Камень

Она знала, что дело будет трудным. Родители Шарова уже подключили свои связи. В местных новостях появилась короткая заметка: «Подросток жестоко избил одноклассника. Пострадавший в коме». Комментаторы неистовствовали: «Урод», «В тюрьму», «Пожизненное».

Никто не знал, что этот «урод» три месяца отдавал свои обеденные деньги. Никто не знал, что он перестал есть в школьной столовой, потому что боялся. Никто не знал, что его избивали втроём, пока он не схватил камень.

Но Горелова знала. Вернее – начинала узнавать. И она сделает всё, чтобы это узнал суд.

Она открыла ноутбук и начала писать план допроса свидетелей.

ГЛАВА 1.5. «ПОКАЗАНИЯ»

Утро понедельника началось для Гореловой с трёх телефонных звонков.

Первый был от Игоря Петровича. Он нашёл Настю – ту самую одноклассницу, которая сидела с Алексеем за одной партой. Девочка согласилась поговорить. Второй звонок – из больницы: Шаров пришёл в сознание. Состояние стабильно тяжёлое, но угрозы жизни уже нет. Третий – от Рукавишникова: суд по мере пресечения назначен на завтра. Он предлагал обсудить позиции до заседания.

Горелова выслушала всех троих и начала действовать.

Первым делом – Настя. Девочка жила в том же районе, что и Алексей. Горелова договорилась о встрече после уроков, у школы. Когда она подъехала, занятия уже кончились, и школьный двор был заполнен детьми – кто-то бежал на автобус, кто-то толпился у крыльца, кто-то курил за углом.

Настя ждала её на скамейке у входа. Невысокая, худенькая, с длинными русыми волосами, собранными в хвост. Очки в тонкой оправе. Выглядела испуганной.

– Здравствуй, Настя. Я адвокат Алексея. Елена Михайловна.

– Здравствуйте. – Голос у девочки был тихий, но твёрдый. – Я согласилась поговорить, потому что Лёша... он мой друг. Я хочу помочь.

– Спасибо. Давай отойдём куда-нибудь, где потише.

Они сели в машину Гореловой. На улице было холодно, ветер гнал по асфальту жёлтые листья. Горелова включила диктофон:

– Я запишу наш разговор. Не для протокола пока – для памяти. Ты не против?

– Нет.

– Расскажи мне о Шарове. О его компании. О том, что происходило в школе.

Настя поправила очки и начала говорить – сначала неуверенно, потом всё быстрее, как будто слова, которые она так долго держала в себе, наконец прорвались наружу.

– Шаров... он страшный человек. Нет, не так. Он – злой. Он получает удовольствие, когда другому плохо. Я не знаю, почему так. Может, родители не занимались. Может, просто такой характер. Но он уже несколько лет держит в страхе полшколы.

– Что значит «держит в страхе»?

– Ну... у него есть компания. Игнат и Кирилл. Игнат – он как тень, всё за Шаровым повторяет. Кирилл – другой. Он вроде бы и с ними, но как-то отдельно. Молчит больше. Иногда мне кажется, что он сам боится. Но не уходит.

– Что Шаров делал с Алексеем?

– Сначала просто смеялся. Ну, знаете, как это бывает: «Соболь, ты чё такой мелкий?», «Соболь, ты чё в очках?», хотя Лёша без очков ходит. Просто придирался. Потом начал деньги требовать. Сначала по мелочи – сто рублей, двести. Лёша отдавал. Вы же знаете, он не жалуется никогда. Он вообще... он как улитка. Прячется в раковину и ждёт, пока всё закончится. Но это не закончилось. Только хуже становилось.

– Ты видела, как у него появились синяки?

