Корона проклятого регента

Эстель резко развернулась к канцлеру. Её щёки ожгло холодным ветром, но взгляд был твёрд:

— Силой государственного принуждения, Северин? А кто вернёт восточным провинциям то, что вы у них отберёте? Или вы забыли бунт Пяти Речин три года назад, когда мой отец забрал урожай озимых под расписки казначейства, а потом объявил расписки недействительными? Если регент применит эдикт Колоса сейчас, мы накормим Астен на две недели, но к зиме потеряем весь восточный фланг. Крестьяне просто сожгут поля, чтобы не отдавать хлеб столичным чиновникам даром.

— Зато сегодня столица не взбунтуется, — холодно отозвался Северин. — Политика — это выбор меньшей гибели, леди Вальер. Позвольте регенту исполнить долг.

Эстель посмотрела на Дариана.

Регент стоял, прислонившись широким плечом к каменному косяку ворот. Его искалеченная рука висела неподвижно, пальцы здоровой левой лежали на поясе. Он слушал их спор молча, и в его взгляде не было сочувствия ни к доводам канцлера, ни к её тревоге. В нём чувствовалась лишь страшная, выверенная мерка солдата, привыкшего считать людей в строю и суточные пайки.

— У вас есть другое решение, Эстель? — глухо спросил он. Его низкий голос заставил чиновников канцелярии замолчать. — Городу нужно двенадцать тысяч четвериков муки в сутки. На складах лежит запас на четыре дня, если урезать рацион гарнизона на треть. Что вы собираетесь делать, когда истекут эти девяносто шесть часов? Уговаривать муку появиться из воздуха?

— Я собираюсь открыть то, о чём канцелярия Совета предпочитает молчать, — отчеканила она.

Она повернулась к застывшему у дверей смотрителю элеваторов, пожилому человеку с испуганными глазами и связкой ключей на поясе:

— Отпирайте нижний пороховой коридор, мастер Корн.

Смотритель побелел, метнув панический взгляд на Северина:

— Ваше высочество… помилуйте! Там запечатано личной сургучной печатью короны ещё при прошлом моровом поветрии! Вход туда запрещён статьёй казначейского устава…

— Отпирайте, — повторила Эстель с такой ледяной уверенностью, что старик вздрогнул, торопливо сорвал с пояса самый длинный железный ключ и бросился к тяжёлой железной двери в глубине галереи.

Дариан шагнул следом за ней. Северин нахмурился, его тонкие губы сжались в узкую нить.

Тяжёлая створка со скрежетом подалась, обдав их запахом лежалого зерна, пыли, сухого мышиного помёта и горьковатой затхлости.

Факелы в руках стражников выхватили из тьмы бесконечные ряды сложенных до самого сводчатого потолка джутовых мешков.

— Исключённый резерв покойного короля, — сказала Эстель, проходя между штабелями. Пыль скрипела на зубах, оседала на шерсти плаща. — Семь тысяч четвериков отборной яровой пшеницы. Его заложили пять лет назад на случай долгой осады и вывели из общих ведомостей Совета, чтобы лорды не растащили запасы на праздничные раздачи.

Она подошла к ближайшему ряду, достала из складок плаща узкий латунный щуп для проверки зерна и резко вогнула его в плотное брюхо нижнего мешка.

Посыпалась желтоватая струйка.

Эстель подставила ладонь, поднесла зёрна к лицу, потерла между пальцами и тяжело выдохнула.

Чудес не бывало.

Верхняя треть зерна была сухой и крепкой, но снизу, где мешки соприкасались с сырым речным камнем фундамента, зерно отсырело, подёрнувшись сероватым налётом плесени. Треть неприкосновенного запаса была испорчена сыростью.

Северин подошёл ближе, брезгливо взглянув на её ладонь:

— Вот ваша спасительная тайна, леди Вальер? Гнилая солома и прель? Половина этого зерна вызовет чёрную сыпь в рабочих кварталах. Даже если вы очистите уцелевшее, это даст городу лишние двое суток. Всего двое суток. А потом городские ворота снесут голодные горожане.

— Двое суток — это время, которого у нас не было утром, — оборвала его Эстель, стряхивая испорченные зёрна на пол. — Двое суток чистого хлеба, пока мы приведём в город зерновые баржи.

