Крэйд 2: алхимик

Сольва дочитала до конца и подняла на меня глаза.

— Я оцениваю такую работу в четыре золотых, — сказал я.

Она положила лист на стол и заговорила уже по-настоящему деловым тоном:

— Усиление без запаха и цвета — это не изготовление по готовому рецепту, а цепочка экспериментов, проб и ошибок. Продолжительные ослабления слабой силы — отдельная линия, она тоже нестандартная и потому не лежит готовой на полке. Мгновенное противоядие от сильных ядов вообще какая-то бессмыслица: нет причин нейтрализовывать яд мгновенно, это свойство можно разменять на сопротивление более сильному яду. Не уверена, что этим вообще кто-то занимался. Четыре золотых — хорошая цена, если брать только изготовление, но не исследования с целью добиться нужного вам результата.

— Если бы мне нужно было что-то по отработанному рецепту, я бы не сказал, что работа рассчитана на полгода.

— Тогда сойдёмся на пяти золотых.

Я немного помолчал.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Но мне нужен будет периодический отчёт о ходе работы. И мы вычтем из финальной стоимости те зелья, которые вам не удастся сделать. Надеюсь, вы проводите испытания итогового результа?

— Испытаний не будет, — ответила она. — Я владею этой артелью не просто так. Я всю жизнь развивала навык, который позволяет видеть свойства и качество изготовленных зелий. Уже до тридцатого уровня. Ваш запрос нестандартный, но для оценки результата моего навыка более чем хватит.

Тридцатый уровень алхимического навыка! Да она просто невероятна.

— Два золотых задатка сейчас, — предложил я. — И я бы хотел увидеть библиотеку.

Я вынул два золотых и положил на стол.

Сольва сдвинула монеты к краю стола и крикнула в дверь:

— Мира!

Та самая девушка из передней тут же заглянула внутрь.

— Покажи господину Крэйду библиотеку. И объясни, где он может сидеть, не путаясь под ногами.

— Да, госпожа Сольва.

Мы прошли в соседнюю комнату, более прохладную и сухую. Там стояли полки — помимо книг тут были лабораторные журналы с записями об исследованиях. Не ожидал, что к ним меня тоже допустят.

— Сидеть можно здесь, — сказала Мира, указывая на длинный боковой стол у окна. — Чернила общие, пользуйтесь. Книги ставьте обратно туда, откуда брали. Если что-то непонятно в записях Вардена, лучше даже не пытайтесь угадать — он пишет так, будто воюет с буквами.

Я медленно провёл рукой по корешкам. Через несколько минут вышел из артели обратно на улицу. Ещё один шаг из плана был сделан.

* * *

Записку из городской управы мне принесли только через четыре дня.

За это время я успел наладить почти достойную жизнь: утром библиотека Сольвы, днём город, вечером `Золотая Купель`, ночью сон. Уже на второй день я начал думать, что Нарберт либо очень занят, либо очень вежливо даёт мне понять, что моё письмо отправилось в ту же стопку, куда обычно складывают ненужный мусор, и мне придётся решать проблемы другим способом.

На четвёртый день в гостиницу пришёл мальчишка в чистой куртке и с важностью на лице, которую обычно выдают только вместе с поручением от власти. Он передал мне короткую записку с приглашением явиться в управу к полудню.

Перед выходом я на всякий случай наложил Инверсию на себя и проглотил два заранее приготовленных зелья. В одном была дрянь, от которой у обычного человека начинают дрожать руки и мутнеет в глазах. Во втором — ослабляющая сыворотка. Под Инверсией оба работали как бодрость, ясная голова и лишний повод не бояться неприятностей. Если всё пройдёт хорошо, я просто потеряю немного маны и зелий. Если плохо — у меня хотя бы будет шанс успеть испортить кому-нибудь день.

Приёмная у заместителя главы Тальвика Нарберта выглядела ровно так, как и должна выглядеть приёмная человека, который в этом городе говорит от имени власти чаще, чем сам глава. Узкая длинная комната, лавки вдоль стен, два высоких окна, стол у внутренней двери и ощущение, что здесь даже воздух выдают порциями, строго по старшинству.