– Да. Вот здесь, – Настя показала на свою скулу. – Я спросила – он сказал «упал». Я не поверила. Потом ещё раз – на руке. Синяк был странный, как будто кто-то схватил и сжал. Я снова спросила. Он снова сказал «упал». А потом я увидела, как Шаров и Игнат поджидают его после уроков у спортзала. Я хотела подойти, но испугалась. Вы не понимаете – Шарову ничего не сделают. У него отец вроде бы спонсор школы и директор перед ним на цыпочках ходит. Если бы я подошла – меня бы просто оттолкнули. Или хуже.

– Ты не виновата, – твёрдо сказала Горелова. – Ты сейчас помогаешь. Это главное.

Настя помолчала, комкая в пальцах край шарфа.

– В тот день... ну, когда всё случилось... Лёша был какой-то странный. Даже более странный, чем обычно. Он всё время молчал и смотрел в одну точку. Я его спрашивала – он не отвечал. А потом, на литературе, сказал: «Я больше не буду». Я спросила: «Что не будешь?» А он: «Бояться».

– Ты знаешь, зачем он пошёл за спортзал?

– Догадываюсь. Шаров его вызвал. Это у них так называлось – «выйти поговорить». Лёша знал, что его будут бить. И всё равно пошёл. Я не понимаю почему.

– Я понимаю, – сказала Горелова. – Он устал убегать.

Настя подняла на неё глаза. В них стояли слёзы.

– Вы его вытащите?

– Я сделаю всё, что смогу.

– Правда?

– Правда.

Второй разговор был труднее.

Кирилл долго не соглашался на встречу. Его мать, узнав, что какая-то адвокатша хочет поговорить с её сыном, едва не бросила трубку. Но Горелова умела убеждать – спокойно, без нажима, просто объяснила: «Ваш сын – свидетель. Он может помочь установить истину. Если он откажется – его вызовут повесткой. Это хуже».

Встретились в кафе у школы. Кирилл пришёл один – коренастый, молчаливый парень с вечно опущенными плечами. Он сел за столик, заказал чай и долго молчал, глядя в чашку.

– Ты был там, – сказала Горелова. – Ты всё видел.

– Да.

– Расскажи мне, как всё было. Честно.

Кирилл поднял глаза. В них не было злобы – только усталость и что-то похожее на стыд.

– Я не хотел, чтобы так получилось, – сказал он тихо. – Я вообще не хотел. Но Шаров... он как магнит. Если ты с ним – ты в порядке. Если против – сам становишься жертвой. Я однажды попробовал заступиться за одного пацана из седьмого. Знаете, что было? Шаров меня самого избил. А потом сказал: «Ещё раз вякнешь – будешь следующим». И я заткнулся. Надолго.

– В тот день, за спортзалом, – что там произошло?

– Шаров сказал Соболеву принести какой-то пакет. Не знаю, что там было – не спрашивал. Соболев отказался. Тогда Шаров его ударил. Потом мы его держали – я и Игнат. Потом Шаров ещё бил. Соболев упал. Шаров наклонился, схватил его за волосы и что-то говорил. Что-то про мать, кажется. Я не разобрал. А потом Соболев ударил.

– Сколько раз он ударил?

– Один.

– Ты уверен?

– Да. Один раз. Камнем. Он его с земли поднял. Если бы он хотел убить – он бы бил ещё. Но он не бил. Он просто сидел и дрожал. Я видел его лицо. Он сам был в шоке.

Горелова сделала пометку в блокноте.

– Ты готов это повторить на допросе? Под протокол?

Кирилл долго молчал.

– А что мне за это будет?

– Правда. И чистая совесть.

– Совесть... – он горько усмехнулся. – Она мне уже полгода спать не даёт. Ладно. Я согласен.

Вечером Горелова встретилась с Рукавишниковым. Он ждал её в своём кабинете – всё с тем же растворимым кофе и всё с той же усталостью в глазах.

– Ну что, Елена Михайловна, – сказал он, когда она села. – Давай по-честному. Твой парень – хороший мальчик, я всё понимаю. Травля, унижения, трое на одного. Но он ударил камнем. Камень – это не кулак. Это орудие. И потерпевший – в больнице с трещиной черепа. Тяжкий вред – это факт.

