Камень

– Отпустите, – скомандовал Шаров. – Он никуда не денется.

Игнат и Кирилл разжали руки. Алексей рухнул лицом в мокрую траву, ударившись плечом о мёрзлую землю. Больно. Холодно. Мокро. Левый глаз уже заплывал, из рассечённой скулы сочилась кровь – тонкая струйка, смешиваясь с дождевой водой на лице.

Шаров присел на корточки рядом. Потом, не торопясь, поднялся, занёс ногу – и нанёс ещё один удар, теперь в бок, носком ботинка, под рёбра. Алексей дёрнулся, пытаясь прикрыть голову руками, но руки не слушались.

Шаров наклонился, схватил его за волосы и приподнял голову. Лицо Шарова было совсем рядом – раскрасневшееся, злое, с капельками дождя на бровях.

– Ну что, Соболь? Будем продолжать или уже понял?

Алексей не ответил. Он лежал, уткнувшись лицом в мокрую траву, и смотрел в землю. Грязь. Камешки. Обломки кирпича. Какая-то железяка. Камень – тяжелый, с острым краем, лежал прямо перед его лицом, в нескольких сантиметрах.

Камень.

Обычный камень – кусок бордюра, отколовшийся при ремонте. Тяжёлый, с острым краем. Он лежал прямо перед его лицом, в нескольких сантиметрах. Наверное, его выворотило из земли, когда рабочие сносили старую ограду. А может, просто валялся здесь давно. Никому не нужный. Никем не замеченный.

Пальцы Алексея сомкнулись на камне.

– Ты глухой? Я спросил: ты понял или нет?

Шаров наклонился ниже, схватил Алексея за волосы и приподнял его голову. Их глаза встретились.

– Ты – никто, – раздельно произнёс Шаров. – Ты понял это? Никто. Твоя мать – нищебродка, отец – алкаш, который вас бросил. Ты всю жизнь будешь пылью под ногами у таких, как я. Понял?

Алексей молчал. Он не слышал слов. Только шум крови в ушах. Только стук сердца – гулкий, частый, отдающийся в висках. Только тяжесть камня в руке.

– Ладно, – Шаров выпрямился. – Поднимайте его. Сейчас он у нас отработает по полной. Пакет сам понесёт и извиняться будет. На коленях.

Игнат шагнул вперёд, наклонился, протянул руку.

Алексей ударил.

Это был не расчёт. Не план. Не решение. Просто тело сработало раньше мозга. Взмах снизу вверх – от земли к небу. Камень описал короткую дугу и с глухим, страшным звуком встретился с головой Шарова.

Звук был такой, как будто кто-то ударил арбуз о бетонный пол.

Шаров не вскрикнул. Не охнул. Просто замер на секунду – с выражением крайнего удивления на лице, как будто никак не мог понять, что произошло. Его глаза остекленели. Он покачнулся. Сделал шаг назад. Ещё один. И рухнул навзничь – тяжело, мешком, раскинув руки.

Тишина.

Дождь.

Тяжёлое дыхание.

Игнат стоял, вытаращив глаза. Кирилл отступил на шаг, прижавшись спиной к стене. На земле, в луже дождевой воды, лежал Шаров – неподвижный, бледный, с красной полосой, стекающей от виска по щеке.

– Ты... ты убил его... – прошептал Игнат.

Алексей сидел на земле. Камень выпал из его руки и откатился в траву. Пальцы дрожали. Дрожало всё – руки, ноги, губы.

– Я не хотел... – его голос был чужим, хриплым, как будто не его. – Я просто... он меня... я защищался...

Он не мог отвести глаз от тела Шарова. Грудь потерпевшего вздымалась и опускалась – неровно, с перебоями, но вздымалась. Жив.

– Беги! – крикнул Кирилл Игнату. – Зови кого-нибудь! Скорую!

Игнат бросился к школе. Кирилл остался – стоял у стены, глядя на Алексея. В его глазах не было злости. Только страх. И что-то ещё. Может быть, стыд.

