрать? И запереть эту дверь, между комнатами?

Дариан осмотрел засов. Попробовал сдвинуть, тот застрял; хозяин потянул сильнее и снял с паза катышек пыли. Металл послушался.

— Если петли разбиты, заменим. Вы хотите работать здесь?

— Пока да. Большой станок мне сразу не нужен. Важно, чтобы руки лежали удобно и ткань не зацепилась за край стола.

Веста окинула пустые стеллажи взглядом, как будто уже расставляла на них мои вещи. Она спросила, когда я хочу начать, и велела составить список. Дариан кивнул на стол в спальне.

— Этот оставим здесь. Для работы принесут другой. Что ещё?

Я поспешно назвала раму, настольную лампу с широким отражателем, две миски для нитей. Потом остановилась: мне ещё ни в чём не отказали, а я уже старалась успеть, пока слушают. Веста вынула из кармана записную книжку.

— Медленно, госпожа. Я не запомню.

Я попросила называть меня Леей. Веста не обещала привыкнуть сразу, зато повторила имя, пока записывала. Я перечислила, чего в футляре не было. Большую натяжную раму придётся заказать; Дариан предупредил, что за ночь её не сделают. Я попросила сперва обычные подставки и резиновую полоску под ткань. С этим можно было начать осмотр.

— Ключ от наружной двери, — сказала Веста, сняв его с кольца у пояса и положив мне на ладонь. — Сейчас сюда занесут сундук. Мастерскую подготовим, второй принесут вечером.

Ключ был короткий, с круглой головкой, самый обыкновенный. Я подержала его за стержень, ощутила неровность зубцов. Дариан смотрел, как я осваиваюсь. Я начала ещё раз объяснять про свет и расстояние до стола, но осеклась.

— Я не хочу занимать место вашей матери.

Он повернулся к окну. Я пожалела о сказанном, но Дариан ответил прежде, чем успела что-либо добавить:

— Не нужно. Её комнату закрыли давно. Веста приготовила её по старому порядку. Вам необязательно его соблюдать.

Я убрала ключ в карман и, прежде чем потеряла смелость, спросила, был ли он женат раньше. Он коротко сказал, что нет, затем поднял мой футляр с края стола: крышка снова приоткрылась. Я протянула руку, ожидая, что он отдаст мне его, но Дариан придержал нижнюю часть, пока я затягивала шнурок.

— Плотник может посмотреть застёжку, — заметила Веста.

— Я попрошу. Только не надо менять весь футляр.

Дариан поставил его на стол и ушёл договариваться о мебели. Управляющая показала лестницу к кухне и колокольчик у двери. Предупредила, что в коридоре будет гореть ночная лампа, а в саду незаконченный ремонт ограды. Это она говорила уже без оглядки на хозяина; я запомнила, где не следует ходить после темноты.

Когда принесли сундук, я расставила вещи так, чтобы в случае чего быстро собрать. Бельё не вынула, платья повесила рядом, документы спрятала между страницами материнской тетради. Десять крон остались в сумке. От кровати до двери было пять шагов; я прошла их, закрыла замок, открыла опять. Потом села на край постели и услышала за стеной, как двигали тяжёлый стол. Кто-то сказал, что он не пройдёт, другой велел повернуть. Я улыбнулась, представив, как Дариан приказывает мебели уступить дорогу, и тут же перестала: мне было слишком хорошо от того, что он занят моим столом.

На ужин принесли пирог и чашку горячего молока. Я поела возле окна, глядя на огни в стороне порта, затем написала Мире короткую записку: приехала, условия подписаны, инструменты со мной. Веста пообещала передать её с утренней каретой. Она принесла второй ключ и лампу, которую просила не гасить пальцами: стекло нагревается. Я поблагодарила, заперла дверь и переставила на стол недопитую чашку.

Я представляла, как Нора готовится дома ко сну. Ей было кому показать кольцо, ещё раз пожаловаться, что я не захотела её выслушать. Я вдруг так ясно увидела её руку у зеркала, что потянулась снять с пальца что-то ненужное. Пальцы были пустыми. Даже подарок, который можно было бы бросить в стену, Ренар выбрал полезный: ткань. Пришлось лечь, натянуть одеяло до подбородка и переждать, пока перестанет жечь под веками. В коридоре слышались шаги, но у моей двери они не останавливались.