– Факт, – согласилась Горелова. – Но факт и то, что мой подзащитный лежал на земле, а его избивали ногами. Трое. Старше, тяжелее, сильнее. Это групповое нападение. Это реальная угроза жизни.

– Ты хочешь сказать – статья тридцать семь?

– Именно.

– Лена, – Рукавишников отставил стаканчик. – Ты сама-то в это веришь? Камень против кулаков? Суд скажет: превышение. Сто четырнадцатая.

– А я скажу: необходимая оборона. И у меня есть свидетели. И есть специалист.

– Волин?

– Он самый.

Рукавишников вздохнул.

– Ладно. Завтра суд по мере пресечения. Я не буду просить арест. Парню пятнадцать, ранее не судим, есть место жительства. Пусть сидит под домашним. А там посмотрим.

– Спасибо, Андрей Васильевич.

– Не благодари. Я просто делаю свою работу.

Горелова вышла из кабинета. В коридоре было темно и тихо – только где-то на первом этаже гудел охранник.

Завтра начинался новый этап. Суд. Мера пресечения. А потом – долгие месяцы следствия, экспертиз, допросов.

Она не знала, чем всё закончится. Но знала одно: она будет бороться.

ГЛАВА 1.6. «МЕРА ПРЕСЕЧЕНИЯ»

Заседание суда по избранию меры пресечения проходило в небольшом зале на втором этаже. Никаких присяжных, никаких прений – только судья, прокурор, следователь, адвокат и родители с обеих сторон. Алексея привезли из изолятора временного содержания под конвоем, в наручниках, которые сняли только в зале.

Он выглядел потерянным. За три дня в изоляторе он осунулся, под глазами залегли тени. Синяк на скуле из чёрного стал жёлто-фиолетовым – некрасивый, заметный. Одет был в ту же толстовку, что и в день задержания, только уже несвежую. Мать, увидев его, заплакала. Отец сидел рядом с ней, сжимал её руку и молчал. У него на коленях лежала папка – документы, которые он всю ночь собирал по просьбе Гореловой: характеристика сына, грамоты, справки.

По другую сторону прохода сидели Шаровы. Елена Дмитриевна, мать потерпевшего, была в строгом чёрном костюме – как на похороны. Она смотрела на Алексея с ненавистью. Сергей Владимирович, отец, сидел прямо, неподвижно, и только желваки на скулах выдавали его состояние. Рядом с ними расположился их адвокат – по виду дорогой, холёный, с кожаным портфелем.

– Встать, суд идёт!

Судья – женщина лет пятидесяти, строгая, с короткой стрижкой и усталыми глазами – заняла своё место. Она вела процесс быстро, без лишних церемоний.

– Слушается ходатайство следствия об избрании меры пресечения в отношении несовершеннолетнего Соболева Алексея Игоревича, подозреваемого в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи сто одиннадцатой Уголовного кодекса. Слово предоставляется следователю.

Рукавишников поднялся. Говорил он коротко, сухо, без эмоций:

– Уважаемый суд. Соболев А.И. подозревается в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью Шарову М.С. Преступление относится к категории тяжких. Однако, учитывая несовершеннолетний возраст подозреваемого, его положительные характеристики, отсутствие судимостей и наличие постоянного места жительства, следствие не настаивает на заключении под стражу. Полагаю возможным избрать меру пресечения в виде домашнего ареста.

Судья кивнула:

– Слово предоставляется защите.

Горелова поднялась:

– Уважаемый суд. Защита полностью поддерживает позицию следствия. Мой подзащитный – несовершеннолетний. Он никогда не скрывался, сотрудничал со следствием с первого дня. Он не представляет общественной опасности. Домашний арест – адекватная мера. Более того, я ходатайствую о разрешении моему подзащитному ежедневных прогулок продолжительностью не менее одного часа – это предусмотрено законом для несовершеннолетних, находящихся под домашним арестом.