Алексей сидел в луже и дрожал. Холодно. Мокро. Страшно. Камень лежал в траве, и дождь смывал с него кровь – медленно, капля за каплей.

Сирена скорой взвыла где-то вдалеке, на проспекте. Приближалась.

ГЛАВА 1.3. «ВАШ СЫН ЗАДЕРЖАН»

Скорая приехала через двенадцать минут.

Лёше они показались вечностью. Он сидел на мокрой земле, привалившись спиной к стене спортзала, и смотрел, как двое врачей в синих униформах суетятся над Шаровым. Капельница. Носилки. Кислородная маска. Слова, которых он не понимал: «внутричерепная гематома», «кома», «реанимация». Шарова погрузили в машину, и скорая уехала, взвыв сиреной, – теперь уже в сторону областной больницы.

Алексей остался.

Игнат куда-то исчез – кажется, побежал вызывать скорую с телефона охранника и не вернулся. Кирилл стоял поодаль, переминаясь с ноги на ногу. Он не убежал, но и не подошёл. Просто ждал. Когда санитары унесли Шарова, Кирилл посмотрел на Алексея долгим взглядом, потом развернулся и медленно побрёл к школе. Ни слова. Ни угрозы. Ни сочувствия. Просто ушёл.

Через пять минут приехала полиция.

Двое в форме. Один молодой, второй постарше. Молодой подошёл к Алексею, который всё ещё сидел на земле. Грязный, мокрый, с разбитой скулой, дрожащий.

– Твоя работа?

Алексей поднял глаза.

– Я не хотел. Они меня избивали. Втроём. Я просто защищался.

– Понятно. – Полицейский повернулся к напарнику. – Вызывай следственно-оперативную. Тут тяжкий вред, возможно – сто одиннадцатая. Пацану пятнадцать, значит, дело будет.

Он снова повернулся к Алексею:

– Вставай. Руки за спину.

– Зачем? Я же никуда не убегу.

– Так положено. Вставай, пацан. Поехали.

Алексей встал. Его не били, не крутили руки – просто надели наручники и повели к машине. Наручники были холодные, металлические, и они больно врезались в запястья. Раньше он видел такое только в кино.

Его посадили на заднее сиденье полицейской машины. Салон пах бензином и чем-то кислым. Напротив, через решётку, сидел молодой полицейский и заполнял протокол.

– Фамилия, имя, отчество?

– Соболев Алексей Игоревич.

– Год рождения?

– Две тысячи десятый.

– Статья сто одиннадцатая, часть первая. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. До восьми лет. Тебе сколько?

– Пятнадцать.

Полицейский присвистнул.

– Ну, тебе по малолетке меньше дадут. Но всё равно – невесело.

Алексей ничего не ответил. Он смотрел в окно на школьный двор, который медленно уплывал назад. Дождь кончился. Тучи разошлись, и сквозь них пробилось бледное октябрьское солнце. На спортплощадке играли младшеклассники – бегали, кричали, смеялись. Обычный школьный день.

Только для него он уже никогда не будет обычным.

В отделе полиции его провели в комнату для допросов – ту самую, с голыми стенами, лампой под потолком и столом, привинченным к полу. Наручники сняли. Сказали ждать.

Лёша сидел на стуле, обхватив себя руками. Его всё ещё трясло – то ли от холода, то ли от шока. Куртка была мокрая насквозь. На скуле наливался новый синяк. В голове пульсировала мысль: «Что я наделал? Что я наделал? Что я наделал?»

Дверь открылась. Вошёл мужчина лет пятидесяти – высокий, сутуловатый, с усталыми глазами и мятым галстуком. Сел за стол, положил перед собой папку.

– Соболев Алексей Игоревич. Пятнадцать лет. Девятый класс. Школа номер восемнадцать. Всё верно?

– Да.

– Я следователь Рукавишников Андрей Васильевич. Буду вести твоё дело. Твоя мать уже едет. Адвокат тебе положен – бесплатный, от государства. Сейчас придёт.