За столом сидела женщина лет сорока в тёмном платье с безукоризненно прямой спиной. Для таких, как она, и придуманы слова вроде «делоправительница»: эта женщина не записывала чужие просьбы, а решала, какие из них вообще достойны дойти до начальства. Про себя я, впрочем, назвал её новомодным словом "секретарь".

Передо мной в приёмной ждали трое: какой-то очень важный купец и два безликих человека, профессию которых я затруднялся назвать. Судя по всему, у кабинета Нарберта был другой выход, потому что секретарь временами приглашала новых посетителей, но обратно никто не возвращался. Выглядело это немного устрашающе.

Секретарь подняла глаза от записей.

— Господин Реск, — сказала она купцу. — Проходите. Время аудиенции тридцать минут.

Купец поджал губы и исчез за внутренней дверью.

— Господин Крэйд, — сказала секретарь. — Следующим будете вы. На вас отведено десять минут.

В кабинет меня позвали ровно через тридцать минут.

Нарберт ждал за рабочим столом у окна. Худой, аккуратный, с тёмными усами и такими чистыми манжетами, будто погода в Тальвике существовала для кого угодно, только не для него. На столе лежали бумаги, сургуч, маленький колокольчик и мой лист от писаря — тот самый, который я послал вместе с когтем. Всё было разложено ровно, без показной роскоши. Так обычно живут люди, которые не выставляют богатство напоказ, потому что им и без того уступают дорогу.

— Господин Крэйд, — сказал Нарберт, поднимаясь. — Рад видеть вас лично.

— Господин Нарберт, — ответил я, коротко склонив голову. — Благодарю, что нашли для меня время.

— Вы сделали достаточно, чтобы вызвать любопытство. Садитесь.

Я сел. Стул был хороший, крепкий. Такой не раздражает спину и не скрипит в неподходящий момент. Тоже признак власти, кстати. Мелкий, но приятный. Я скорее ожидал, что хозяин кабинета расположится на чём-нибудь, похожем на трон, а гостей будет сажать на неудобную табуретку, чтобы лишний раз показать своё старшинство. Но этому человеку, видимо, не было нужды ничего доказывать.

Нарберт опустился обратно в кресло и несколько секунд просто рассматривал меня.

— Вы человек противоречий, господин Крэйд, — сказал он наконец.

Он повернул листок, видимо, с донесением.

— В диких землях вы жарили мясо на дереве при помощи греющего камня. Вещь не дешёвая. При этом лук у вас был самый простой и старый: добротный, рабочий, но заношенный. У вас есть поддоспешник из чешуи какого-то существа, но чешуя закрывает не всё. Потом вы приходите в Тальвик с лицом человека, который слишком давно ночевал вне стен, и через два дня покупаете одежду, в которой можно являться не ко мне, а сразу на приём к барону. Потом выясняется, что вы, по всей видимости, прошли немалый путь через дикие земли, но при этом вас едва не сожрал обычный южный иглохвост. Согласитесь, занятный набор примет.

Иглохвост. Вот, значит, как на самом деле называлась та тварь.

— Особенно обидно за последнюю часть, — сказал я. — Всё остальное ещё можно списать на характер. Но я знал опытного рейдера, который раз пять ходил на очень серьёзного босса, а умер дома, подавившись водой. Никогда не знаешь, что именно тебя убьёт.

Нарберт позволил себе короткую, почти бесцветную улыбку.

— Но своего вы добились, моё внимание привлекли. Зачем вам понадобилась аудиенция?

— Я хотел бы остаться в Тальвике до весны, — ответил я. — Попал в неприятности. Они не так заметны с первого взгляда, как могли бы, но долечиться мне всё-таки стоит. Заодно хотел бы поучиться.

— Похвальная цель, — сказал он ровно. — И что именно вы хотите от меня?

— Содействия.

Я достал из внутреннего кармана пластинку и положил её на стол между нами.

Самую маленькую из тех, что у меня были. Всего пятнадцать тысяч опыта навыка. Всего — это, конечно, с моей точки зрения человека, который видел и получше. Для большинства людей такая штука была бы поводом резко пересмотреть отношение к гостю. Некоторые навыки почти не качаются обычным применением. Тот же Взгляд охотника, который я недавно получил, на одних честных попытках мог бы расти до смешного долго. У знати, у ремесленников с редкими умениями, у людей, которые любят делать дорогие подарки правильным знакомым, такие пластинки ценились куда выше их веса.

