Подъезд, которого нет

Нина Петровна сжала чашку обеими руками.

— Потому что некоторые вещи люди забывают не сами.

Марина почувствовала, как внутри снова поднимается раздражение.

— Пожалуйста, только не говорите загадками.

— А как мне говорить? Как тебе объяснить то, что я сама до конца не понимаю?

— Начните с того, что знаете.

Нина Петровна посмотрела на окно.

На стекле отражалась кухня, чайник, занавески, две женщины за столом. За их спинами была дверь в коридор.

Обычная дверь.

Марина заставила себя не оборачиваться.

— Ты ведь помнишь, что бабушка запрещала тебе считать ступени? — спросила Нина Петровна.

— Да.

— И что она не разрешала подходить к окну вечером?

— Да.

— Она говорила тебе, что в доме пять этажей?

Марина задумалась.

— Не помню.

— А я помню. Она говорила это каждый раз, когда ты приезжала. Особенно после того лета.

— Какого лета?

— Две тысячи седьмого.

Марина поставила чашку на стол.

— Что произошло летом две тысячи седьмого?

Нина Петровна долго молчала.

Потом поднялась, подошла к буфету и достала из нижнего ящика старую картонную коробку. Коробка была перевязана выцветшей бечёвкой. На крышке карандашом было написано: «Фотографии. Не выбрасывать».

Соседка поставила её на стол.

— Я не собиралась тебе это показывать, — сказала она. — Твоя бабушка просила, чтобы ты никогда не узнала.

— Но вы передумали.

— Нет. Я просто поняла, что теперь это уже не имеет значения.

Она развязала бечёвку.

В коробке лежали фотографии, открытки, несколько конвертов и маленькая записная книжка в клетку. Некоторые снимки были чёрно-белыми, другие — цветными, с белыми рамками и датами, написанными на обороте.

Нина Петровна перебирала их медленно, почти бережно.

Наконец вытащила фотографию и положила перед Мариной.

На снимке были три человека: Нина Петровна, Анна Павловна и маленькая девочка с длинными светлыми волосами.

Аня.

Она стояла между двумя женщинами, держась за руки обеих. На ней было светлое платье с маленьким воротником, а на запястье — красная нитка.

Марина наклонилась к фотографии.

— Когда это снято?

— В июне две тысячи седьмого.

— Где?

— В этом доме.

— В подъезде?

— Да.

Марина перевернула снимок.

На обороте было написано:

«Нина, Аня и Аня Павловна. Перед закрытием лестницы».

Марина нахмурилась.

— Кто такая Аня Павловна?

Нина Петровна закрыла глаза.

— Прочитай ещё раз.

Марина снова посмотрела на надпись.

«Нина, Аня и Анна Павловна».

Она поняла, что прочитала неправильно.

Но почему-то от этого стало ещё хуже.

— Вы сказали, что фотография сделана в подъезде. Почему на обороте написано «перед закрытием лестницы»?

Нина Петровна открыла глаза.

— Потому что до две тысячи седьмого года в этом доме была ещё одна лестница.

— Как это — ещё одна?

— Не такая, как обычная. Она начиналась между четвёртым и пятым этажами. Там была дверь. За ней — площадка, потом ещё один пролёт.

Марина вспомнила бетонную лестницу за дверью в квартире бабушки.

— Она вела на шестой этаж?

— Да.

— Но дом пятиэтажный.

— Дом пятиэтажный, — согласилась Нина Петровна. — Поэтому её и закрыли.

— Это невозможно.

— Я тоже так думала.

Нина Петровна взяла фотографию из рук Марины и показала на задний план.

За спинами трёх человек действительно виднелась дверь. Узкая, металлическая, с облупившейся краской. Над ней висела табличка.

Цифра шесть.

Марина смотрела на снимок, пока не заболели глаза.

— Почему лестницу закрыли?

Нина Петровна положила фотографию на стол.

— Потому что однажды там пропал человек.

— Кто?

Соседка посмотрела на неё.

— Девочка по имени Аня.

Марина почувствовала, как чашка в её руках дрогнула.

— Но она же на фотографии.

— Да.

— Значит, фотография сделана до того, как она пропала?

— Нет, Марина. Фотография сделана через три дня после того, как её объявили пропавшей.

В кухне стало очень тихо.

За стеной негромко работал телевизор. На улице проехала машина, и её звук постепенно растворился в отдалении.

Марина положила чашку на стол.

— Это какая-то шутка?

— Нет.

— Вы хотите сказать, что фотография сделана после её исчезновения, но она на ней стоит рядом с вами?