– Мне не нужен адвокат. Я всё расскажу.

– Нет. Без адвоката разговора не будет. Ты несовершеннолетний. Закон.

Алексей замолчал.

Через двадцать минут пришёл адвокат – молодой парень в мятом костюме, с папкой, из которой торчали какие-то бланки. Представился: «Григорьев, назначен для защиты». Сел рядом с Алексеем, открыл папку, приготовился записывать.

– Ну, давай, рассказывай, – сказал Рукавишников, включая диктофон. – Только честно. Врёшь – себе хуже делаешь.

И Алексей рассказал. Всё. С самого начала. Как Шаров подошёл в столовой, как требовал деньги, как увеличивал суммы, как угрожал, как заставил прийти за спортзал, как ударил, как били втроём. Как он упал, как схватил камень, как ударил. Один раз.

– Только один?

– Один. Я не бил больше. Я не добивал. Я хотел, чтобы он перестал.

Рукавишников делал пометки в протоколе. Адвокат молча кивал. Когда Алексей закончил, следователь отложил ручку.

– Хорошо. Допустим. Но есть проблема. Твой Шаров сейчас в реанимации. Внутричерепная гематома. Состояние тяжёлое. Если он умрёт – это уже не сто одиннадцатая, а сто пятая. Убийство. Понимаешь?

Алексей молчал.

– И вторая проблема: камень. Ты схватил камень и ударил. Это орудие. Суд будет смотреть: ты мог ударить рукой? Мог. Почему ударил камнем? Ответ – потому что хотел причинить вред. Понимаешь, к чему я клоню?

– Я защищался.

– Все так говорят. – Рукавишников вздохнул, закрыл папку. – Ладно. Пока оформляем как сто одиннадцатую. Дальше будет видно.

Он вышел. Адвокат задержался на минуту.

– Слушай, парень, – сказал он, понизив голос. – Я тебе честно скажу: это дело серьёзное. У Шарова родители непростые. Отец – бизнесмен, связи, деньги. Они уже здесь, в коридоре, кричат, требуют посадить тебя по полной. Мой совет: найми нормального адвоката. Не такого, как я, – я «назначенец», у меня таких дел десяток в день. Найми того, кто специализируется. И главное – не признавай вину. Даже если будут давить. Даже если мать будет просить. Стой на своём. Иначе – срок.

Он похлопал Алексея по плечу и вышел.

Алексей остался один.

Через час приехала мать.

Она ворвалась в отдел, расталкивая полицейских, с мокрыми от дождя волосами и безумными глазами. Увидела Алексея через стекло – и замерла. Он сидел на стуле, с разбитым лицом, в грязной куртке, бледный, как полотно.

– Лёша... – она прижала ладонь к стеклу. – Лёшенька, что случилось? Что ты наделал?

– Мам, я...

– Почему ты мне не сказал? Почему?! Если бы ты сказал – я бы пошла в школу, я бы разобралась...

– Мам, я не мог. Я боялся.

– Ты боялся, а теперь что?! – её голос сорвался на крик. – Ты понимаешь, что ты натворил?! Они говорят – тюрьма! Тюрьма, Лёша! Ты – в тюрьму!

Слёзы текли по её щекам – неудержимо, некрасиво. Она плакала и кричала одновременно, и полицейские в коридоре отводили глаза.

– Соболева, успокойтесь, – сказал Рукавишников, подходя. – Ваш сын задержан. Сейчас его отвезут в изолятор временного содержания. Завтра суд изберёт меру пресечения. Скорее всего, домашний арест – он несовершеннолетний, ранее не судим, характеризуется положительно. Это не тюрьма. Пока.

– Пока?! А потом?!

– Потом – следствие. Месяц, может, два. Потом суд. А там посмотрим.

Анна Викторовна смотрела на сына сквозь стекло и не узнавала. Это был не тот Лёша, который вчера утром пил чай на кухне и говорил «не хочу в школу». Это был кто-то другой. Чужой. Со страшным синяком на лице и ещё более страшной пустотой в глазах.