— Пластинка опыта навыка, — сказал я. — Пятнадцать тысяч. Я готов уступить её вам за шестьдесят Печатей переводом и ещё двадцать — золотом. Итого восемьдесят.

Я сам знал, что срезаю цену почти вдвое. И это если продавать тут, а в большом городе, на хорошем аукционе, за такую вещь можно было взять больше. И в свободной продаже такие пластинки вообще появлялись нечасто. Даже если не использовать самому, это был дорогой подарок, взятка или повод сделать кого-нибудь полезного очень благодарным.

Нарберт перевёл взгляд с пластинки на меня.

— Щедрая скидка.

— Да, но за эту скидку мне понадобится услуга, — сказал я.

— А именно?

— Помощь в размещении до весны.

Он чуть откинулся в кресле.

— Продолжайте.

— Мне нужен просторный дом в аренду до весны. Бесплатно. В Тальвике наверняка найдётся пустующий дом, который сейчас приносит городу меньше пользы, чем мог бы.

— Возможно.

— В доме обязательно должна быть баня. С запасом дров на год. И чтобы носильщики таскали туда воду регулярно и без отдельного распоряжения. Возле этого дома должен стоять пост стражи. Или, если вам так приятнее, его нужно включить в такой маршрут смен и ночных остановок, чтобы возле него всегда были ваши люди. Мне не хочется тратить силы на наём охраны, и ещё меньше хочется потом гадать, кто именно решил проверить замки: злоумышленники или сами охранники.

Нарберт не перебивал. Я вынул лист — тот самый список, который несколько дней назад продиктовал писарю.

— Ещё мне понадобится оборудование для алхимических опытов. Тигли, горелки, посуда, перегонный прибор, рабочий стол, шкафы под реагенты. Всё — в аренду. Весной верну в том состоянии, в каком получу, или компенсирую то, что сломаю. Список здесь.

Он взял лист, быстро пробежал глазами и вернул обратно.

— И, — добавил я, — мне нужно письменное согласие на аренду дома и оборудования. Не устное обещание, не красивый кивок, а нормальная бумага. Чтобы потом мне не пришлось доказывать, что я не занял чужое жильё с оружием в руках.

— Ещё что-нибудь?

— Да, — сказал я. — Меня не нужно беспокоить без необходимости. Я хочу спокойно пережить зиму, долечиться, поучиться и не тратить время на мелкие недоразумения. Лучше, если вы сами донесёте это до нужных ушей, чем мне потом придётся объяснять своё положение каждому по отдельности.

Нарберт молчал недолго, но достаточно, чтобы я успел ещё раз мысленно проверить расстояние до двери, до окна и до его горла. На всякий случай.

— Вы предлагаете мне дорогую пластинку в обмен на то, чтобы я дал вам дом, защиту, оборудование и покой, — сказал он.

— Примерно так, — ответил я.

На этот раз он улыбнулся уже без всякой двусмысленности. Нарберт посмотрел на пластинку ещё раз, потом протянул руку к колокольчику и легко ударил по нему пальцем.

Звук вышел негромкий.

А вот у меня внутри — наоборот.

Если бы в следующую секунду в кабинет вошли стражники с приказом меня положить лицом в пол и обыскать, положение стало бы очень скверным. Именно для таких случаев я и шёл сюда под Инверсией и двумя видами отравы в крови. Плохой план, но другого у меня всё равно нет.

Дверь открылась, и на пороге появилась секретарь.

— Пригласите писаря, — сказал Нарберт. — И казначея. Господину Крэйду понадобится договор и деньги.

Я медленно выдохнул.

Похоже, в Тальвике всё-таки существовала разновидность власти, которая предпочитала сначала считать выгоду, а уже потом — чужие кости.

Глава 3

Выпал первый снег.

Не зима, конечно, в том виде, в каком я ее помнил по северу. Просто ночью по крышам и земле прошелся белый налет, а к полудню уже начал сходить с темных досок и мостовой. Но когда я пришел в Тальвик, здесь еще спорили, долго ли простоит сухое осеннее тепло. Теперь спорить было уже поздно.

