Я гоблин -алхимик 2

Алекс ждал нас у ворот с четырьмя наёмниками — весь его отряд, пять человек включая командира. Все верхом, все при оружии, все в дорожных плащах с надвинутыми капюшонами. Алекс — коренастый хуман с рыжими усами и шрамом через левую бровь — кивнул мне.

— Мих. Распоряжение?

— Едете за нами. Дистанция — полчаса езды. Если услышите звук Лютни — одним длинным аккордом, — входите в поместье. Без предупреждения. Без переговоров.

— Понял.

Я кивнул. Алекс тронул поводья, его отряд развернулся и ушёл по тракту. Мы выехали следом, но медленнее, чтобы держать дистанцию.

Северный тракт шёл через лес, потом через поля, потом опять через лес. Лес был старый, дубовый, с подлеском из орешника, и в нём пахло грибами и палой листвой, как всегда, пахнет в старых лесах в начале осени. Я считал повороты. Семь. На седьмом повороте тракт разветвлялся.

— Мих, — сказал Грилф из кузова.

— Слушаю.

— А если обед не задастся — можно я им сломаю что-нибудь, кроме носа?

— Можно, — ответил я. — Но только если я скажу. Не раньше.

— Ладно.

— Грилф, — сказал Бор. — Ты обещал.

— Я помню, — пробасил Грилф.

Я усмехнулся. С Грилфом было просто. Он хотел одного — чтобы ему разрешили. Мы свернули налево. Через полчаса впереди показались крыши. Поместье Беннетов стояло на холме, окружённое старой каменной стеной с четырьмя башенками по углам. Стена была сложена из тёмного песчаника, поросшего мхом. Ворота — дубовые, окованные железом, с гербом Беннетов: змея, обвившая древо. Я снова увидел этот герб. На письме он был на сургуче. Здесь — на воротах. И мне это не нравилось.

— Готовы? — спросил я, не оборачиваясь.

— Готовы, — ответил Бор.

— Готовы, — пробасил Грилф.

Ворота со скрипом разошлись, и перед нами возник мажордом: пожилой хуман в строгом чёрном одеянии. Его лицо, будто высеченное из того же песчаника, что и стены, не выражало ни единой эмоции — сплошная каменная невозмутимость. Он сдержанно поклонился.

— Рон Мих. Его сиятельство ожидает вас в малом зале. Прошу.

Мы спешились. Фургон конюх перегнал к хозяйственным постройкам. Бор повесил на него заклинание от взлома. Я прошёл за мажордомом через двор, вымощенный булыжником, по которому эхо от моих шагов разносилось гулко. У входа в дом мажордом распахнул двустворчатую дверь, и меня встретил запах: старое дерево, воск, дым камина, и ещё — едва уловимый, кислый запах, который я знал слишком хорошо. Запах страха. Кто-то в этом доме боялся. Я вошёл в малый зал.

Зал был длинный, с низким потолком, обшитым тёмными панелями из морёного дуба. По стенам висели портреты — десять, по пять с каждой стороны, в тяжёлых рамах чёрного дерева. Все предки Беннетов смотрели на меня. У всех были одинаковые глаза — холодные, серые, с прищуром. Граф Ларс Беннет стоял у камина. Худой, седой, лет шестидесяти, в чёрном дублете без украшений, с одной серебряной цепью на шее — знаком графского достоинства. Лицо у него было длинное, скуластое, с тонким ртом, и в нём было столько желчи, что её хватило бы на троих. Глаза — серые, как у портретов, и такие же мёртвые. Жена его, как я знал, умерла двадцать лет назад при родах Генри. Граф не простил этого миру. Это я читал по его ауре, как по открытой книге.

— Рон Мих, — сказал граф. Голос у него был тихий, ровный, без единой интонации. — Рад, что вы приняли приглашение.

— Ваше сиятельство, — ответил я, слегка поклонившись. — Благодарю за честь.