– Лёша, – сказала она тихо. – Ты только не признавайся. Слышишь? Что бы ни говорили – не признавайся. Я тебя вытащу. Я найду адвоката, я всё сделаю. Только не признавайся.

– Я не признаюсь, – сказал он. – Я защищался.

– Правильно. Молодец.

Конвоир тронул Алексея за плечо:

– Всё, время. Уводим.

Алексея подняли и повели по коридору. Анна Викторовна шла следом, пока ей не преградил путь дежурный.

– Куда? Нельзя.

– Это мой сын!

– Я понимаю. Нельзя. Приходите завтра в суд.

Она стояла в коридоре и смотрела, как уводят её мальчика. Того, ради которого она жила. Того, которого она не уберегла.

Дверь за Алексеем закрылась.

Вечером того же дня Игорь Петрович Соболев сидел в своей квартире в Мурманске и смотрел в стену. Час назад позвонила бывшая жена – голос был чужой, срывающийся. «Твой сын в тюрьме». Он сначала подумал – розыгрыш. Какая тюрьма? Лёша? Тихий, спокойный Лёша, который в прошлый приезд показывал ему написанную на Python программку для решения квадратных уравнений? В тюрьме?!

Потом он позвонил в полицию. Потом – знакомому юристу. Потом – бывшей жене ещё раз. Картина вырисовывалась страшная.

Он взял телефон и начал искать в интернете адвокатов по уголовным делам в Архангельске. Просмотрел сайтов десять. Потом набрал номер коллеги по институту – тот работал в прокуратуре и знал всех в юридическом мире северо-запада.

– Слушай, мне нужен лучший адвокат по самообороне в Архангельске. Срочно.

– По самообороне? Это к Гореловой. Елена Михайловна. Специализируется именно на этом. Если она возьмётся – считай, повезло.

– Дай телефон.

Он записал номер. Набрал. Гудки шли долго.

– Алло? – женский голос был усталый, но твёрдый.

– Елена Михайловна? Моя фамилия Соболев. Мне вас рекомендовали как лучшего адвоката по делам о самообороне.

– Слушаю.

– Мой сын в изоляторе временного содержания. Ему пятнадцать. Он ударил одноклассника камнем по голове. Тот в коме. Говорят – сто одиннадцатая.

– Почему ударил?

– Говорит – защищался. Его травили, избивали. Трое на одного.

В трубке помолчали.

– Когда вы можете приехать? – спросила Горелова.

– Завтра. Я в Мурманске. К полудню буду.

– Хорошо. Встретимся в два. Адрес скину смс. И захватите с собой всё, что знаете о травле – записи, свидетельства, имена. Всё, что есть.

– У меня почти ничего нет. Я... я не знал.

– Никто никогда не знает. Будем разбираться. До завтра.

Гудки.

Игорь Петрович отложил телефон и закрыл лицо руками. Он сидел так долго. Очень долго.

За окном шумел мурманский ветер – холодный, пронизывающий. Он думал о сыне. О том, как редко звонил. О том, как откладывал приезд – то работа, то дела, то «давай в следующем месяце». О том, что, когда сын нуждался в нём больше всего, его не было рядом.

Теперь он должен всё исправить.

Он не знал как. Но знал, что должен и через час был уже в пути.

ГЛАВА 1.4. «ГОРЕЛОВА»

Игорь Петрович приехал в Архангельск на следующий день к полудню.

В Архангельске его встретило низкое серое небо и мелкий дождь. Город выглядел так же, как и всегда – фасады старых домов на набережной, стеклянные офисы на Троицком, чайки на парапетах, ветер с Северной Двины. Игорь Петрович бывал здесь сотни раз – он прожил в этом городе пятнадцать лет, пока не уехал в Мурманск после развода. Сейчас улицы казались чужими. Всё было не так. Всё было неправильно.

Офис Гореловой находился на Воскресенской – в доме с эркерами и лепниной. Игорь Петрович поднялся на второй этаж, нашёл нужную дверь, выдохнул и постучал.