Почти за два месяца тут я успел сделать то, чего от себя раньше не ждал: привыкнуть.

Привыкнуть к дому, который город сдал мне до весны. К отдельной комнате под лабораторию. К библиотеке Сольвы. К тому, что по утрам мне не надо никуда спешить, чтобы раз за разом кому-то доказывать, что я не просто калека без уровней. Вместо этого я мог спокойно думать, сколько еще держать на слабом огне вытяжку из ядовитой железы, прежде чем она станет бесполезной грязью. Не на продажу, не ради заработка, а для опытов, которые были мне интересны.

Я загасил горелку, проверил, плотно ли закрыты две последние склянки, и запер дверь лаборатории.

По коридору уже шла Неста, женщина, которую дважды в неделю присылала ко мне хозяйка дома. Нарберт устроил аренду через город, но сам дом по-прежнему оставался за ней. Неста убиралась, ворчала на мои пятна на столе и с подчеркнутым достоинством делала вид, что запахи из этой комнаты для нее не существуют. Система когда-то выдала ей боевой навык, к полному ее неудовольствию. В рейдеры Неста не пошла, в стражу тоже: крови и насилия она боялась больше, чем бедности.

— Закончили, господин Крэйд? — спросила она, перекладывая тряпки из одной руки в другую.

— На сегодня да.

Она покосилась на дверь лаборатории.

— А то в прошлый раз у вас на подоконнике сохла какая-то мерзость.

— Это был перспективный ингредиент.

— Он капал на пол.

— Перспективный не означает подготовленный.

— Я туда не полезу, — предупредила она. — Если у вас что-нибудь опять разъест, мойте это сами.

— Справедливо, — согласился я. — Если что-то зашипит, просто открывайте окна и зовите стражу.

— Стража и без того напротив торчит.

Это была правда. Стражу я сам себе и выпросил. А Несте вообще запретил ходить в лабораторию и лишь изредка, когда эксперимент шел не по плану, звал ее в самых крайних случаях.

— Тем более удобно, — заметил я.

Неста покачала головой, но уже без настоящего недовольства.

— Идите уж. Пока булки у Данары теплые.

Совет был разумный. Я надел плащ, вышел на улицу и сразу вдохнул воздух, который пах снегом, дымом и близкой пекарней.

Напротив дома, у низкой каменной ограды, стояли двое стражников. Я коротко кивнул. Усатый в ответ коснулся пальцами края шапки.

Ни удивления, ни напряжения. Просто знакомые люди на знакомых местах.

До булочной Данары было меньше двух минут.

Там, как всегда, было жарко, тесно и хорошо. На запотевших окнах оседала мука, на полках лежали круглые буханки, витые булки, слоеные полоски с маком и те маленькие сладкие штуки с ореховой крошкой, которые я поначалу покупал из чистого любопытства, а потом незаметно втянулся. Если я исчезну, Данара, вероятно, первой заметит это по падению спроса на булки с корицей.

Данара стояла за прилавком по локоть в муке и спорила с каким-то возчиком о весе вчерашнего каравая. Увидев меня, она без паузы закончила спор правильным тоном человека, который привык выигрывать:

— Если бы я вас обвешивала, вы бы ко мне через день не возвращались. Следующий.

Возчик буркнул что-то примирительное и отступил.

— Господин важный заказчик Крэйд, — сказала Данара уже мне. — Сегодня сколько? Опять на полгорода?

— Только на полезную его часть.

— Тогда вам как обычно, — решила она за меня. — Две с корицей, две с мясом, одна с орехом, потому что вы все равно на нее посмотрите и начнете делать вид, будто не хотели, но в итоге возьмете.

— Вы слишком много обо мне знаете.

— Работа такая.

Я положил на прилавок мелочь.

— И еще пару простых.

— Вы сегодня настроены на что-то серьезное, — заметила Данара, быстро перекладывая булки в бумагу.

— У меня широкий круг подкупа.

— Не могу не одобрить подход, — сказала она. — Лучше всего пробиваться в сердца людей через выпечку.

Сверток получился увесистый. Данара подала его мне через прилавок.

