Ненавижу тебя, Измайлова

Анастасия Вежина

Ненавижу тебя, Измайлова

Глава 1

Алина

Наш дом всегда пах правильно.

Дорогим воском для паркета, сухим розмарином, тяжелым льняным текстилем и тем едва уловимым, чистым теплом, которое бывает только в квартирах с хорошей вентиляцией и высокими потолками. Этот запах мы выстраивали пять лет, как выстраивают надежный финансовый отчет: методично, исключая случайные примеси, проверяя каждую статью расходов и каждую деталь интерьера.

В прихожей мягко щелкнул электронный замок. Тяжелая дверь приоткрылась, впустив сырой сквозняк московского осеннего вечера и звук шагов.

Стас вошел в квартиру ровно в восемь двадцать.

— Аля? — его голос прозвучал с той привычной, уверенной хрипотцой, от которой внутри у меня до сих пор что-то послушно оттаивало. — Ты дома?

— На кухне, — отозвалась я, не оборачиваясь от плиты.

Я дожаривала стейки из мраморной говядины — три минуты с каждой стороны на рифленом чугуне, ровно до медиума, как он любил. На кухонном острове из серого кварца уже стояли два тяжелых бокала из тонкого стекла и бутылка сухого тосканского вина, открытая двадцать минут назад, чтобы дать ему подышать. Белая льняная салфетка лежала строго параллельно краю столешницы.

Порядок успокаивал меня. В «ФинСфере» мой рабочий день состоял из чужих контрольных дефектов, нестыковок в первичных документах и бесконечных журналов проводок. Дома мне требовалась идеальная сходимость баланса.

Стас подошел сзади, положил ладони мне на плечи и наклонился. Его губы коснулись моей шеи — чуть ниже мочки уха, где кожа всегда была особенно чувствительной к холоду.

— Пахнет потрясающе, — выдохнул он. — Ты волшебница. Я сегодня за весь день успел перехватить только чашку американо между совещаниями.

Его пальцы были теплыми, чуть сухими. Привычный жест, привычная ласка. Я повернулась в кольце его рук, собираясь улыбнуться, и уткнулась носом в лацкан его темно-синего пиджака.

Там был его парфюм — терпкий ветивер и сухой табак. Дорогой, статусный, купленный мной в дьюти-фри в нашу последнюю поездку в Рим.

И что-то еще.

Сладковатая, пудровая нота. Белый мускус и миндаль. Женский шлейф — тонкий, въедливый, не имеющий никакого отношения к моим легким цитрусовым духам.

В горле на секунду пересохло.

— Тяжелый день? — спросила я, заставляя себя не отстраняться слишком резко.

— Адский, — Стас легко отпустил меня, снял пиджак и бросил его на спинку барного стула. — В салоне на Ленинградке комиссия по пожарной безопасности, поставщики крутят носом из-за логистических плеч, а в холдинге ждут от меня презентации до конца недели.

Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, стянул шелковый галстук и бросил его рядом с пиджаком. Все было естественно. Мужчина вернулся с работы, где руководит сотней людей и многомиллионными оборотами. В автосалонах премиум-класса всегда крутятся клиентки, пахнущие нишевой парфюмерией, администраторы, менеджеры по кредитованию. Случайное касание в переговорной, воздух в лифте, узкий проход у ресепшена.

«Ты аудитор, Измайлова, — мысленно осадила я себя. — Не строй гипотезу на одном косвенном признаке. Это непрофессионально».

— Садись, — я переложила мясо на деревянную доску, давая ему отдохнуть под фольгой. — Вино открыто.

Стас обошел остров, сел на высокий стул и потянулся к бокалу. Он выглядел великолепно — в тридцать пять лет он сохранил подтянутую фигуру бывшего пловца, а легкая седина на висках только добавляла его лицу той лощеной, породистой уверенности, которая так безотказно действовала на инвесторов и партнеров. Мы поженились, когда ему было тридцать, мне — двадцать семь. За пять лет мы ни разу не устроили безобразной сцены с криками. Мы были взрослой, успешной, красивой парой. Фасад нашего брака не имел ни единой трещины.

— У меня новость, Аль, — сказал он, сделав глоток и глядя на меня поверх рубинового стекла. — В пятницу улетаю.

Я замерла с разделочным ножом в руке.

— В пятницу? Ты говорил, поездка планируется ближе к концу месяца.

— Сдвинули графики с той стороны, — он пожал плечами, разрезая поданный кусок мяса. Движения его ножа были точными, выверенными. — Шанхай, потом Гуанчжоу, потом две пересадки по дилерским заводам. Нам кровь из носу нужно зафиксировать эксклюзивные квоты на прямые поставки до того, как холдинг утвердит инвестиционный бюджет на следующий год. Поездка длинная. Пять недель, не меньше.