— Именно.

Марина встала.

Стул отодвинулся с неприятным скрежетом.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Потому что ты должна понять одну вещь. Аня не исчезла из дома. Она исчезла из памяти людей.

Марина смотрела на Нину Петровну, пытаясь уловить хоть какую-то улыбку, намёк на розыгрыш, признаки того, что пожилая женщина сама верит в собственную историю лишь наполовину.

Но Нина Петровна не улыбалась.

— Когда это началось? — спросила Марина.

— Не знаю.

— Вы же сказали, что она пропала в две тысячи седьмом.

— Я сказала, что её объявили пропавшей. Это не одно и то же.

— Объясните.

Нина Петровна взяла фотографию и убрала её обратно в коробку.

— Сначала её перестали видеть соседи. Потом перестали узнавать на фотографиях. Потом люди начали забывать, что вообще была такая девочка. Даже те, кто разговаривал с ней каждый день.

— А вы?

— Я помню.

— Почему?

Соседка долго смотрела на свои руки.

— Потому что я была последней, кто видел её живой.

Марина почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Где?

Нина Петровна не ответила сразу.

Вместо этого она достала из коробки маленькую записную книжку и положила перед Мариной.

— Вот что осталось от того лета. Всё, что я смогла сохранить.

Марина открыла книжку.

Первые страницы были заполнены обычными записями: списки покупок, телефоны соседей, даты оплаты коммунальных услуг. Почерк был мелким, наклонным, местами почти нечитаемым.

На одной из страниц стояла дата:

17 июня 2007 года.

Под ней было написано:

«Анна Павловна опять просила не открывать дверь на шестой этаж. Говорит, что девочка вернулась. Я сказала, что никакой девочки нет. Она посмотрела на меня так, будто я её ударила».

Следующая запись была сделана через два дня.

«Сегодня Марина играла на лестнице с пустотой. Я спросила, с кем она разговаривает. Она ответила: с Аней. Сказала, что Аня живёт этажом выше. Я объяснила, что выше только крыша. Марина рассердилась и сказала, что я ничего не понимаю».

Марина медленно перелистнула страницу.

«Анна Павловна плакала на кухне. Сказала, что девочка снова считает ступени. Я спросила, какая девочка. Она не ответила. Потом велела мне никогда не подниматься выше пятого этажа, даже если дверь будет открыта».

На следующей странице чернила расплылись, будто бумага намокла.

Марина разобрала только несколько слов:

«…слышала детский голос…»

«…не открывать…»

«…не отвечать, если зовёт по имени…»

Она перевернула страницу.

Запись от 24 июня 2007 года состояла всего из одной строки.

«Сегодня я увидела Аню. Она стояла на шестом этаже и держала за руку Марину».

Марина перечитала её.

Потом ещё раз.

— Я не могла там быть, — сказала она.

— Почему?

— Потому что я не помню.

Нина Петровна смотрела на неё с такой усталостью, что Марине захотелось отвернуться.

— Именно поэтому я и не хотела, чтобы ты приходила.

— Вы не можете просто сказать, что я была там, и ожидать, что я поверю.

— Я ничего от тебя не ожидаю.

— Тогда зачем всё это?

Нина Петровна забрала книжку и закрыла коробку.

— Потому что вчера ты снова увидела её. А это значит, что то, что случилось тогда, не закончилось.

Марина посмотрела на сумку, стоявшую возле стула. Внутри лежал конверт с фотографией, которую она собиралась показать Нине Петровне.

Она медленно достала его.

— Я принесла ещё одну фотографию.

Соседка побледнела.

— Я же просила не брать её.

— Я хочу, чтобы вы посмотрели.

— Убери.

— Посмотрите!

Марина вытащила снимок и положила на стол.

На нём были две девочки у дачного забора. Марина и Аня. За их спинами стоял дом на Лесной, а в окне пятого этажа виднелась маленькая фигура.

Нина Петровна не прикоснулась к фотографии.

Она смотрела на неё, не моргая.

— Где ты это взяла? — спросила она.

— В старом альбоме.

— Кто тебе отдал альбом?

— Он был у меня дома.

— Нет, — тихо сказала Нина Петровна. — Этого не может быть.

Она поднялась из-за стола и отошла к окну.

— Что не может быть?

— Эта фотография не должна была сохраниться.

— Почему?

Нина Петровна обернулась.

— Потому что на ней не должно быть двух девочек.

Марина почувствовала, что не может вдохнуть полной грудью.

— Что вы имеете в виду?