Она повернулась к выходу из подвала, где у дверей стоял ещё один человек, поднявшийся с набережной вслед за их свитой.

Тевен Рот.

Представителю приречных зерновых провинций было за пятьдесят. Широкоплечий, с обветренным до медного оттенка лицом, с мозолистыми руками богатого землевладельца и упрямым взглядом хозяина, знающего цену каждому колосу на своей земле. На его грубом суконном камзоле висела медная цепь гильдии речных перевозчиков. Он знал Эстель ещё по затяжным, изнурительным слушаниям поземельного налога в Королевской палате два года назад.

— Мастер Рот, — обратилась к нему Эстель, не дожидаясь церемониймейстеров. — Ваши баржи стоят у Чёрного мыса. Двенадцать плоскодонок с зерном нового урожая. Почему они не разгружаются на столичных пристанях?

Тевен медленно снял войлочную шляпу, оглядел собравшихся — канцлера, молчаливого регента с искалеченной рукой и наследницу с запачканными мучной пылью пальцами.

— Потому что я не дурак, ваше высочество, — голос Тевена звучал сухо и скрипуче, как мельничный жёрнов. — Старый король приказал долго жить. В казначействе сидят шакалы Северина, которые уже три месяца не платят по векселям за весеннюю доставку. Если я велю шкиперам причалить к Астену сейчас, ваши сержанты сгрузят рожь, выдадут моим парням гербовые расписки, а через неделю Совет объявит, что казна пуста из-за войны на севере. Мои крестьяне не едят королевские печати, госпожа Вальер. Им нужна серебряная монета, соль и железо.

— Вы ставите свои барыши выше жизни подданных державы? — вкрадчиво вмешался Северин, и в его голосе прорезалась угроза. — По законам военного положения…

— Замолчите, канцлер! — резко оборвала его Эстель.

Она сделала два быстрых шага к Тевену, сокращая расстояние, и посмотрела прямо в его прищуренные, недоверчивые глаза:

— Он прав, Северин. Государство обманывало провинции слишком долго, чтобы требовать верности в долг.

Она перевела дыхание, чувствуя, как внутри всё сжимается от чудовищной ставки, которую она собиралась сделать:

— Мастер Рот. Никаких пустых расписок Совета. Прямо сейчас, своей властью главы гражданского управления по статусу Оспаривающей, я подписываю залоговое распоряжение. Мы отдаём вашим гильдиям в обеспечение уцелевшую треть королевского резерва — сухое зерно высшего качества из сухого яруса. Вы получаете его немедленно, в свои амбары, по твёрдой цене. Кроме того, королевская пошлина на проход речных судов через пороги отменяется для ваших перевозчиков на три года вперёд.

Тевен вскинул брови. На его грубом лице проступило изумление, пополам с недоверием:

— Беспошлинный проход на три года? Канцлер никогда не подпишет такую льготу. Казна потеряет четверть речного сбора.

— Канцлеру не придётся этого подписывать, — отчеканила Эстель, доставая из кожаной сумки Миры чистый лист пергамента и чернильницу. — Гражданский портфель находится в моих руках по закону междуцарствия. Это моя подпись. Моё имя. Если через три месяца Совет попытается аннулировать эту грамоту, я лично встану перед Собранием земель и подтвержу ваш иск против короны.

Она положила лист прямо на запылённый мешок с пшеницей, обмакнула перо и вывела четкие, размашистые строки, закрепляя соглашение.

В тишине подвала было слышно лишь царапанье кончика пера о пергамент.

Северин стоял белый от сдерживаемой ярости:

— Вы связываете руки будущей короне, леди Вальер. Вы раздаёте доходы казны мятежным провинциалам!

— Я покупаю хлеб для голодного города, Северин, пока вы пытались заставить регента выжечь из себя ещё один кусок души, — не поднимая головы, бросила она.

Она подула на влажные чернила, прижала к теплому воску свой личный перстень с гербом Вальеров и протянула грамоту Тевену.

Тевен Рот медленно взял пергамент. Его пальцы, загрубевшие от пеньки и зерна, осторожно провели по оттиску печати. Он перевёл взгляд с документа на Эстель — долгий, оценивающий, тяжёлый.

— Баржи подойдут к городской набережной к закату, — глухо сказал он. — Но если вы обманете, госпожа Вальер… больше ни одно зерно из Речин не попадет в столицу, даже если вы спалите нас дотла.