Генри стоял справа от отца. Молодой, лет двадцати двух, красивый, с той особой ядовитой улыбкой, что бывает у избалованных наследников. У него был сломанный нос — мой подарок — и он сросся криво. Я протянул ему руку. Он пожал. Я активировал истинное зрение. Аура Генри была именно такой, как я ожидал: чёрные пятна зависти в солнечном сплетении, красные вспышки ярости в над головой, серые разводы по краям. Характерный букет. Я мысленно усмехнулся. Граф Ларс жестом указал на стол.

— Прошу. Обед подан.

Стол был длинный, на двенадцать персон, но сервирован только на пять мест. Меня усадили в торце, лицом к двери, как я и хотел. Бор сел справа, Грилф — слева. Беннеты сели напротив. Между нами, на столе, стояли серебряные кубки, кувшин с красным вином, блюдо с нарезанным хлебом, и три тарелки с закусками: солёная рыба, маринованные оливки, тонкие ломти сыра. Первые два блюда прошли в гробовой вежливости. Граф Ларс говорил о погоде.

— Дубы в этом году рано желтеют, — сказал он, подцепив вилкой оливку. — К зиме, видимо, рано.

— Возможно, ваше сиятельство, — ответил я. — Я не местный. Не местных примет.

— Откуда вы родом, рон Мих?

— Из Речного, ваше сиятельство. Поселок у подножия Серых гор.

— Далеко.

— Не очень.

Генри молчал. Но его взгляды на меня были как ножи — мелкие, частые, с расстояния в полтора локтя. Я делал вид, что не замечаю. Бор тоже молчал. Грилф ел. Грилф ел основательно, методично, с тем особым удовольствием, с каким едят люди, привыкшие к тому, что еда может быть последней. На третье блюдо подали жареного кабана. Слуга — молодой парень, лет семнадцати, в ливрее Беннетов — поставил тарелку передо мной. Я заметил, что его рука дрогнула. Он быстро отступил. Я не показал, что заметил. Я сидел, смотрел на тарелку, медленно поднес левую руку к кубку, как будто хотел пить, но активировал Обнаружение — тихо, без жестов, одним мысленным посылом. Зелёное свечение вспыхнуло на тарелке. Слабое, едва заметное, как плесень на хлебе. Яд. Не смертельный — парализующий. Через минуту я должен был бы потерять возможность двигаться. Через две — возможность говорить. Через пять — «случайная смерть на пьяной ссоре», свидетели подтверждают, коронер констатирует, дело закрывают. Я не пошевелился. Я взял кубок с вином, сделал глоток, поставил. Вино было кислое, с осадком. Я не пил. Я держал кубок у губ и ждал. Ждал правильно. Подождать нужно было минуту. Дать им думать, что я ем.

— Ваше сиятельство, — сказал я, откладывая кубок. — У меня с собой настойка. Моего производства. Позвольте угостить вас и вашего сына. За примирение.

Граф Ларс поднял бровь. Я заметил, как Генри чуть дрогнул. Дрогнул, как дёргается человек, который ждал удара и услышал шаг за спиной.

— Настойка? — спросил граф.

— Да, ваше сиятельство. Красная настойка.

Я достал из сумки флягу — медную, с гравированным жёлудем на крышке, — отвинтил пробку, налил в три чистых кубка, которые слуга торопливо подал. Густая красная жидкость, по консистенции напоминающая темный мед, вытекала тонкой струей, мгновенно высвобождая яркий аромат: сочетание крепкого алкоголя, корицы и кисло-сладких нот дополнялось характерным терпким запахом горных трав. Аристократ старой школы не отказывает гостю. Граф Ларс поднял кубок, не задумываясь, и выпил одним глотком. Его лицо мгновенно изменилось. Скулы порозовели. Серые глаза потеплели. Рот, сжатый в тонкую линию, разжался.