***

Утром я проснулась от запаха хлеба. Ключ лежал под подушкой; я сперва не поняла, откуда он взялся, и только потом вспомнила новую комнату. В мастерской уже стоял стол с гладкой светлой доской и высокое кресло. Над подставками для ткани положили список Весты, отметив галочками привезённое. Резиновую полоску заменили пока толстым войлоком. На краю столешницы не было ни скола, ни лака, который мог бы цепляться за нить. Я провела по нему ладонью и пошла вниз, оставив оба ключа в кармане.

На кухне повариха вынимала противень, а девушка в коротком фартуке придерживала его свободный край сложенной прихваткой. У самого стола девушка вскрикнула и дёрнула руку. Противень покачнулся. Я успела подставить под свободный край чистую деревянную доску со стола; булки съехали, но на пол не упали.

— Снова прожгло, — сердито сказала повариха. — Я же велела выбросить эту пару.

Девушка посмотрела на свои пальцы. Кожа покраснела, пузырей пока не было. Я показала на таз с чистой водой, потом взяла прихватку со стола. Внутри плотного серого квадрата вплели слабую защиту от жара; в одном углу нить пережгли, и теперь сила уходила мимо рисунка. По краям слишком туго пришили новую тесьму. Заклятию было некуда расходиться при нагревании.

— Их ремонтировали? — спросила я.

Повариха наконец разглядела меня. Вытерла руки, попыталась поклониться и едва не наступила на подол фартука. Девушка тоже выпрямилась возле таза, не зная, можно ли продолжать держать там пальцы.

— Не вынимайте, — сказала я ей. — Горячую вещь больше не трогайте. Мне нужны маленькие ножницы. И вы ведь работали этой парой до ремонта? Она не пропускала жар?

— Нет, госпожа. Тесьму сменили на той неделе. Мы думали, просто ткань истёрлась.

Я нашла вторую прихватку; у неё угол уже потемнел. Здесь не требовалась сильная магия: достаточно распустить несколько стежков, дать дорожке место и соединить оборванный край. Я попросила Весту, которая вошла следом, принести футляр. Управляющая посмотрела на мои туфли без чулок, на распущенные волосы и сказала, что сперва мне надо позавтракать. Я взяла булку с наклонившегося противня и откусила. Горячая начинка обожгла язык, девушки на мгновение перестали меня бояться.

— Вот теперь я тоже наказана, — сказала я, осторожно втягивая воздух. — Но прихватки я поправлю. Тут всего несколько петель.

Веста поставила передо мной кружку воды, велела принести коробку и раскрыла свою книжку.

— Сколько за две?

Я не сразу поняла вопрос. Девушка держала пальцы в воде, нужно было исправить прихватки. О плате я не думала.

— Это мелочь. Я просто поправлю.

— Час вашей работы не мелочь. Или меньше часа? Назовите.

Я заглянула в края, прикинула расстояние между узлами и сказала: два серебряника, с заменой обеих нитей. Веста записала. Сумма показалась наглой, хотя в отцовском прейскуранте за такой ремонт брали больше. Девушка у таза следила за моими руками так пристально, что я попросила её сесть: под чужим взглядом часто торопилась и ошибалась.

Дариан появился, когда первую дорожку я уже замкнула. Он поздоровался с поварихой, взял себе кружку и посмотрел на распоротую прихватку.

— Вы позавтракали?

— Начала, — ответила я, показывая надкусанную булку.

Он нахмурился. Я ждала разговора об отдыхе, но его прервала повариха: велела всем отойти от края стола, там собиралась раскатывать тесто. Дариан отодвинул стул, мне пришлось поднять ткань, а Веста забрала книжку, чтобы на неё не насыпали муки. Мы перебрались к узкому столу возле окна. Я уже устроилась, когда заметила, что Дариан держит мой стул, не позволяя ножке встать на перекошенную доску пола.