— Не обману, — сказала она.

Тевен коротко поклонился — не раболепно, а как равный партнёр, заключивший рискованную сделку, — и торопливо зашагал к выходу, пряча грамоту за пазуху.

Эстель выпрямилась. В глазах на секунду потемнело от бешеного напряжения последних минут, но она удержала равновесие, опершись о край деревянного помоста.

Она повернулась к Дариану.

Регент всё так же стоял у косяка, глядя на неё немигающим, тяжёлым взглядом. В полумраке подвала очертания его высокой, широкой фигуры казались вырубленными из того же базальта, что и трон в замке.

— Вы недовольны, лорд Морвейн? — спросила она, и в её голосе, вопреки усталости, зазвенел металл. — Я отдала доходы пошлин. Уступила провинциям права, которые мой отец берёг как зеницу ока. Но я не тронула ваш трон. И вам не придётся платить за этот хлеб своей кровью.

Дариан оттолкнулся от стены и сделал к ней два шага.

Он остановился так близко, что Эстель почувствовала запах полыни от его повязки и холодный сквозняк, шевельнувший прядь волос у её виска. Его взгляд скользнул по её бледному, упрямому лицу, по пятну белой мучной пыли на рукаве её платья.

— Вы выиграли двое суток на резерве и ещё трое — на баржах Тевена, — сказал он. Голос звучал ровно, почти бесстрастно, но в глубине зрачков застыло что-то тёмное, пугающе внимательное. — Пять дней. Честным договором и уступками. Это хорошая работа, Эстель. Лучшая, чем я ждал от девицы, воспитанной в парадных покоях.

Она вскинула подбородок:

— Вы удивлены, что закон может накормить людей без топора палача?

— Закон держится, пока сыты те, кто его исполняет, — отрезал он, и его губы тронула горькая, сухая усмешка. — Вы дали им надежду на бумаге. Но бумага не гасит бунты, когда улицы охвачены паникой. Если зерно не окажется в пекарнях сегодня к вечеру, толпа не станет читать ваши грамоты с гербовыми печатями. Они сожгут эти амбары вместе с нами.

— Оно будет в пекарнях, — твердо ответила она. — Я сама прослежу за распределением.

— Проследите, — тихо бросил Дариан, отступая на шаг. — А я выставлю вокруг набережной два батальона копейщиков. На случай, если ваше слово окажется слабее человеческого страха.

К полудню город ожил лихорадочной, тревожной деятельностью.

Эстель распорядилась открыть первые четыре секции сухого резерва. На площади перед городскими весами выстроились тяжелые повозки. Под присмотром Миры и судейских писарей мешки с пшеницей взвешивали, клеймили и немедленно отправляли в общественные пекарни нижних приходов. Запах свежемолотой муки на мгновение перебил смрад речной гари, и ропот в толпе начал стихать. Люди видели зерно. Они видели, что мешки везут из королевских запасников, а у распределительных столов стоит сама наследница, лично проверяя каждую ведомость.

К шести вечера туман над рекой сгустился, обращаясь в моросящую, холодную сыпь.

На горизонте показались темные силуэты первых плоскодонок Тевена Рота. Тяжелые баржи, осевшие под грузом ржи почти до самых планширей, медленно подходили к причалам под крики рулевых. Казалось, кризис отступает. Хрупкое, собранное из уступок и договоров равновесие начало работать.

Эстель стояла на верхней галерее досмотровой башни, сжимая озябшими пальцами каменный парапет. Ветер трепал полы её плаща. Рядом Мира быстро сверяла списки прибывших грузов:

— Семь барж встали под разгрузку, ваше высочество. Ещё пять войдут в рукав до полуночи. Если мукомолы отработают ночь без остановки, к рассвету во всех восьми округах начнут выдавать горячий хлеб по установленной цене. Мы справились. Без чрезвычайного положения.

Эстель не ответила.

Тревога, сидевшая глубоко под сердцем с самого утра, не отпускала. Воздух на набережной был слишком густым, слишком наэлектризованным. В толпе зевак, собравшихся у портовых складов, мелькали странные фигуры — крепкие мужчины в длинных куртках с надвинутыми на брови капюшонами, которые не вставали в очередь за хлебом, а перешептывались, держась поближе к деревянным эстакадам элеваторов.