— Боги, — выдохнул он. — Что за напиток…

Генри мнётся. Генри смотрит на отца. Генри не хочет пить. Генри боится. Но Генри знает, что отец смотрит. И Генри пьёт. Пьёт неохотно, маленьким глотком, но пьёт. Через секунду его глаза становятся стеклянными. Настойка ударила в голову. Я мысленно считал: три секунды, пять, семь. Семь — и Генри уже не опасен. Семь — и ментальный блок у него размыт. Семь — и я могу, если захочу, прочитать его как открытую книгу. Я не стал. Не было нужды. Я поднял свой кубок, сделал вид, что пью, но не пил. А потом, пока Генри разглядывал свои ногти, а граф Ларс рассказывал о налоге на шерсть, я тихо, без жестов, одной рукой, поднял свой кубок с отравленным вином и вылил его в стоявшую рядом напольную вазу с цветами — белыми розами, видимо, срезанными утром, ещё свежими. Ваза была хрустальная, узкогорлая. Вино потекло по лепесткам, как тёмная кровь. Я продолжал слушать графа Ларса. Минуты через полторы белые розы начали чернеть. Сначала — кончики лепестков. Потом — серединка. Потом — стебель. Через две минуты в вазе стояли чёрные, скрюченные стебли, похожие на обгоревшие спички. Граф Ларс не видел. Генри не видел. Видел только Бор. Бор посмотрел на вазу, потом на меня, и я слегка покачал головой: не сейчас. Бор кивнул и снова стал есть. Обед продолжался ещё час. Граф Ларс, уже заметно подобревший от настойки, говорил о торговле, о делах коллегии, о том, что налог на шерсть в этом году поднимут, и что гильдия ткачей ропщет. Я слушал, кивал, отвечал коротко. Генри молчал, но его глаза стекленели всё больше, и к концу обеда он сидел, уставившись в тарелку, как человек, который потерял счёт винам. Когда подали последний кубок — сладкого токайского — граф Ларс встал. Мы встали тоже.

— Рон Мих, — сказал граф. Голос у него уже не был таким ровным. Настойка сделала его мягче, человечнее, и в нём проступало что-то похожее на усталость. — Можно сказать тебе откровенно?

— Можно, ваше сиятельство.

— Ты, гоблин, не такой, как рассказывал мой сын. Он тебя обговаривает. Он говорит, что ты хитрый, коварный, что ты ударил его исподтишка. Я узнал — нет. Ты не ударил исподтишка. Ты ударил в открытую. И это другое. — Он помолчал. — Но учти. Я не умею ни прощать, ни мстить быстро. Я умею ждать. И если ты перейдёшь дорогу моему дому по-настоящему — я подожду столько, сколько нужно. Двадцать лет. Сорок. Я могу ждать дольше, чем ты живёшь.

— Граф, — ответил я. — Я тоже умею ждать. И я тоже не прощаю. Но я не перейду вам дорогу, если вы не перейдёте мне. Договор?

Он смотрел на меня. Долго. Потом протянул руку. Я пожал. Рука у него была сухая, холодная, как у покойника, но это была честная рука. Генри стоял за его спиной, и я видел, как у него дрожат ноздри. Он не выдержал. Когда мы уже шли к двери, он бросил мне в спину, голосом хриплым от настойки и злости:

— Ты ещё пожалеешь, гоблин.

Я обернулся. Медленно. Не торопясь. Я посмотрел ему в глаза. Секунды три.

— Генри, — сказал я. — Я уже жалею. Что ты оказался настолько предсказуемым.

Генри побагровел. Я отвернулся и вышел. Во дворе нас ждал фургон. Бор и Грилф сели в него молча. Я — на козлы. Тронул поводья. Мерины двинулись. Ворота за нами закрылись. Тракт шёл обратно через лес. Я считал повороты. Семь. На шестом, когда до развилки оставался один, Бор вдруг сказал:

— Мих.

— Да.

— Подожди. Останови.

Я натянул поводья. Мерины остановились. Бор сидел рядом, и его лицо — обычно спокойное, как камень — было бледным.

— Что? — спросил я.

— Я сегодня почувствовал в поместье кое-что. Странное. Не Генри. Не граф. Кто-то третий.

— Где?