– Слово предоставляется потерпевшей стороне.

Адвокат Шаровых поднялся – высокий, с идеальной осанкой и дорогими запонками. Говорил он громко, с напором:

– Уважаемый суд! Позиция следствия вызывает у нас глубокое недоумение. Преступление совершено с особой жестокостью! Подозреваемый нанёс удар камнем – камнем! – по голове потерпевшего. Максим Шаров до сих пор находится в больнице. У него трещина черепа, внутричерепная гематома. Он едва выжил! А подозреваемый будет сидеть дома с ежедневными прогулками?! Мы настаиваем на заключении под стражу!

Елена Дмитриевна не выдержала. Она вскочила с места:

– Этот урод покалечил моего сына! – голос её сорвался на крик. – Вы понимаете, что Максим – спортсмен! У него вся жизнь была впереди! А теперь он лежит в больнице и не помнит, какой сегодня день! А этот... этот... будет дома с мамочкой чай пить?!

– Успокойтесь, – судья постучала молоточком. – Сядьте. Ваши эмоции понятны, но суд руководствуется законом, а не эмоциями.

Елена Дмитриевна села, но продолжала сверлить Алексея взглядом. Он не отворачивался – просто смотрел перед собой, в одну точку, как учила Горелова.

– Суд удаляется для вынесения решения.

Судья встала и вышла. В зале повисла напряжённая тишина. Анна Викторовна сжимала руку бывшего мужа. Игорь Петрович смотрел на сына. Алексей сидел, опустив голову.

Горелова наклонилась к нему:

– Скорее всего, домашний арест. Это хороший вариант. Ты сможешь быть дома, с матерью.

– А в школу?

– Пока нет. Но мы будем просить.

Через пятнадцать минут судья вернулась.

– Оглашается постановление. Суд, рассмотрев ходатайство следствия, заслушав мнения сторон, постановил: избрать в отношении несовершеннолетнего Соболева Алексея Игоревича меру пресечения в виде домашнего ареста сроком на два месяца. Соболеву А.И. запрещается покидать место жительства без разрешения следователя, использовать средства связи и информационно-телекоммуникационную сеть «Интернет», общаться с участниками уголовного дела. Разрешить Соболеву А.И. ежедневные прогулки продолжительностью один час в радиусе пятисот метров от места жительства.

Судья сделала паузу.

– Постановление может быть обжаловано в течение трёх суток. Заседание окончено.

Алексей выдохнул. Он не знал, радоваться или нет. Домашний арест – это не тюрьма. Но и не свобода. Два месяца дома. С браслетом на ноге. Без телефона, без интернета, без школы. Без друзей.

Но хотя бы с матерью.

Конвоир надел на него браслет – пластиковый, с датчиком. Объяснил правила: радиус – пятьсот метров, за пределы выходить нельзя, сигнал отслеживается. Алексей кивнул.

В коридоре его ждали родители. Мать бросилась к нему, обняла. От неё пахло какими-то знакомыми духами – лёгкими, цветочными. Он не помнил, когда она последний раз его обнимала. Может быть, год назад. Может быть, два.

– Лёшенька... – она всхлипывала. – Я тебя домой забираю. Домой.

Отец стоял рядом. Он не обнимал – просто положил руку на плечо сыну. Сухую, тяжёлую.

– Ничего, сын. Всё будет хорошо.

По другую сторону коридора стояли Шаровы. Елена Дмитриевна смотрела на них с откровенной ненавистью. Сергей Владимирович подошёл ближе.

– Ты запомни, пацан, – сказал он негромко, но так, что слышали все. – Ты моего сына покалечил. Я этого не забуду. Ты у меня сядешь. Не сейчас – так потом. Но сядешь.

– Сергей! – одёрнула его жена.