Соседка подошла к столу, наклонилась над снимком и указала на Марину.

— Ты видишь себя?

— Конечно.

— А Аню?

— Да.

— А теперь посмотри на её руку.

Марина опустила глаза.

Красная нитка.

Два узла.

Один свободный конец.

— Что с ней?

— В тот день, когда сделали эту фотографию, Аня уже была мертва.

Марина резко подняла голову.

— Вы только что сказали, что она пропала.

— Я сказала, что её объявили пропавшей. Я не говорила, что она была жива.

Марина отодвинулась от стола.

— Нет.

— Марина…

— Нет. Вы не можете этого знать. Вы не можете знать, что человек мёртв, если его никто не видел.

Нина Петровна молчала.

Марина посмотрела на фотографию ещё раз. Две девочки стояли рядом, держась за руки. У обеих были одинаковые нитки на запястьях. На лице Марины была улыбка, которую она почти не узнавала. У Ани — спокойное выражение, словно фотографирование было для неё привычным делом.

— Кто сделал снимок? — спросила Марина.

— Твоя бабушка.

— Когда?

— Через три дня после исчезновения Ани.

— Вы это уже сказали.

— Потому что я хочу, чтобы ты поняла. Твоя бабушка сделала эту фотографию после того, как девочку признали пропавшей. Она принесла мне снимок и сказала, что теперь у неё есть доказательство.

— Доказательство чего?

Нина Петровна посмотрела на окно.

— Что Аня всё ещё возвращается.

Марина почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

— Куда?

— В дом.

— Зачем?

Нина Петровна покачала головой.

— Этого я не знаю.

Марина снова посмотрела на снимок.

Теперь ей казалось, что улыбка Ани стала другой. Не шире и не страшнее — просто направленной не на камеру, а куда-то мимо неё. Как будто девочка смотрела на человека, стоявшего за фотографом.

На того, кто не должен был попасть в кадр.

— А что произошло со мной? — спросила Марина.

Нина Петровна не ответила.

— Что произошло со мной в тот день?

Соседка села напротив неё и положила руки на стол.

— Тебя нашли утром на лестнице между четвёртым и пятым этажами. Ты была босая, в мокрой одежде, хотя дождя в ту ночь не было. Ты не могла объяснить, где находилась. Не узнавала бабушку. Не помнила маму.

Марина смотрела на неё, не в силах пошевелиться.

— Сколько это продолжалось?

— Почти сутки.

— А потом?

— Потом ты уснула. А когда проснулась, всё помнила. Только Аню — нет.

— И никто не обратился в полицию?

— Обращались. Искали девочку. Проверяли подвал, чердак, окрестности. Но никто не мог толком объяснить, кого именно ищут. В документах не было её фамилии. Не было адреса, по которому она жила. Не было даже записи о том, что она ходила в детский сад или школу.

— Но вы же её знали!

— Я знала её, — сказала Нина Петровна. — И твоя бабушка знала. И ты знала. Но каждый раз, когда мы пытались рассказать о ней кому-то ещё, люди забывали, о чём мы говорили. Иногда через несколько минут. Иногда на следующий день.

Марина сжала край стола.

— Это невозможно.

— Я знаю.

— Нет, вы не знаете. Вы говорите так, будто это объяснение.

— Это не объяснение, Марина. Это то, что происходило.

Соседка поднялась и подошла к буфету. Она достала из ящика небольшой металлический ключ на потемневшем кольце и положила его перед Мариной.

— Что это?

— Ключ от двери на шестой этаж.

Марина не прикоснулась к нему.

— Она всё ещё существует?

— Не знаю.

— Как это — не знаете?

— Последний раз я видела эту дверь много лет назад. После того, что случилось, её заварили. Потом сделали ремонт, заменили перила, перекрасили стены. А когда я попыталась найти её снова, на этом месте была обычная стена.

Марина посмотрела на ключ.

Он был длинным, плоским, с узким бородком. Таким же, каким она вчера открыла дверь в квартире бабушки.

— Откуда он у вас?

— Твоя бабушка оставила его мне.

— Зачем?

Нина Петровна помолчала.

— Сказала, что однажды ты придёшь и спросишь про Аню.

Марина медленно подняла взгляд.

— Когда она это сказала?

— В две тысячи седьмом.

За окном проехал автобус. В кухне на мгновение дрогнул свет.

Марина посмотрела на часы.

12:43.

Она просидела здесь почти час, хотя ей казалось, что прошло не больше двадцати минут.

— Я хочу увидеть эту дверь, — сказала она.