— Где лорд Морвейн? — спросила она, оглядывая темнеющую площадь.

— В штабе караула, у Западного моста, — отозвалась Мира, поднимая голову от бумаг. — Проверяет смену постов…

Договорить она не успела.

Снизу, со стороны центрального зернохранилища — самого высокого деревянного строения с сухими запасами пшеницы — донёсся глухой, раскатистый треск, похожий на удар грома.

А затем тьму разорвала ослепительная, багровая вспышка.

Огненный шар взметнулся над крышей элеватора с чудовищным гулом. Стены старого здания, пропитанные сухой мучной пылью, вспыхнули мгновенно, словно были сложены из сухой бересты. Ветер с реки подхватил пламя, швыряя снопы искр на соседние навесы и мешки с утренней выгрузкой.

Воздух наполнился удушливым запахом горящего хлеба — страшным, сладковато-горьким смрадом уничтожаемой жизни.

— Пожар! — истошно закричали на набережной. — Горим! Измена!

Толпа у весов колыхнулась и с диким, звериным воем ринулась вперед. Люди сбивали с ног писарей, переворачивали телеги, топтали упавших. Мужчины в надвинутых капюшонах с криками: «Нас предали! Зерно сожгли нарочно!» врубились в ряды растерянной стражи с короткими дубинками и факелами наперевес.

— Назад! — закричала Эстель, перегибаясь через парапет. — Держите ворота! Не пускайте к баржам!

Но её голос утонул в реве огня и паническом вопле сотен глоток.

На пристани вспыхнул второй пожар — загорелся деревянный трап, ведущий к головной плоскодонке Тевена. Речные матросы, спасая груз, начали топорами рубить причальные канаты, отталкивая баржи шестами обратно в темные речные воды, подальше от горящего ада на берегу.

Сзади на лестнице послышались тяжелые, торопливые шаги.

Дариан взлетел на площадку башни. Его лицо было покрыто черной копотью, колет расстегнут, здоровой рукой он сжимал обнаженный палаш, по лезвию которого стекала чужая кровь.

— Вниз, Эстель! Немедленно! — рявкнул он, хватая её за плечо и оттаскивая от края. — Это не случайная искра. Кто-то забросил в вентиляционные окна кувшины со смолой и горючим маслом одновременно с трёх сторон! Они знали, где лежат сухие вентиляционные ходы!

Она вырвала плечо из его хватки, глядя расширенными от ужаса глазами на пылающий гигантский факел элеватора.

Своды центрального хранилища с грохотом обрушились внутрь, выбросив в ночное небо столб искр высотой с колокольню. Семь тысяч четвериков уцелевшего резерва, мука, заготовленная для пекарен, надежда пяти дней — всё пожирал ненасытный, ревущий огонь.

Жар ударил им в лица, высушивая слезы на щеках.

К башне, задыхаясь от кашля и дыма, взбежал портовый смотритель, его руки были обожжены, одежда дымилась:

— Милорд… ваше высочество… огонь перекинулся на нижние подвалы! Сухой ярус уничтожен полностью! Баржи испугались огня и уходят вниз по течению… У нас осталось… уцелело только то, что успели вывезти в две приходские лавки…

Смотритель упал на колени, хватая ртом воздух:

— Зерна в городе осталось… ровно на сутки. До завтрашнего вечера.

Эстель замерла, глядя на ревущее пламя.

Её аккуратные расчеты, её бессонные часы над архивами, выбитый у Тевена договор, уступки и пошлины — всё превратилось в горсть чадящего пепла за четверть часа. Медленная, человеческая система управления, которую она пыталась выстроить голыми руками, захлебнулась в огне организованной, беспощадной бойни.

Дариан медленно опустил палаш.

Он повернулся и посмотрел на неё сквозь багровые отсветы пожара. На его перевязанном запястье, под слоями белого полотна, тонкая иссиня-чёрная линия печати Щита вдруг вспыхнула тревожным, багровым жаром, отзываясь на запах крови и катастрофы.

— Вы доказали, что умеете договариваться, Эстель, — произнёс он с мёртвым, леденящим спокойствием, перекрывавшим вой толпы внизу. — Но голод не станет ждать, пока вы найдёте новых купцов.