Игорь Петрович шагнул вперёд, закрывая сына:

– Вам не кажется, что угрожать несовершеннолетнему в присутствии его адвоката – это несколько опрометчиво?

Горелова уже достала диктофон:

– Сергей Владимирович, будьте добры, повторите то, что вы сейчас сказали. Для протокола.

Шаров-старший побагровел, развернулся и пошёл к выходу. За ним поспешили жена и адвокат.

– Вот так, – тихо сказала Горелова. – Теперь у нас есть факт угрозы. Это может пригодиться в суде.

Алексей смотрел вслед уходящим Шаровым и думал о том, что сказал отец потерпевшего. «Ты у меня сядешь». Он уже сидел. Правда, пока дома. Но надолго ли?

Дома было странно. Всё выглядело так же, как раньше: та же прихожая, та же кухня, тот же запах – смесь старой мебели и маминых духов. Но Лёша чувствовал себя чужим. Будто он уехал надолго, а теперь вернулся – и не узнаёт собственный дом.

Мать суетилась: сварила борщ, испекла пирог, постелила свежее бельё. Она пыталась создать уют, но выходило неловко. Она не знала, как себя вести. С одной стороны – сын дома. С другой – он под следствием.

Отец поселился в гостиной на диване. Сказал, что взял отпуск на месяц. Будет помогать.

Вечером, когда мать ушла в свою комнату, Игорь Петрович сел рядом с сыном на кухне.

– Лёш, я хочу спросить. Только честно.

– Спрашивай.

– Почему ты мне ничего не рассказывал? Про Шарова. Про деньги. Про всё.

Алексей долго молчал. Крутил в пальцах пустую чашку. Потом поднял глаза.

– А что бы ты сделал?

– Я бы приехал.

– И что? Приехал бы, сходил в школу, поговорил с директором. Директор развела бы руками – «ах, мы не знали, мы примем меры». Шарова бы вызвали к завучу, он бы извинился, а на следующий день меня бы избили в два раза сильнее. Ты этого хотел?

– Я бы в полицию пошёл.

– В полицию? – Алексей усмехнулся недобро. – Пап, ты серьёзно? У Шарова отец – спонсор школы. У него связи. А у нас – ничего. Кому бы поверили? Ему или мне?

Игорь Петрович не нашёлся что ответить.

– Ты не понимаешь, – продолжал Алексей. – Ты живёшь в Мурманске. У тебя там работа, друзья, какая-то жизнь. А я здесь. Один. Нет, мама, конечно, рядом, но она работает с утра до ночи. И когда я прихожу из школы, я прихожу в пустую квартиру. И когда Шаров начинает меня трясти, я не могу ей позвонить и сказать: «Мам, у меня деньги отбирают». Потому что она расстроится, будет плакать, побежит в школу – и ничего не изменится. Только хуже станет.

Он замолчал. Потом тихо добавил:

– Я просто хотел дожить до выпуска. Полгода. Он бы выпустился и ушёл. Я бы остался. И всё. Тихо, мирно, без драк. А теперь...

– А теперь ты под домашним арестом, – закончил отец.

– Да. И Шаров в больнице. И меня, может, посадят. Хотя я просто защищался.

Отец обнял его – неуклюже, неловко. Алексей не сопротивлялся.

– Я тебя не брошу, – сказал Игорь Петрович глухо. – Слышишь? Я уже один раз бросил – когда уехал. Больше не брошу. Мы справимся. Вместе.

За окном шумел ветер. Где-то далеко, на Северной Двине, гудел ледокол. Алексей закрыл глаза. Впервые за последние дни он почувствовал что-то похожее на покой.

ГЛАВА 2.1. «ПСИХОЛОГ»

Домашний арест оказался испытанием, к которому подросток не был готов.

Он думал, что самое трудное – это браслет на ноге. Пластиковый, лёгкий, почти невесомый, но ощутимый каждую секунду. Однако браслет был не самым страшным. Самым страшным оказалась тишина.