— Пять недель, — повторила я.

Срок упал между нами тяжелой чугунной гирей. Больше месяца. Мы никогда не расставались дольше, чем на десять дней.

— Я знаю, милая, — Стас мягко накрыл мою свободную ладонь своей рукой. — Это долго. Я сам не в восторге. Но ты же знаешь, что сейчас стоит на кону. Если мы закроем этот контракт и холдинг согласует расширение, «Престиж-Авто» выйдет на совершенно другой уровень. Второй дилерский центр на Новой Риге, сервисный хаб, новый пул бюджетов. Моя позиция зацементируется намертво.

— Кто принимает окончательное решение по бюджету? — спросила я, возвращаясь в привычное русло рабочих координат. Мне было проще говорить о структуре сделки, чем о пустой квартире, в которой мне предстояло ночевать тридцать пять дней подряд.

— Инвестиционный комитет группы, — Стас усмехнулся, но в этой усмешке впервые мелькнуло напряжение. Он убрал руку с моей ладони и потянулся за вилкой. — Там сейчас перестановки. Все замыкается на управляющего партнера. Дмитрий Сабуров, слышала о таком?

Нож в моей руке едва заметно дрогнул, чиркнув лезвием по деревянной доске.

Сабуров.

Фамилия полоснула по памяти внезапным, острым холодом, словно кто-то распахнул форточку прямо в промозглую пыль старого школьного спортзала. Провинциальный городок за триста километров от Москвы. Десятый класс. Тихий, угрюмый парень с вечно сбитыми костяшками пальцев, дешевой серой курткой и цепким, волчьим взглядом исподлобья.

Семнадцать лет прошло. Целая жизнь.

— Нет, — ровным голосом ответила я, раскладывая на тарелке запеченные черри. — В консалтинге с ним не пересекалась. Резкий?

— С ним тяжело, — поморщился Стас, и на его лбу залегла глубокая складка. — Абсолютно негибкий мужик. Из тех, кто не верит презентациям, требует первичку до копейки и проверяет каждый чих через контрольные службы. Смотрит так, будто ты уже украл у него половину холдинга, просто он еще не нашел платежку. Все под ним ходят по струнке. Если Сабуров срежет бюджет расширения, совет директоров даже слушать меня не станет. Поэтому мне нужен железный контракт в Азии. Такой, к которому он со своими внутренними контролями не сможет придраться.

«Дмитрий Сабуров».

В Москве тысячи людей с такой фамилией. Мальчик из бедной семьи, чья мать работала медсестрой на полторы ставки, не мог оказаться ключевым совладельцем и управляющим партнером крупнейшей автомобильной группы «Север-Авто». Это было статистически невероятно. Совпадение, не более. Обычное созвучие, выдернувшее из памяти старый мусор, которому давно пора сгнить.

Я сделала глоток вина, чувствуя, как терпкая танинная сухость вяжет язык.

— Ты справишься, — сказала я. — Ты умеешь убеждать людей.

— Спасибо, родная, — Стас улыбнулся своей фирменной, открытой улыбкой, от которой вокруг глаз разбегались обаятельные лучики. — Мне важно знать, что ты в меня веришь. Без твоего спокойствия я бы давно сорвался.

В этот момент его телефон, лежавший на кварцевой столешнице возле салфетницы, коротко вздрогнул.

Экран вспыхнул.

Я сидела под углом и не успела разобрать текст, но белое поле всплывшего пуш-уведомления резануло по глазам в приглушенном свете кухни.

Стас среагировал мгновенно.

Не суетливо, не испуганно — в его движениях не было паники. Он просто плавно, почти медитативно протянул руку, подцепил гладкий корпус пальцами и перевернул смартфон экраном вниз на холодный камень.

Щелчок стекла о кварц прозвучал сухо, как выстрел в пустой комнате.

Он даже не сбился с мысли.

— В общем, график жесткий, — продолжил он, отправляя в рот кусочек мяса. — До четверга нужно закрыть хвосты по текущим отчетам, а в пятницу в одиннадцать утра у меня борт из Шереметьево. Вещи соберу сам в четверг вечером, тебя дергать не буду, ты и так в своей «ФинСфере» горишь.

Он жевал. Смотрел на меня открыто, спокойно, с мягкой супружеской нежностью.

А у меня внутри, натянулась тонкая ледяная струна.

Он никогда не переворачивал телефон. Все пять лет брака его аппарат валялся где попало — на прикроватной тумбочке, на диване, на консоли в прихожей. Он мог оставить его на кухне и уйти в душ на сорок минут. Мы знали пин-коды друг друга не потому, что проверяли переписки, а потому что это было удобно: переключить трек в машине, ответить курьеру, скинуть рецепт. Нам нечего было прятать.