Он повернулся к лестнице, ведущей в город, где ревела обезумевшая от страха толпа:

— Завтра утром город начнёт убивать за корку хлеба. И решать это придётся мне.

Глава 5

Дариан

Запах сгоревшего хлеба был страшнее запаха пороховой гари. Сладковатый, удушливый чад обугленного зерна стлался над набережной Астена, оседая на зубах липкой сажей.

Дариан стоял на продуваемой ветром галерее караульного цейхгауза и смотрел вниз. Там, в полусотне шагов под ним, город трещал по швам.

Пламя в центральном хранилище сбили только к полуночи, завалив тлеющие остовы балок речным илом и мокрым песком. От семи тысяч четвериков уцелевшего резерва осталась лишь гора дымящейся черной золы. А внизу, у перекрытых брустверами выходов с набережной, бурлила шеститысячная толпа. Гул сотен глоток не затихал ни на минуту. Он то взмывал паническим бабьим воем, то опускался до глухого, утробного рычания сотен озлобленных мужчин, сжимавших в руках дубины, пекарские ухваты и тесаки.

Городская стража держала цепь из последних сил. Железные оковки щитов вздрагивали под градом булыжников, вывороченных из мостовой. Копейщики третьей когорты стояли в три шеренги, опустив наконечники на уровень груди, но Дариан видел, как дрожат лезвия в руках молодых новобранцев. Еще час — и в толпе прольется первая кровь. А за первой кровью последует пожар, который не потушить всей водой пограничной реки.

— Ворота на мельничную улицу уже подпирают бревнами, милорд, — хрипло доложил офицер связи, прижимая к разбитой щеке окровавленный платок. — Если бунтовщики прорвутся к складам солидного купечества, начнется резня. Там частная охрана с арбалетами на крышах. Они станут стрелять на поражение.

Дариан не ответил.

Он повернул голову. За длинным дубовым столом штабного поста сидела Эстель.

Она не ушла во дворец. Наотрез отказалась от эскорта, от кареты и от чая с медом, который пыталась сунуть ей перепуганная прислуга. Её траурное шерстяное платье было испачкано сажей, правый рукав надорван у локтя, на бледном виске чернел след копоти. Но пальцы, сжимавшие костяной черенок ножа для резки пергамента, лежали на столе ровно.

Перед ней лежали крохотные, уцелевшие ведомости — остатки того, что успели вывезти до взрыва в приходские лавки Святого Иуста и Кожевников.

— Девятьсот четвериков муки, — её голос звучал глухо от дыма, но в нем не было слез. Ни одной. Лишь сухое, упрямое бешенство. — Если смешать с отрубями и ячменной крупой, пекарни Верхнего города протянут до завтрашнего заката. Нижний получит по полфунта на взрослого. Но после заката… муки не будет вообще.

— После заката толпа разорвет ворота цейхгауза и вздернет нас на фонарях, леди Вальер, — раздался от дверей бархатный, размеренный голос.

Северин Кассар вошел в караулку в сопровождении четверых личных гвардейцев.

Канцлер успел сменить парадную мантию на плотный темный плащ, подбитый куньим мехом. Ни единого пятна сажи на тонком шелковом шарфе. Ни единой взмокшей пряди в безупречно седых волосах. В руках его секретарь благоговейно держал узкий футляр из красного дерева с серебряной застежкой.

— Вы проиграли эту ночь, ваше высочество, — Северин остановился у края стола, слегка склонив голову. В его тоне звучала почтительная, ядовитая скорбь. — Ваша вера в добросовестность провинциалов и честные договоры похвальна. Но огонь не читает параграфы Свода законов. Тевена Рота и его плоскодонок на реке больше нет — шкиперы испугались поджога и увели баржи вниз по течению к своим границам. Утром Астен проснется голодным. А голодный Астен сожжет сам себя за двенадцать часов.

Канцлер повернулся к Дариану:

— Прошение Палаты Колоса готово, лорд-регент. Подпись главы продовольственного департамента заверена по всем правилам канцелярии. Государственная необходимость очевидна: угроза массового голодного бунта и разрушения столицы в условиях внешней войны.

Секретарь с щелчком откинул крышку футляра. На стол лег свиток пергамента с массивной желтой сургучной печатью ведомства запасов.

— Что там написано, Северин? — негромко спросил Дариан.