– Войдите.

Горелова сидела за столом, заваленным бумагами. Перед ней стоял ноутбук, рядом – кружка с остывшим чаем. Она выглядела так, будто не спала всю ночь – но взгляд был цепким, ясным, оценивающим.

– Игорь Петрович? Проходите. Садитесь.

Он сел на стул для посетителей. Положил на колени папку – тощую, почти пустую.

– Что у вас есть? – спросила Горелова без предисловий.

– Почти ничего. Я... я мало знаю. Мы с женой в разводе, я живу в Мурманске. Сын мне не рассказывал. Ни о чём. Я звонил раз в неделю, спрашивал «как дела» – он отвечал «нормально». Я думал, правда нормально.

– Вы не виноваты. Подростки вообще мало что рассказывают родителям. Особенно отцам, которые далеко. – Горелова взяла ручку. – Что вы знаете о травле?

– Ничего. То есть... бывшая жена говорила, что у него синяки были. Пару раз. Но он говорил – на физкультуре упал. Она верила.

– Кто такая Полина Андреевна?

– Классный руководитель. Математичка.

– Она видела синяки?

– Да. Она звонила жене. Спрашивала, всё ли у нас в порядке. Это было... в пятницу, кажется. За три дня до драки.

Горелова записала.

– Уже кое-что. Ещё свидетели?

– Сын говорил, что с ним была девочка. Одноклассница. Настя. Она видела, как к нему подходили старшеклассники. И ещё был парень из компании Шарова – Кирилл. Он вроде бы не такой, как остальные. Может, расскажет правду.

– Фамилии? Телефоны?

– Насти – не знаю. Кирилл – тоже. Но я могу узнать через жену.

– Узнайте. Сегодня же. Завтра я начну опрос свидетелей. – Горелова отложила ручку. – Теперь о главном. Ваш сын. Что он за человек?

Игорь Петрович задумался. Вопрос был простой, но ответить на него оказалось трудно.

– Он... тихий. Спокойный. Никогда не дрался, даже в детстве. Если у него отбирали игрушку – он не отбирал обратно, просто уходил. Я ему говорил: «Лёша, надо уметь постоять за себя». А он отвечал: «Пап, зачем? Это же просто игрушка». Понимаете? Он не трус. Он просто... не хочет конфликтов. Ему проще уступить, чем драться.

– А здесь – не уступил.

– Да. В том-то и дело. Я не знаю, что его довело. Может быть, этот Шаров перешёл какую-то грань. Может быть, Лёша просто устал бояться. Я не знаю.

– Это мы выясним. – Горелова встала, подошла к окну. – Игорь Петрович, я скажу вам прямо. Дело серьёзное. Тяжкий вред здоровью – это до восьми лет. Вашему сыну пятнадцать – значит, как несовершеннолетнему ему грозит до шести. Но есть смягчающие обстоятельства. Первое: его травили. Если мы это докажем – суд учтёт. Второе: он защищался. И здесь есть два варианта. Если докажем, что была угроза жизни – это полная самооборона, статья тридцать семь, оправдание. Если только угроза здоровью – тогда превышение пределов необходимой обороны, статья сто четырнадцать, максимум год. Мы будем бороться за первый вариант. Третье: явка с повинной. Ваш сын не скрывался, всё рассказал, сотрудничал со следствием. Четвёртое: положительная характеристика из школы, от соседей, из кружков. Всё это работает на него.

– А что с потерпевшим? Шаровым?

– Пока жив. В коме. Если выживет – сто одиннадцатая. Если умрёт... – Горелова сделала паузу. – Будем надеяться, что выживет. Но даже если сто одиннадцатая – мы будем бороться за переквалификацию.

– На что?

– На статью сто четырнадцатую. Причинение тяжкого вреда при превышении пределов необходимой обороны. Максимум – год. Для несовершеннолетнего – условно или принудительные меры воспитательного воздействия. Но я хочу большего.

– Чего?