Теперь черный прямоугольник лежал глухой матовой крышкой вверх.

«Спроси, — шепнул внутренний голос. — Просто спроси прямо сейчас: кто пишет в девять вечера, Стас?»

Слова уже подошли к губам. Я почувствовала их вкус — железный, тяжелый.

Но если я спрошу, вечер рассыплется.

Исчезнет идеальный стейк, дорогое вино, мягкий свет над островом и пять лет предсказуемой, выстроенной до миллиметра гармонии. Начнется неловкость. Начнется выяснение отношений из-за перевернутого экрана и запаха в лифте. Он назовет меня мнительной. Улыбнется, поцелует в висок, скажет, что это рабочий чат логистов, где китайцы не спят из-за разницы во времени. И я останусь дурой, которая испортила мужу ужин перед тяжелейшей командировкой.

Я не хотела быть мнительной дурой. Я была Алиной Измайловой — ведущим консультантом департамента управленческого контроля, женщиной с холодной головой и железным самообладанием.

— Хорошо, — спокойно сказала я, беря нож и вилку. — Рубашки из химчистки я забрала сегодня утром. Они в гардеробной, в чехлах.

Стас благодарно кивнул, потянулся через стол и сжал мои пальцы:

— Что бы я без тебя делал.

Мы доужинали в спокойной, уютной беседе. Обсудили осеннюю слякоть, повышение тарифов на парковку, здоровье его матери в Твери и проект регламента, над которым я сидела последнюю неделю. Все было как всегда. Идеально. Безупречно.

Около одиннадцати Стас ушел в ванную. За закрытой дверью зашумела вода, загремели стеклянные баночки на полке.

Я осталась на кухне одна.

Посудомоечная машина тихо урчала, выполняя короткий цикл мойки. Я вытерла насухо серый кварц столешницы, сполоснула бокалы, убрала остатки розмарина в холодильник. Кухня снова выглядела стерильной, как операционная или страница каталога элитной недвижимости. Ни одной лишней детали. Ни единой пылинки.

Мой телефон, лежавший на барной стойке, коротко завибрировал.

Один раз. Затем второй.

Я подошла, вытирая руки полотенцем, и нажала на боковую клавишу.

На черном экране висело уведомление из мессенджера.

Светлана Макарова.

Моя школьная подруга. Мы учились в одном классе, потом вместе уехали поступать в Москву, но жизнь развела: она ушла в дизайн интерьеров, вышла замуж за ресторатора, вращалась в богемных кругах и писала мне раз в два месяца — обычно чтобы позвать на выставку или спросить контакт проверенного налогового юриста.

Время на часах показывало 23:14.

Света никогда не писала ночью.

Я разблокировала экран.

В чате висело три коротких сообщения, отправленных с интервалом в несколько секунд:

«Аля, ты спишь?»

«Мне нужно тебе кое-что показать. Это очень важно».

«Только обещай, что посмотришь одна. Не при Стасе».

Следом крутился серый кружок загрузки видеофайла. Двенадцать мегабайт.

В ванной смолкла вода. Щелкнула ручка двери, и в коридор вывалился клуб влажного пара, пахнущего можжевеловым гелем для душа.

— Аль, ты полотенце свежее не вешала? — крикнул Стас из глубины коридора.

Я стояла посреди кухни, глядя на экран, где полоска загрузки медленно заполнялась синим. Пальцы, сжимавшие телефон, стали абсолютно ледяными. Холод медленно, толчками пополз вверх по шее, затягивая затылок тугим, мерзлым обручем.

— На средней полке, Стас, — ответила я.

Мой голос прозвучал удивительно ровно. Без единой дрогнувшей ноты.

Загрузка завершилась. На экране застыл первый темный кадр — смазанный свет неоновых ламп, угол барной стойки и размытые силуэты.

Я не нажала кнопку воспроизведения. Я медленно заблокировала экран, опустила телефон в карман домашних брюк и шагнула в темный коридор навстречу мужу.

Глава 2

Алина

Стас ушел в семь сорок пять утра.

Он встал по первому звонку будильника, привычно поцеловал меня в висок, пока я делала вид, что еще дремлю, лицом к стене, и тихо прошел в гардеробную. Я слышала каждый знакомый до миллиметра звук: сухое шуршание расстегиваемой молнии чехла, щелчки деревянных плечиков о металлическую штангу, глухой металлический стук пряжки ремня. На кухне зашипела и заурчала автоматическая кофемашина. Запахло свежемолотой арабикой и поджаренным хлебом.