Его правая рука, стянутая тугой холщовой повязкой от запястья до локтя, глухо ныла. Ожог первой печати пульсировал под тканью тяжелым, колючим жаром, отзываясь на каждую мысль о троне.

— Полная чрезвычайная реквизиция, — отчеканил канцлер. — Печать Колоса дает Единой Короне право взломать все частные амбары в радиусе семидесяти лиг. Она подчинит речные заставы, отменит все провинциальные иммунитеты и принудительно направит все запасы зерна, зернобобовых и солонины в столицу. Мы введем карточную норму, установим военные трибуналы для спекулянтов и накормим город за три дня.

— Вы разорите восточные провинции! — Эстель резко поднялась на ноги, уперев ладони в стол. Её темные глаза пылали. — Если вы заберете у них все зерно под эдикт чрезвычайщины, зимой там начнется мор! Крестьяне Речин перережут скот и уйдут в леса, а к весне у нас не будет даже семенного фонда под яровые!

— Зато сегодня ночью Эрвальд останется с головой на плечах, — отрезал Северин, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Государство — это голова, леди Вальер. Руки и ноги могут потерпеть лишения. Если падет Астен, погибнут и провинции. Лорд Морвейн, решайте. Или вы отдаете эдикт Колоса сейчас, пока толпа не прорвала брустверы, или к рассвету вы будете командовать гарнизоном среди пепелища.

Тишина в тесной караулке сгустилась до духоты.

За окнами треснуло бревно — внизу, на баррикаде, толпа попыталась поджечь телегу с песком. Коротко, истошно взвизгнула лошадь, офицеры замерли, глядя на регента.

Дариан посмотрел на Эстель.

Она не просила. Не заламывала рук. Но в её побелевшем лице, в том, как судорожно сжались её тонкие пальцы на кромке стола, сквозило отчаяние загнанного зверя. Она понимала расчеты лучше Северина. Она знала, что за этим эдиктом начнется цепная реакция: грабеж провинций, ненависть к столице, разорванная ткань хрупкого союза, который она пыталась сплести из взаимных уступок.

Но Дариан знал и другую правду. Жестокую, математическую правду солдатской логистики.

У них не было времени на новые переговоры. Не было трех дней, чтобы послать гонцов к Тевену Роту и убедить речников вернуться. Через шесть часов взойдет солнце. Женщины выйдут к пустым прилавкам. Мужчины увидят оцепление. Если в печах не задымит мука, начнется штурм продовольственных цейхгаузов. Солдаты опустят копья. И к полудню улицы Нижнего города будут залиты кровью сотен горожан.

«Выбирай, — шептал холодный голос внутри. — Чужая кровь на мостовой сейчас — или разорение чужих амбаров через месяц».

Дариан подошел к столу. Его сапоги скрипнули по доскам, усыпанным сажей.

Он протянул здоровую левую руку и взял свиток канцлера.

— Я не подпишу проект Канцелярии, Северин, — глухо сказал он.

Северин дернул щекой:

— Милорд, вы не можете рисковать…

— Закройте рот, — отчеканил Дариан, не повышая голоса, но в его сером взгляде лязгнуло железо полевого суда. — Я сказал: этот проект я не подпишу. Трон не получит права тотального грабежа.

Он повернулся к писарю штаба:

— Перо и чернила. Живо.

Дрожащий парень метнулся к столику, подавая гусиное перо и флакон с густой черной жижей.

Дариан прижал край пергамента ладонью и перечеркнул широким крестом две трети текста Северина — все статьи о бессрочной реквизиции, конфискации семенного фонда и праве военного суда над провинциальными старостами.

— Мы формулируем ограниченный эдикт Колоса, — раздельно произнес Дариан, выводя быстрые, угловатые строчки. — Сфера применения: только транзитные обозы и речные баржи, уже находящиеся на релейных дорогах и водных путях в радиусе сорока лиг от Астена. Никаких вторжений в стационарные деревенские амбары. Никакого изъятия озимых запасов.

Он поднял глаза на Северина, чей фарфоровый лоб покрылся мелкой сеткой морщин:

— Казначейство замораживает в центральном хранилище обеспечение чистым золотом под каждую меру реквизированного хлеба. По твердой, довоенной цене. Перевозчикам выдаются не филькины грамоты Совета, а именные закладные расписки короны с правом немедленного погашения, как только откроется навигация.