Жизнь без жизни

И боль. Та, безымянная, за рёбрами. Сегодня — сильнее. Сегодня она пульсировала, как второе сердце. И в её ритме — в ритме боли — он уловил что-то. Словно мелодия, которую долго искал и наконец услышал в шуме. В действительности это была не мелодия, а слово. Одно слово, повторяющееся, как биение сердца, как капля из крана, как мигание курсора.

Вернись. Вернись. Вернись.

Он не знал, к кому это слово было направлено. К нему — из темноты? Из темноты — к нему? От него — к кому-то, кого он не помнил?

Он открыл глаза. 23:48. Тихо. Она спала в спальне. Фонарь светил за окном. Прямоугольник дрожал на потолке.

Он сидел в кресле и ждал. Ждал, пока темнота снова его возьмёт. Ждал детского голоса. Ждал двора, и забора, и запаха земли. Ждал, потому что знал — там, в темноте за закрытыми веками, было что-то, что принадлежало ему. Что-то, что у него забрали. Что-то, что он забыл. И что-то, что начинало возвращаться.

Трещина росла. И за трещиной — был сон.

Глава 6. Воскрешение через истощение

К исходу второй недели бессонницы тело начало подводить.

Не так, как в первые дни — когда мышцы ныли и глаза горели. Тогда это было сопротивление. Тело боролось, требовало вернуться к расписанию, тянуло в кровать. Теперь сопротивление кончилось. Тело сдалось. И сдача оказалась хуже борьбы. Оно просто перестало работать. Руки — те, что вводили цифры в таблицу — стали медленными, непослушными. Палец нажимал не ту клавишу. Цифры путались. Он смотрел на экран и не мог понять, какую строку заполняет, зачем, для кого. Один отчёт, который раньше занимал полтора часа, он собирал четыре. Отправил с ошибкой. Вернулась автоматическая отписка: «Отчёт получен. Спасибо за работу.» Ни слова об ошибке. Ему было всё равно.

Ноги стали чужими. Он шёл по коридору и чувствовал пол так, словно между ступнёй и линолеумом лежал слой ваты. Колени подгибались. Не от слабости — от какого-то внутреннего рассогласования, как будто связи между мозгом и телом стали слишком тонкими и сигнал проходил с опозданием. Он поднимал ногу, а она затем опускалась на долю секунды позже, чем должна была. Мир дрожал. Контуры плыли.

Сны приходили каждую ночь. Но это были не сны в привычном понимании — связные, разворачивающиеся в пространстве и времени. Это были вспышки. Осколки. Кадры из фильма, который крутили на скорости, в три раза превышающей нормальную, и он не мог различить лица, слова, последовательность. Только ощущения. Запах земли — яркий, плотный, забивающий ноздри. Тепло — от солнца, от шерсти, от маленьких рук, которые обхватывали его шею. Смех — женский, детский, сливающийся в один звук, одну волну, которая накрывала его с головой. И потом — тьма. И в тьме — то присутствие, которое теперь не просто было, а давило. Тяжёлое, горячее, живое. Оно толкалось изнутри, как толкается плод в чреве, и он не мог его выпустить, не мог до него дотянуться, не мог посмотреть.

Он просыпался мокрый, с трясущимися руками, и сидел, развалившись в кресле, пока за окном не серело небо. Потом вставал, шёл на кухню, ел яичницу, и всё начиналось сначала.

В субботу — он посмотрел на телефон, чтобы узнать день, и снова удивился себе, зачем ему это — в субботу утром он встал из-за стола после завтрака и обнаружил, что не может разогнуться. Спину ломило, поясница прострелила, и он на секунду замер, согнувшись пополам, ладони на коленях, лицо на уровне столешницы. Серая клеёнка с цветочным узором. Крошки от хлеба. Капля желтка. Он смотрел на них, и крошки были огромными, как валуны, капля — озером, узор на клеёнке — картой незнакомой местности. Мир изменил масштаб. Или он изменился.