— В подвале. Когда мы входили, я краем — краем! — зацепил ауру. Под нами. Под залой.

— Какая аура?

Бор помолчал. Потом сказал, тщательно подбирая слова.

— Серая. Мёртвая. Как у нежити.

Я посмотрел на него.

— Бор, ты уверен?

— Уверен.

Я активировал Обнаружение на расстоянии. Обычно я сканировал в радиусе тридцати шагов. Сейчас вытянул на триста метров. Образ пришёл не сразу. Сначала — лес, деревья, запах прелой листвы. Потом — дорога позади нас. Потом — аура. Бор был прав. В трёхстах метрах позади, в чаще, двигалась серая аура. Не живая. Не мёртвая. Что-то между. Она шла за нами. Тихо. Беззвучно. С той особой, нечеловеческой осторожностью, с которой ходит нежить, которая знает, что её ищут.

— Нежить, — сказал я.

— Я знаю, — ответил Бор.

— Это не Беннет.

— Я знаю.

— Беннет — трус, но он не некромант. Некромантия — смерть для аристократа. Если бы узнали — его бы лишили всего.

— Я знаю.

— Тогда кто?

Бор не ответил. Он не знал. Я не знал тоже. Но я знал одно: нежить, которая идёт за нами в трёхстах метрах от поместья Беннетов, в день, когда меня пригласили на обед-ловушку, — не случайность. Нас вели. Кто-то хотел, чтобы я не вышел из поместья Беннетов. А если бы вышел — чтобы не дошёл до своего.

— Грилф, — крикнул я в кузов. — Меч наготове.

— Уже, — пробасил Грилф.

Я тронул поводья. Мерины пошли быстрее. Я считал секунды. До развилки — пять минут. До того места, где Алекс ждёт с отрядом, — двадцать. Серая аура за нами не ускорялась. Она шла ровно, с тем же нечеловеческим шагом, и я понимал: она знает, что я её вижу. Она не пряталась. Она вела.

— Мих, — сказал Бор. — Она не нападёт. Она ждёт.

— Чего?

— Не знаю. Но она не нападёт, пока мы едем. Она ждёт, когда мы остановимся.

Я кивнул. Я тоже так думал. И я не собирался останавливаться. Мы доехали до развилки. Алекс ждал там, как договорились. Я остановил фургон, спрыгнул, подошёл к нему.

— Алекс. За нами нежить. Триста метров. В лесу.

— Сколько?

— Одна. Но, возможно, не одна. Алекс, возьми своих, обойди лес. Если найдёшь — не убивайте. Плените. Мне нужно знать, кто её послал.

— Понял. У меня есть амулет паралича, полностью заряженный.

Алекс кивнул, поднял руку, и отряд наёмников, нырнули в лес. Я вернулся к фургону. Бор уже сидел с посохом в руках, и посох светился ярче обычного — Бор готовился к бою, и его мана отвечала. Грилф стоял в фургоне, опираясь на рукоять двуручного меча с красным сиянием — трофея с Чёрного острова, — и его клыки блестели в закатном свете.

Я тронул поводья. Фургон пошёл по тракту. Серая аура за нами не двигалась. Она стояла на месте. Ждала. Я не оборачивался. Я знал, что мы ещё встретимся.

Глава 3

Ворота поместья Валериуса открыл Ольгерд. Старик стоял у створки с фонарём в руке, и свет фонаря ложился на его лицо, вырубленное из старого дуба, жёсткими жёлтыми бликами. Ольгерд кивнул, не задавая вопросов о том, как прошёл день. Он был из тех сдержанных ветеранов, чье молчание я ценил выше всего.

— Добрый вечер, хозяин — прозвучал голос Ольгерда.

— Добрый вечер, Ольгерд. Что нового —спросил я.

— Ничего особенного — Ольгерд на мгновение замолчал:

— Почти ничего.

В этот момент из лаборатории донеслось движение.

Я спускался два раза — проверял. Дверь заперта, ключ у меня, лишних следов нет. Но голоса были. Четыре. Я не разобрал слов. И свет был — там, где не должен быть. Жёлтый, тёплый. Я решил не лезть. Ждал вас.