В изоляторе было шумно: лязг замков, шаги конвоиров, перекличка на поверке, храп соседа по камере. Здесь, дома, было тихо. Мать уходила на работу в восемь и возвращалась в семь. Отец уезжал по делам – встречался с Гореловой, возил документы, разговаривал с юристами. Алексей оставался один.

Он не мог выйти на улицу, кроме ежедневной часовой прогулки – и то в сопровождении матери или отца. Он не мог включить компьютер – интернет был отключён по условиям домашнего ареста. Телефон тоже изъяли. Оставались книги, но он не мог сосредоточиться на чтении – мысли разбегались. Оставался телевизор – старый, ещё с плоским экраном, который мать не меняла с позапрошлого года. По телевизору шли новости, сериалы, какие-то ток-шоу. В новостях на четвёртый день показали сюжет про «жестокое избиение школьника в Архангельске». Фамилий не называли – и на том спасибо.

Алексей выключил телевизор и сел на подоконник. За окном был октябрь. Тополя облетели, лужи замёрзли, по утрам на газонах лежал иней. Дети шли в школу. Кто-то бежал с ранцем наперевес, кто-то плёлся, глядя в телефон. Обычная жизнь. Чужая.

Он смотрел на них и думал: «Я мог бы быть среди них. Мог бы идти в школу, сидеть на алгебре, списывать у Насти, прятаться от Шарова в столовой. Мог бы. Но теперь я здесь. А Шаров – в больнице. И неизвестно, кто из нас в большей тюрьме».

На пятый день приехала Горелова.

Она вошла в квартиру, сняла пальто, огляделась. На столе в кухне лежали стопкой учебники – мать договорилась с классным руководителем, и теперь Алексей занимался дома, чтобы не отстать от программы. Горелова взяла учебник алгебры, полистала.

– Квадратные уравнения. Это я помню. Дискриминант.

– Вы математику знаете? – удивился Алексей.

– Я вообще много чего знаю. – Она отложила учебник и села за стол. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

– Без телефона, без интернета, один в четырёх стенах. Это не «нормально». Это тяжело.

– Ну, тяжело.

– Понимаю. – Горелова открыла папку. – Но у меня для тебя новости. Две хорошие, одна трудная. С какой начать?

– С хорошей.

– Первая: Шаров пришёл в сознание. Врачи говорят, будет жить. Последствия есть – частичная амнезия, головные боли, но прогноз в целом благоприятный. Для нас это означает, что статья остаётся сто одиннадцатой, а не сто пятой.

– А вторая?

– Следователь назначил психолого-психиатрическую экспертизу. Это обязательно по делам несовершеннолетних. Ты будешь проходить обследование у психолога и психиатра. Они будут задавать вопросы – о тебе, о семье, о школе, о том, что случилось. Это не допрос. Это экспертиза.

– Это и есть трудная новость?

– Нет. – Горелова сделала паузу. – Трудная новость – это то, что я сейчас скажу. Слушай внимательно. Алексей, на экспертизе тебя будут спрашивать о том, что ты чувствовал в момент удара. Хотел ли ты убить Шарова. Понимал ли ты, что делаешь. Ты должен отвечать честно. Но – и это важно – ты должен понимать, что твои ответы будут использовать и обвинение, и защита. Поэтому запомни главное: ты не хотел причинить вред. Ты хотел, чтобы нападение прекратилось. Ты не думал о последствиях. Ты действовал на автомате, в состоянии стресса. Это правда. И это именно то, что должен зафиксировать психолог.

– Я понимаю.

– Хорошо. Ещё кое-что. Завтра я приведу специалиста. Его зовут Волин Борис Аркадьевич. Он судебно-медицинский эксперт. Он будет анализировать характер травмы Шарова – сможет подтвердить, что удар был одиночным, без добивания, из положения лёжа, снизу вверх. Это важно для суда.

– Он тоже будет меня допрашивать?