— Первый снег, — сказала она, чуть кивнув на окно. — Теперь рейдеры снова начнут врать, что по следу теперь идти заметно лучше.

— А что, врут?

— Врут, — уверенно ответила она. — Рейдеры всегда врут. Только зимой и летом про разное.

Следующей остановкой было `Сушило`.

Так в Тальвике называли длинный низкий пристрой у караванного двора, где днем грелись, ели, ругались о цене шкур и ждали тех, кто возвращался из диких земель. Там рейдеры собирались, там сбивались в отряды, оттуда выходили и туда возвращались. Место было шумное, но без лишней грязи. Если человеку нужны были рейдерские слухи, начинать следовало именно оттуда.

Ольгерт был первым из города, с кем я познакомился, если так можно назвать спасение моей шкуры от клыков иглохвоста. Он сидел у стены на своей обычной лавке. Пил что-то горячее из глиняной кружки и смотрел в окно на медленно летящий и мгновенно тающий снег.

Я подошел, положил перед ним булку с мясом и следом — серебряную монету.

— Срок подошел, — сказал я.

Ольгерт опустил взгляд на монету, потом на булку.

— Все еще считаю, что это странная трата серебра, — произнес он. — Но раз уж ты настаиваешь, не стану тебя останавливать.

Ольгерт умел брать серебро так, будто делает мне одолжение, принимая мои деньги в свое трудное, но честное хозяйство.

Мы с ним договорились просто. Раз в десять дней я платил ему серебряную монету, а он рассказывал все, что считал достойным денег: кто собрался в дальний выход, кто видел босса, где в диких землях стало слишком тихо и потому опасно, а где, наоборот, слишком шумно и потому туда пока не стоило соваться. Раньше я такие слухи собирал сам, но у себя. В этом городе у меня не было на это ни времени, ни доверия местных. Зато Ольгерт по своей работе слышал много и болтал только по делу.

— У Зуба Пастуха следы видели, — сказал он после паузы. — Это серая скала в двух днях к югу отсюда, у сухого оврага. Крупные. По восемь пальцев в следе. Шаг тяжелый, но короткий. Двое видели, оба решили туда пока не лезть.

— Разумные люди.

— Поэтому и живы.

Я кивнул.

— Еще?

— Еще Вея ходила к Красному уступу, это каменный гребень севернее старой соляной дороги. Говорит, там будто вымело всю мелочь. Ни иглохвостов, ни кролеров, ни даже свежей возни у нор. Когда так пустеет, рядом обычно заводится что-то серьезное.

— Это уже интереснее. Что именно?

— Пока не поняли. Но мелочь с места просто так не снимается. Хотя про присутствие босса говорить еще рано.

Ольгерт задумался.

— И ещё, — добавил Ольгерт. — У Вдовьего Венца старую лёжку нашли. Это два дня к юго-востоку, каменное полукольцо над иссушеной равниной. По знакам похоже на рахшара. Большая гривастая дрянь.

Это я запомнил. Рахшар — хорошо знакомая мне тварь.

— Дай знать, как только будет какая-то информация про это место.

Мы поговорили еще некоторое время, по большей части про то, какая группа куда собирается. Я оставил ему еще одну булку и пошел дальше.

До алхимической артели путь был знаком до скуки. За эти месяцы я исходил его столько раз, что мог пройти с закрытыми глазами. В передней меня встретила Мира.

Она раскладывала по коробкам сушеные стебли, быстро, уверенно и с тем сосредоточенным лицом, какое бывает у людей, которым очень не хочется потом выслушивать замечания Сольвы.

Увидев меня, Мира заметно оживилась.

— Добрый день, господин Крэйд.

— Добрый, — ответил я и положил на край стола булочку с корицей. — Взятка за допуск к книгам.

— Да какая это взятка, если и без нее велено вас пропускать, — со смешинкой сказала она и тут же спрятала улыбку. — Спасибо.

— Госпожа Сольва у себя?

— Да. Освободится через несколько минут.

— Понял, — сказал я.

Мира быстро убрала булку в ящик стола, будто спасала ее от служебной конфискации.

— В библиотеке тепло, — сообщила она. — И чернила сегодня свежие. Я их сама разводила, так что если окажутся плохими, прошу винить воду.