— Ольгерд, ты слышал эти голоса, когда меня не было дома?

— Да, хозяин. Первый раз — около полудня. Второй — под вечер.

Я кивнул. Духи проснулись. Камень души, который я привёз с Чёрного острова, дождался своего часа. Ольгерд это услышал. Хорошо, что не полез.

— Ольгерд, с этого дня никто в лабораторию не входит. Слышишь голоса — жди меня наверху.

— Понял, хозяин.

В прихожей пахло дымом камина и натёртым воском. Дом откликнулся на моё присутствие той волной тепла, на какую я уже привык: сначала — лёгкая ясность в голове, потом — уход усталости, потом — спокойствие. Дом питался маной хозяина, и хозяин был силён. Этого хватало. Я переоделся в рабочую рубаху, повесил на пояс и спустился в лабораторию.

Дверь была заперта. Ольгерд, как и обещал, ключей не давал никому. Я открыл своим, вошёл. Четыре магических шара под потолком зажглись тёплым желтоватым светом, реагируя на присутствие хозяина. Лаборатория была такой же, какой я её оставил утром: рабочий стол из чёрного дерева, алхимические весы с медными чашами, набор стеклянных реторт, гранитная плита, бронзовый котёл на треноге, Лабиринт Валериуса — конструкция из шестнадцати медных трубок, по которым магия стекала из верхнего резервуара в нижний. И в углу стола, на отдельной подставке из чёрного бархата, между двумя медными подсвечниками — Чёрный камень души.

Камень пульсировал. Ровным тёплым светом, медленно, как сердце старого человека, который долго спал и наконец просыпается. Я сел на высокий табурет, положил ладонь на камень.

— Хозяин, — сказали четыре голоса одновременно.

Эрегон — первым. Знакомый, ровный. Эрегон был из тех духов, что говорят, как священник читает молитву — спокойно, без пауз.

Валериус — вторым. Медленно, с тем архаическим тоном, от которого у меня ёкало под ложечкой: старый маг, шестьсот лет проживший духом в стенах собственного дома, говорит так, будто каждое слово он выкатывает перед собой, как колесо телеги.

Третий голос был незнакомый. Тихий, с придыханием, как у человека, который долго не разговаривал и боится сказать лишнее. Фауст.

Четвёртый — тоже незнакомый. Хриплый, сухой, как треск ломаемой ветки. Морриган.

Я подождал секунду. Дал им привыкнуть к моему присутствию в общем ментальном пространстве. Потом сказал:

— Приветствую вас. Меня зовут Мих из Речного. Я — новый хозяин этого дома и хозяин Чёрного камня души, в котором вы теперь живёте. Прежде чем мы перейдём к делу, я хочу, чтобы каждый из вас назвался и принёс клятву подчинения. Эрегон, ты уже клялся — но повтори для остальных. Так надо.

Эрегон ответил первым. Без паузы.

— Эрегон, бывший маг-наставник гильдии наёмников. Принесён в камень по собственной воле. Клянусь: не лгать хозяину, не предавать хозяина, не действовать во вред хозяину. Клятва скреплена кровью камня.

Валериус ответил вторым. Голос его стал тише, как у человека, который произносит клятву не впервые.

— Архимаг Валериус, основатель этого дома и хозяин поместья при жизни. Принесён в камень по собственной воле. Клянусь: не лгать хозяину, не предавать хозяина, не действовать во вред хозяину. Клятва скреплена кровью камня.

Третий — Фауст.

— Фауст, ученик архимага Валериуса, третий круг общей магии. Принесён в камень по воле учителя. Клянусь: не лгать хозяину, не предавать хозяина, не действовать во вред хозяину. Клятва скреплена кровью камня.

Четвёртый — Морриган.

— Морриган, ученица архимага Валериуса, второй круг тёмной магии. Принесена в камень по воле учителя. Клянусь: не лгать хозяину, не предавать хозяина, не действовать во вред хозяину. Клятва скреплена кровью камня.