– Статья тридцать семь. Необходимая оборона без превышения. Это оправдание. Полное. Без судимости. С правом на реабилитацию. У нас есть шанс. Не стопроцентный, но есть.

Игорь Петрович поднял глаза. В них была надежда – робкая, неуверенная, но надежда.

– Что мне сейчас делать?

– Первое. Позвоните бывшей жене. Пусть не давит на сына. Пусть не говорит ему «признайся, тебе скостят». Это худшее, что можно сделать. Признание – это приговор. Второе. Найдите мне всех свидетелей. Всех, кто знал о травле. Третье. Узнайте всё о Шарове – где он занимался, какие приводы, какие характеристики. Всё, что можно найти. Четвёртое. Завтра я иду в СИЗО к вашему сыну. Будет первая беседа. Я должна подготовить его к допросам.

– Я могу его увидеть?

– Пока нет. Свидание – только с разрешения следователя. Я попрошу. Но не обещаю.

Игорь Петрович кивнул. Он встал.

– Спасибо, Елена Михайловна.

– Не благодарите пока. Работаем.

Он вышел. Горелова села за стол и открыла ноутбук. В почте уже лежало письмо от Рукавишникова – официальное уведомление о возбуждении уголовного дела по части первой статьи 111 УК РФ. Она пробежала глазами по строчкам: «...Соболев А.И., находясь на территории школьного двора, действуя умышленно, с целью причинения тяжкого вреда здоровью, нанёс Шарову М.С. один удар камнем в голову...»

«С целью причинения тяжкого вреда здоровью», – мысленно повторила она. – Ну-ну. А то, что его втроём избивали, лежачего, – это мы, значит, пропустили».

Она открыла чистый файл и начала писать план защиты. Пункт первый: психолого-психиатрическая экспертиза подростка. Пункт второй: адвокатские запросы – в школу, в полицию, в травмпункт. Пункт третий: поиск свидетелей. Пункт четвёртый: Волин.

Она набрала знакомый номер.

– Борис Аркадьевич, добрый вечер. Это Горелова. Нужна ваша помощь. Новое дело. Подросток, пятнадцать лет, защищался от троих, ударил камнем по голове. Тяжкий вред.

В трубке помолчали.

– Ты когда-нибудь отдыхаешь? – спросил Волин.

– Нет. Вы же знаете.

– Знаю. Привози материалы. Посмотрю.

В камере изолятора было холодно. Не так, как на улице, но всё равно – из щелей под потолком тянуло сквозняком, и тонкое казённое одеяло не спасало. Алексей лежал на койке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. На потолке было пятно – бурое, похожее на очертания Австралии. Он смотрел на него уже третий час.

Сосед по камере – пожилой мужик с татуировками на пальцах – сидел на своей койке и молчал. За всё время он произнёс только одну фразу: «По малолетке – не ссы, отпустят». И замолчал снова.

Алексей думал о матери. О том, как она плакала. О том, как кричала. О том, что она сказала: «Я тебя вытащу». Он знал – она будет пытаться. Но он знал и другое: она не всесильна. У неё нет связей. Нет знакомых в полиции, в суде, в прокуратуре. Она обычная женщина, которая вырастила сына одна и теперь не знает, как его спасти.

Он думал об отце. Тот приедет. Он обещал. Но что он сможет сделать? Он инженер. Даже не юрист. Даже не начальник. Просто инженер из Мурманска.

И ещё он думал о Шарове. Лежит ли он до сих пор в коме? Пришёл ли в себя? Будет ли жить? Алексей не хотел его смерти. Не хотел никому зла. Он просто хотел, чтобы всё прекратилось. Чтобы его оставили в покое. Чтобы он мог ходить в школу, не боясь каждого угла. Чтобы он мог есть в столовой, не думая, что сейчас подойдёт Шаров и заберёт его еду. Чтобы он мог жить.

Теперь всё это было невозможно. Даже если его оправдают – всё равно. Та жизнь кончилась.

Дверь камеры лязгнула.

– Соболев. На выход. К адвокату.