Я прошел в библиотеку, снял перчатки, устроился за боковым столом и некоторое время действительно читал. Но недолго. Сольва вошла минут через десять.

Темные волосы у нее, как обычно, были собраны наспех, и седая прядь у виска сегодня выбилась сильнее обычного. Лицо оставалось привычно сухим, собранным, без лишних выражений. Но на стол она положила футляр со склянками с той аккуратностью, с какой люди обычно кладут очень хрупкую вещь. Хотя и стекло в артели было высокого качества, и сам футляр казался надежным.

— Господин Крэйд, — произнесла она.

— Рад вас видеть.

Она открыла футляр.

Внутри лежали две тонкие темные склянки без этикеток, но с восковыми метками на пробках.

— Удалось довести до ума еще два зелья из списка, — сказала Сольва. — Первое — состав на временное размягчение костей и суставных связок. Рабочий. Пить. На нож, иглу, болт и прочие мечты о красивой жизни наносить бесполезно: в крови он разваливается быстрее, чем успевает что-либо сделать.

Я потянулся ближе.

— Дозировка?

— Четверть склянки на взрослого человека — первые заметные признаки через пятнадцать-двадцать минут. Половина — выраженный эффект на четыре часа. Полная — до шести, но тут уже зависит от веса, здоровья и того, насколько у объекта хорошая печень.

— И что именно происходит?

— Человек не рассыпается на полу, если вас это интересует, — отрезала Сольва. — Кости и связки начинают хуже держать вес, хуже переносят удар; сломать что-нибудь можно и простым толчком. Боли, кажется, нет, но тут я не уверена.

Прекрасно.

— А второе?

— Почти полная глухота. Тоже пить. Через желудок работает устойчиво, через кровь — плохо. Треть склянки дает два часа заметного эффекта. Половина — около четырех. Полная — почти не даст дополнительного времени. Человек слышит только очень громкие звуки рядом с собой. Равновесие слегка плывет, но не настолько, чтобы он гарантированно упал — это просто побочный эффект.

— То есть оба состава удались.

— Я бы не стала тратить ваше время иначе.

Вот теперь я окончательно убедился, что у нее плохое настроение.

Обычно Сольва позволяла себе короткую профессиональную гордость. Сегодня она отмеряла слова так, будто каждое стоило денег, причем ее собственных.

Я взял одну из склянок, осторожно покрутил на свету и не удержался от улыбки.

— Поздравляю, госпожа Сольва. Это отличная работа.

Она слегка наклонила голову.

— Я в курсе.

— Тогда поздравляю еще и с тем, что вам не нужен скромный внешний наблюдатель, чтобы это заметить.

Сольва посмотрела на меня несколько секунд.

— Полагаю, теперь наступает та часть беседы, где вы показываете, чему научились сами.

— Именно.

Я достал из сумки свои склянки.

За последние месяцы я правда многому научился. Не настолько, чтобы называть себя алхимиком без риска быть осмеянным настоящими алхимиками, но достаточно, чтобы варить не только очевидную дрянь. На стол я поставил три маленьких флакона: вытяжку на ослабление реакции, состав на тупую ломоту в мышцах и еще одну вещь, которая у обычного человека вызывала бы ватную слабость, а под Инверсией работала на меня как сносный временный усилитель.

Сольва взяла первый флакон, оценила его своим навыком и безжалостно подвела итог:

— Жить будет.

— Звучит не как похвала.

— Это не она.

Она проверила второй.

— Грязновато. Но уже не стыдно.

Третий удостоился самой длинной оценки:

— Если забыть о запахе, мутности и том факте, что нормальный человек добровольно это пить не станет, то направление у вас верное.

— Я предпочту запомнить только последнюю часть.

— Как и все любители самодеятельности, — сухо сказала Сольва.

Я с достоинством проигнорировал это чудовищное оскорбление и достал из сумки завернутый в промасленную ткань последний предмет.

— А это?

Сольва развернула ткань.

На ладони у нее остался тонкий серо-белый мешочек, похожий на подсушенный пузырь. Я три дня вымачивал его в слабом растворе соли и кислоты, потом еще день гонял через нейтральную промывку, стараясь не испортить структуру.