Я подождал, пока клятва отзвучит. По камню прошла волна — магическая печать скрепила слова, и теперь нарушить её значило умереть в камне окончательно.

— Хорошо. Теперь — к делу. Валериус, рассказывай. Что ты знаешь об этом доме, чего не знаю я?

Валериус помолчал. Вероятно, он всё ещё привыкал к самой возможности говорить — пусть лишь мысленно, но после двухсот лет вынужденного молчания даже это казалось чудом

— Хозяин, я провёл в этом доме двести лет. Наблюдал, как сменялись владельцы. Семь семей. Четыре безумца. Три самоубийцы. Один — твой предшественник по духу, тоже алхимик, но без твоего везения. Он умер, потому что не знал того, что знаю я.

— Научишь?

— Научу. Но чудес не бывает. Я слишком много раз видел, как люди путают незнание с чудом. Так что будем делать по правилам — и по уму.

Я мысленно усмехнулся. Валериус был циником шестьсот лет назад. И остался им.

— Дом живой, хозяин. Он построен над магическим источником. Стены накапливают ману. Любой хозяин-маг бессознательно питает дом; дом в ответ даёт защиту и покой. Ты это уже чувствуешь — я вижу. Ты сильнее всех, кто жил здесь до тебя. Но будь осторожен. Если хозяин слаб — дом высасывает его досуха. Потому и семь семей сменилось за двести лет. Ты — восьмой. И первый, кто не безумен.

— Откуда ты знаешь, что я не безумен?

— Безумец, хозяин, не спрашивает «откуда ты знаешь». Безумец — верит.

— Хорошо. Что ещё?

Валериус помолчал. Я слышал, как в ментальном пространстве Фауст и Морриган переглянулись — не глазами, конечно, а как-то иначе, но я это почувствовал.

— Под лабораторией есть второй подземный уровень. Туда ты ещё не спускался.

— Знаю. Я чувствовал.

— Там — алтарь мага. И… что-то ещё.

— Что именно?

Пауза. Долгая. Достаточно долгая, чтобы я понял: архимаг решает, говорить или нет. Решал он, видимо, давно — потому что ответил ровно и без запинки, как человек, который давно подготовил фразу.

— Хозяин, я покажу, когда ты будешь готов. Не сейчас.

— Почему не сейчас?

— Потому что ты ещё не знаешь дом. Потому что ты не знаешь меня. Потому что, если ты спустишься сегодня, ты не поймёшь того, что увидишь. А я не хочу, чтобы ты не понял. Я ждал двести лет. Подожду ещё один день.

Я мысленно кивнул. Валериус был прав.

— Хорошо. Что ещё?

Валериус рассказал. О источнике под фундаментом — он бил из трещины в скале, и мана по нему текла, как вода по трубе. О стенах — каждый камень был обработан заклинанием накопления: стена брала ману из источника и держала её, как губка воду. О башенке в северо-восточном углу — там было самое плотное место, и Лабиринт Валериуса работал на местной мане, без заряженных кристаллов. О семи семьях — все они были магами, но ни один не был алхимиком; все они пытались использовать дом как крепость, и у них ничего не вышло, потому что дом — не крепость, дом — сожитель. Дом берёт и даёт. И если берёт больше, чем даёт — хозяин умирает.

Утро принесло гостью. Я завтракал в малой столовой — хлеб, сыр, холодная баранина — когда Ольгерд постучал в дверь.

— Хозяин, там у ворот гномка. Говорит, что пришла с вестью. Без оружия. Без поклажи. Хочет говорить с хозяином лично.

— Веди сюда.

Через минуту Ольгерд ввёл её в столовую. Молодая гномка, лет тридцати. Рыжие волосы в тугих косах. Крепкая, коренастая, с широкими ладонями мастера-механика. Я встал.

— Садись. Завтракаешь?

— Нет, хозяин. Я не голодна.

— Ольгерд, принеси хлеба, сыра, чаю.