Алексей встал. Сердце забилось чаще. Он не знал, кто к нему пришёл. Может быть, тот же «назначенец», что был вчера. А может – новый, которого нашёл отец.

Конвоир провёл его по коридору в комнату для свиданий. Алексей вошёл и увидел женщину. Невысокая, в строгом тёмно-синем костюме, с гладко зачёсанными русыми волосами. На вид – около сорока. Взгляд острый, оценивающий, но не враждебный.

– Здравствуй, Алексей. Меня зовут Горелова Елена Михайловна. Я твой новый адвокат. Садись.

Он сел.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

– Синяк болит?

– Немного.

– Хорошо. – Горелова открыла папку. – Слушай меня внимательно. У нас мало времени, поэтому я буду говорить быстро. Запоминай.

Она положила перед ним лист бумаги.

– Правило первое. «Я не помню». Если на допросе тебя спрашивают: «Сколько раз ты ударил?», «С какой силой?», «Куда целился?» – ты отвечаешь: «Я не помню». Это правда. Человек в состоянии стресса не помнит деталей. Ты не помнишь, сколько секунд прошло, с какой силой ты ударил, думал ли ты о последствиях. Ты помнишь только главное: ты лежал на земле, тебя били втроём, ты боялся за свою жизнь и схватил первое, что попалось под руку.

– Но я действительно не помню...

– Тем лучше. Значит, тебе не придётся врать. Правило второе. «Я защищался». Не «я ударил», не «я напал», не «я отомстил». Ты защищался. Ты лежал на земле. Тебя били ногами. Ты закрывал голову руками. Ты боялся, что тебя покалечат или убьют. Ты схватил камень и ударил – один раз, – чтобы остановить нападение. Это ключевая фраза. Ты её запомнил?

– Запомнил.

– Правило третье. Никаких «я виноват». Никаких «простите». Никаких «я не должен был этого делать». Ты не виноват. Ты защищал свою жизнь. Вину определяет суд. Если ты сам признаешь вину – я ничего не смогу сделать. Ты понимаешь?

– Понимаю.

– Теперь о том, что будет дальше. Завтра суд изберёт меру пресечения. Скорее всего, домашний арест – ты несовершеннолетний, ранее не судим, есть место жительства. Если домашний арест – будешь сидеть дома с браслетом. В школу пока не ходишь. Потом начнутся допросы. Я буду на каждом. Ты отвечаешь только на те вопросы, которые я разрешу. Если вопрос тебе непонятен – смотри на меня. Я либо кивну, либо скажу: «Мой подзащитный отказывается отвечать». Понял?

– Да.

– Ещё одно. – Горелова понизила голос. – В камере с тобой кто-то сидит?

– Да. Пожилой мужик.

– Он тебя о чём-нибудь спрашивал?

– Нет. Сказал только «по малолетке отпустят».

– Хорошо. Больше ни с кем не разговаривай. Ни с сокамерниками, ни с конвоирами, ни с дежурными. Всё, что ты скажешь, может быть использовано против тебя. Даже случайная фраза. Даже шутка. Молчи. Понял?

– Понял.

Горелова закрыла папку.

– И последнее. Твой отец приехал. Он ждёт в коридоре. Он хочет тебя увидеть. Я попрошу следователя о свидании. А пока – держись. Ты не один. У тебя есть защита.

Она встала. Алексей тоже поднялся.

– Спасибо, – сказал он тихо.

– Не за что пока. Это моя работа.

Она вышла. Конвоир увёл Алексея обратно в камеру. Он лёг на койку и снова уставился в пятно на потолке. Австралия. Новая Зеландия. Острова Фиджи.

В голове крутились три фразы. «Я не помню». «Я защищался». «Я не виноват».

Он повторял их снова и снова, как мантру.

Вечером Горелова сидела в своём кабинете и разбирала бумаги. На столе лежала тонкая папка – пока почти пустая. Завтра она начнёт её заполнять. Адвокатские запросы. Ходатайства. Жалобы. Показания свидетелей. Заключения экспертов.