Нина Петровна побледнела ещё сильнее.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что там теперь.

— Вы только что отдали мне ключ.

— Я не говорила, что тебе нужно туда идти.

— Тогда зачем вы его дали?

Нина Петровна посмотрела на Марину долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что если ты сама не найдёшь дверь, она найдёт тебя.

Марина хотела ответить, но в этот момент в коридоре раздался звонок.

Обе женщины замолчали.

Звонок повторился.

Нина Петровна медленно повернула голову к двери.

— Ты кого-нибудь ждёшь? — спросила Марина.

— Нет.

Третий звонок.

Потом голос из-за двери:

— Нина Петровна, откройте. Это я.

Марина узнала голос.

Он принадлежал её матери.

Нина Петровна закрыла глаза.

— Чёрт, — тихо сказала она. — Она всё-таки приехала.

Марина поднялась.

— Вы знаете, что происходит?

— Знаю, что тебе нельзя сейчас выходить.

— Но это моя мать.

— Я знаю.

— Тогда почему…

— Потому что, Марина, — перебила Нина Петровна, — если она пришла за фотографией, значит, она наконец вспомнила.

За дверью снова постучали.

На этот раз не три раза.

Шесть.

И из коридора донёсся детский голос:

— Аня, ты дома?

Марина застыла.

Нина Петровна резко схватила её за запястье.

— Не отвечай.

Голос повторился, уже ближе:

— Аня?

Марина посмотрела на входную дверь.

Под ней медленно появилась тонкая полоска света.

Хотя в подъезде не горела ни одна лампочка.

А потом из-за двери раздался голос её матери — тихий, испуганный, совсем не похожий на тот, которым она разговаривала по телефону:

— Марина, не открывай. Что бы ты ни услышала, не открывай.

Марина не двигалась.

И тогда кто-то снаружи произнёс её собственным детским голосом:

— Мам, я здесь.

Голос был тихим и немного капризным. Таким голосом дети зовут родителей из соседней комнаты, когда не могут найти любимую игрушку или хотят показать рисунок, который ещё не закончили.

Марина узнала его сразу.

Не потому, что помнила, как звучала в восемь лет. Она не помнила. Но голос был её. В нём слышалась та особенная интонация, с которой она сама иногда произносила слово «мам», когда хотела добиться своего и заранее знала, что ей откажут.

За дверью стояла маленькая Марина.

Взрослая Марина не могла этого доказать. Она не видела девочку, не слышала её дыхания, не знала, действительно ли голос доносился из подъезда или возникал у неё в голове. Но тело уже отреагировало раньше рассудка: пальцы похолодели, живот стянуло, а сердце начало биться так сильно, словно она бежала по лестнице.

Нина Петровна держала её за запястье.

— Не отвечай, — повторила она.

Марина попыталась высвободить руку.

— Это моя мать.

— Я слышу.

— Она за дверью.

— Я слышу, Марина.

— Тогда почему мы не открываем?

Нина Петровна посмотрела на неё так, словно Марина спросила, почему нельзя сунуть руку в кипяток.

— Потому что твоя мать сама велела тебе не открывать.

Из коридора донёсся скрип.

Будто кто-то медленно провёл подошвой по полу.

— Мамочка? — позвал детский голос.

Марина вздрогнула.

Нина Петровна сильнее сжала её руку.

— Посмотри на меня.

Марина неохотно повернулась.

— Слушай внимательно. Что бы ни происходило, сейчас ты должна остаться здесь. Поняла?

— Нет.

— Марина…

— Я не буду сидеть в вашей кухне, пока кто-то изображает моё детство за дверью.

— А если никто ничего не изображает?

Вопрос повис между ними.

Нина Петровна, кажется, сама испугалась собственных слов. Она отпустила руку Марины, отошла к столу и зачем-то принялась выравнивать стопку газет. Делала это тщательно, придвигая каждый край к другому, хотя газеты и без того лежали ровно.

Марина смотрела на неё.

— Вы ведь уже слышали этот голос.

— Да.

— Когда?

— В тот раз.

— В две тысячи седьмом?

Нина Петровна кивнула.

— Это была я?

— Не знаю.

— Вы же сказали, что видели меня на лестнице.

— Я видела тебя. А вот кто звал из-за двери — не знаю.

За входной дверью снова постучали.

На этот раз раздался один короткий удар.

— Нина Петровна, — произнесла мать Марины. — Откройте, пожалуйста.

Голос звучал совершенно обычно. Усталый, раздражённый, с той самой ноткой нетерпения, которую Марина знала с детства.