Ольгерд кивнул и вышел. Гномка села на край стула, как садятся люди, которые не знают, долго ли им здесь быть. Я смотрел на неё и молчал. Я умел молчать дольше, чем большинство. Ольгерд принёс чай, хлеб, сыр. Гномка выпила чашку одним духом. Я подвинул к ней тарелку.

— Ешь. Потом расскажешь.

Она ела быстро, машинально, думая о чёмто своём. Я подождал, пока она доест. Потом сказал:

— Имя.

— Брунгильда. Мастер-механик гильдии гномов Андовилля.

— Зачем пришла?

Брунгильда посмотрела на меня. Глаза у неё были серые, тяжёлые, и в них была та смесь страха и решимости, которая бывает у разумных, которые приняли решение и теперь не знают, как к нему относиться.

— Мих, я принесла тебе весть. Гильдия готовит патентный иск.

— На что?

— На рессоры. На осветлитель вина. На дубликатор. Якобы нарушают древние гномьи привилегии.

— Кто готовит?

— Мастер Гнорр. Глава гильдии. Он нанял адвоката из города Кельна, специалиста по магическим патентам. Иск будет подан через две седмицы.

Я помолчал. Патентный иск. Я этого ждал. С тех пор как мои рессоры пошли в обиход, гильдия механиков поднимала вой. Я думал, они начнут воровать. Они начали жаловаться. Это было хуже — закон в Андовилле работал, и формальный иск мог отнять у меня право производить.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела твои чертежи. На стене у мастера Гнорра. Все. С обозначениями, с расчётами. Полные.

— Как они к нему попали?

— Через Долса. Столяра. Он подкуплен. Он работал в твоём поселении — три седмицы назад, делал тебе фургон. Он снял копии с чертежей, которые ты держал в рабочей комнате.

Я мысленно выругался. Я помнил Долса, что дал ему задание запатентовать мои изобретения, и он это сделал. Так что же произошло на самом деле?

— Почему ты рассказываешь мне это?

— Потому что не хочу участвовать в подлости. Гнорр — мой мастер. Я была его ученицей семь лет. Я думала, что он честный. Он не честный.

— Что ты умеешь?

— Я проектирую механизмы. Мастер. И я единственная в гильдии, кто понимает принцип работы твоих рессор.

Я посмотрел на неё. Потом достал из поясного кошеля десять золотых и положил на стол.

— Брунгильда. Ты принесла мне весть. Это стоит десять золотых. Бери.

Она не шевельнулась.

— Но, если ты останешься — буду платить больше.

— Сколько?

— Пять золотых в седмицу. Кров. Стол. Мастерская. И работа — на меня.

— На каких условиях?

— На моих. Ты проектируешь механизмы по моим заданиям. Все чертежи — мои. Все изобретения — мои. Если ты захочешь сделать что-то для себя — ты придёшь ко мне, и мы договоримся. Никакой работы на сторону. Никакой передачи информации. Особенно — Гнорру.

— А если Гнорр пришлёт за мной?

— Тогда ты скажешь мне. И я решу, что делать с тем, кого он пришлёт.

Брунгильда помолчала. Потом кивнула.

— Беру.

— Хорошо. Ольгерд, — крикнул я. — Покажи Брунгильде комнату на втором этаже. Дай ей всё, что нужно.

Ольгерд кивнул и повёл её наверх. Я остался в столовой один. Патентный иск. Гнорр. Долс. Брунгильда, которая понимает принцип рессор лучше всех в гильдии. Я ей не верил. Но я ей дал шанс.

Вечером я спустился в лабораторию. Бор и Грилф были уже в курсе — я рассказал им за ужином. Бор молча кивнул. Грилф спросил:

— Мих, а если там чудовище?

— Тогда я буду рад, что у меня есть ты с твоим мечом.

— Я не смогу пролезть в узкую лестницу.

— Тогда ты постоишь наверху. Если я закричу — разбиваешь потолок.

— Это я могу.

Я подошёл к камню.

— Валериус.

— Слушаю, хозяин.