– Нет. Он работает с документами. С тобой будет работать психолог.

Алексей кивнул. Он смотрел в окно. Там снова шли дети – теперь уже из школы, с портфелями, смеющиеся. Он проводил их взглядом.

– Елена Михайловна, – спросил он тихо. – А если меня посадят – надолго?

Горелова помолчала.

– Я не дам тебе сесть. Ты меня слышишь? Не дам. Но для этого ты должен мне доверять и делать то, что я говорю. Договорились?

– Договорились.

Она встала, надела пальто.

– Завтра в десять утра здесь будет психолог. Зовут Елена Андреевна. Хороший специалист, работает с подростками. Не бойся её. Просто расскажи всё как было.

– Хорошо.

Когда дверь за Гореловой закрылась, Алексей снова сел на подоконник. Дети уже разошлись по подъездам. Двор опустел. Ветер гнал по асфальту жёлтые листья.

Он думал о завтрашнем дне. О психологе. О вопросах, на которые придётся отвечать. О том, что он скажет. О том, что он чувствовал в тот момент.

Он попытался вспомнить. Камень в руке. Шаров наклоняется. Удар снизу вверх. Звук – глухой, страшный.

Что он чувствовал? Страх. Только страх. Не злость. Не желание убить. Просто животный, дикий страх – за свою жизнь.

Он надеялся, что психолог ему поверит.

На следующее утро в дверь позвонили ровно в десять.

Елена Андреевна оказалась немолодой женщиной с мягкими чертами лица, седыми волосами и спокойным, чуть усталым голосом. Она была одета не в белый халат, а в обычный свитер и юбку – наверное, специально, чтобы не пугать подростка казённым видом.

– Здравствуй, Алексей. Я Елена Андреевна. Можно просто Елена.

– Здравствуйте.

– Давай сядем. Где тебе удобнее?

– На кухне. Там светлее.

Они сели за стол. Елена Андреевна достала из сумки блокнот, но не открывала его – просто положила рядом.

– Я не буду включать диктофон, – сказала она. – И не буду записывать каждое твоё слово. Мы просто поговорим. Как в школе с психологом – у вас был психолог?

– Был. Но я к нему не ходил.

– Почему?

– Считал, что это для слабаков.

– А сейчас?

– А сейчас я сам – слабак. Вон, под домашним арестом сижу.

Елена Андреевна чуть улыбнулась.

– Ты не слабак, Алексей. Ты – человек, который три месяца терпел унижения и ничего не сказал. Это не слабость. Это выносливость. Просто у любой выносливости есть предел.

Алексей поднял на неё глаза. Что-то в её голосе – спокойное, безоценочное, тёплое – заставило его расслабиться.

– Расскажи мне о маме. Какая она?

– Хорошая. Работает много. Устаёт.

– А папа?

– Он в Мурманске. Приехал сейчас, когда всё случилось.

– Ты на него обижен?

Алексей задумался.

– Раньше был. Сейчас – не знаю. Он вроде старается. Но я не понимаю, зачем. Раньше надо было стараться. Когда я мелкий был. Когда они с мамой ругались.

– А в школе? У тебя есть друзья?

– Настя. Она со мной за одной партой сидит. Мы с пятого класса вместе.

– Она знала о том, что происходит с Шаровым?

– Догадывалась. Я ей не рассказывал. Она сама видела.

– Почему не рассказывал?

– Стыдно было.

– Стыдно, что ты жертва?

Алексей поморщился. Слово «жертва» резануло слух.

– Я не жертва.

– А кто?

Он молчал долго. Потом тихо сказал:

– Я не знаю. Я просто хотел, чтобы всё закончилось. Я не хотел никого калечить. Я хотел, чтобы меня оставили в покое. Разве это много?

Елена Андреевна ничего не ответила. Она смотрела на него – внимательно, но без давления. Так, как смотрят на человека, которому нужно дать время.