— Я приехала за дочерью.

Нина Петровна прикрыла глаза.

— Не надо, — прошептала она.

Марина нахмурилась.

— Что?

— Она не должна была приезжать.

— Почему?

— Потому что теперь их двое.

Марина не успела переспросить.

За дверью раздался шорох, затем глухой удар, словно кто-то опёрся на неё всем телом.

— Мам? — снова позвал детский голос.

На этот раз он прозвучал совсем рядом.

Не с лестничной клетки.

Изнутри квартиры.

Марина резко обернулась к коридору.

Дверь кухни была открыта. За ней виднелась прихожая, шкаф с зеркалом и входная дверь. Ничего необычного.

Но зеркало отражало не прихожую.

В нём была лестничная площадка.

Серая стена, деревянные перила, тусклая лампочка. Внизу виднелся пролёт, уходящий в темноту. На площадке стояла девочка в светлом платье.

Она держала за руку женщину.

Марина не сразу поняла, что женщина — её мать.

Та выглядела моложе, чем сейчас. Волосы были собраны в высокий хвост, на плечах лежала светлая куртка, которую Марина помнила по старым семейным фотографиям. Мать стояла спиной к зеркалу и смотрела вниз, туда, где заканчивалась лестница.

Девочка повернула голову.

Посмотрела прямо на Марину.

А потом подняла свободную руку и приложила палец к губам.

Тихо.

Марина отступила.

Зеркало снова отражало прихожую.

Шкаф. Куртка. Входная дверь.

— Ты видела? — спросила Нина Петровна.

Марина не ответила.

— Марина?

— Да.

Нина Петровна опустилась на стул.

Впервые с момента их встречи она выглядела не старой и усталой, а по-настоящему растерянной. Она смотрела на дверь кухни, будто ожидала, что там снова появится лестница.

— Раньше такого не было, — сказала она.

Марина заставила себя вдохнуть.

— Что именно?

— Зеркала не показывали то, чего нет.

— А что показывали?

Нина Петровна подняла на неё глаза.

— Тех, кого забыли.

Снаружи послышались быстрые шаги. Затем мать заговорила снова:

— Марина, я знаю, что ты там. Нина Петровна, я знаю, что вы её не отпустите. Но вы не можете удерживать её вечно.

— Я её не удерживаю, — тихо сказала Нина Петровна.

— Тогда откройте дверь!

В голосе матери появилась злость.

Марина шагнула к прихожей.

— Я сама с ней поговорю.

Нина Петровна не стала хватать её за руку. Только сказала:

— Если откроешь, не смотри ей в глаза.

Марина остановилась.

— Кому?

Соседка не ответила.

Марина посмотрела на входную дверь. Под ней по-прежнему виднелась тонкая полоска света. Она не понимала, откуда он исходил: в подъезде было темно, а лампочка над лестницей давно перегорела.

— Нина Петровна, кто там?

— Я не знаю.

— Вы знаете больше, чем говорите.

— Да.

— Тогда скажите.

Соседка медленно поднялась.

— Я скажу. Но не сейчас. Сначала нужно, чтобы они ушли.

— Они?

— Твоя мать и… та, что пришла вместе с ней.

Марина почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Вы сказали, что не знаете, кто там.

— Я не знаю, кто именно стоит за дверью. Но я знаю, что твоя мать никогда не приехала бы сюда одна, если бы решила рассказать тебе правду.

За дверью стало тихо.

Мать больше не звала.

Не стучала.

Не требовала открыть.

Марина подошла к глазку.

Нина Петровна тихо выругалась.

— Не надо.

Но Марина уже наклонилась.

Глазок был мутным, с царапиной в нижней части. Обычно через него можно было различить лицо человека, стоявшего у двери, и кусок лестничной площадки.

Сейчас она увидела длинный коридор.

Он уходил далеко вниз, хотя за входной дверью квартиры Нины Петровны находилась обычная лестничная клетка. На стенах висели старые фотографии в деревянных рамках. Между ними стояли тумбочки, а под потолком горели лампочки, которых в их подъезде никогда не было.

В самом конце коридора стояла её мать.

Рядом с ней — девочка.

Обе смотрели прямо на Марину.

Мать медленно подняла руку и указала куда-то за спину дочери.

Марина обернулась.

За её спиной, в глубине квартиры, кто-то тихо засмеялся.

Она отпрянула от двери.

— Что там? — спросила Нина Петровна.

Марина не смогла ответить.

Из прихожей донёсся звук шагов.

Медленных, босых.

Они приближались к кухне.