Он позавтракал в одиночестве, сполоснул за собой чашку — Стас терпеть не мог грязной посуды в раковине — и заглянул в спальню уже в пальто.

— Аль, я побежал. На Новой Риге пробка на развязке, надо успеть до девяти. Ты сегодня во сколько освободишься?

Я заставила себя повернуться, приподняться на локте и посмотреть на него сквозь утренний рассеянный полумрак. Он стоял в дверном проеме: гладко выбритый, свежий, пахнущий дорогим одеколоном и утренним холодным воздухом. Красивый. Мой законный муж.

— Как обычно, — мой голос прозвучал хрипловато от долгого молчания, но вполне естественно для только что проснувшегося человека. — Около семи.

— Отлично. Поужинаем вместе. Закажу что-нибудь легкое, если не захочешь готовить.

Он послал мне короткую, теплую улыбку одними губами, коснулся двумя пальцами полей воображаемой шляпы — старая шутка, оставшаяся с первых месяцев нашего знакомства, — и закрыл дверь.

Щелкнул замок. Стих гул лифта в шахте за стеной.

В квартире наступила звенящая, абсолютная пустота.

Я села на постели. Простыни под пальцами казались ледяными, хотя термостат в спальне держал стандартные двадцать два градуса. Телефон лежал на тумбочке — черным экраном вверх. Ночью я положила его туда в темноте, не глядя, пока Стас укладывался рядом и обнимал меня за талию, прижимаясь теплым плечом к моим лопаткам. Я пролежала без сна шесть часов, глядя, как серый прямоугольник окна медленно светлеет, превращаясь из черного в мутно-белый.

Я взяла трубку.

Пальцы были жесткими, негнущимися, словно я только что пришла с тридцатиградусного мороза. Сняла блокировку по отпечатку.

Мессенджер открылся сразу. Диалог со Светланой. Три вчерашних сообщения и серый кружок скачанного двенадцатимегабайтного файла.

«Только обещай, что посмотришь одна».

Я поднялась, накинула тяжелый шерстяной кардиган, туго стянула пояс на талии и прошла на кухню. Села на тот самый барный стул, где еще вчера вечером сидел Стас, аккуратно положила телефон перед собой на гладкий кварц острова и нажала кнопку воспроизведения.

Картинка дернулась.

Звука почти не было — только глухой, утробный гул клубных басов, смазанный микрофоном смартфона, и звон стеклянной посуды. Запись велась исподтишка, судя по ракурсу — от углового столика или из-за декоративной перегородки. Камера покачивалась, ловя резкость.

Полутемный зал. Неоновая фиолетовая подсветка по периметру барной стойки. Матовые стеклянные панели, зеркала, отражающие мерцание свечей в тяжелых граненых стаканах.

В центре кадра сидел мужчина.

Спиной и вполоборота к снимавшему. Темно-серый приталенный пиджак, белая рубашка с расстегнутым воротом. На левом запястье блеснул массивный стальной браслет хронографа с синим циферблатом — швейцарская механика, которую я подарила ему на тридцатитрехлетие, лично выбрав гравировку на задней крышке.

Он повернул голову к своей спутнице.

Свет неоновой ленты упал прямо на его профиль. Четкая линия челюсти, прямая переносица, ямочка на подбородке, когда он улыбался. Стас. Ошибиться было невозможно. Никакой двойник, никакой похожий незнакомец. Мой муж.

Рядом с ним на высоком кожаном диване сидела женщина.

Молодая, тонкая, с гладкими темными волосами, рассыпанными по плечам, в изумрудно-зеленом шелковом топе на тонких бретелях. Она что-то говорила ему, смеясь, запрокидывая голову, держа в пальцах бокал на длинной ножке.

Стас смотрел на нее.

Не так, как смотрят на коллег по работе. Не так, как смотрят на клиенток или знакомых. Он смотрел на нее с той тягучей, ленивой, абсолютно уверенной хозяйской нежностью, с которой когда-то в первый год брака смотрел на меня через столик в веронской траттории.

Потом его рука поднялась.

Он не просто коснулся ее. Его пальцы легли ей на затылок, медленно зарылись в темные волосы у шеи, притягивая к себе. Женщина подалась навстречу легко, без тени сомнения, словно этот жест повторялся сотни раз до сегодняшней ночи.

Их губы сошлись.

Это не был пьяный, смазанный поцелуй, который можно было бы списать на избыток текилы или случайный дурацкий импульс на корпоративе. Долгий. Глубокий. Привычный. Женщина прикрыла глаза, ее свободная рука легла Стасу на бедро, сминая ткань брюк, пальцы сжались. Он поцеловал ее, потом медленно отстранился на пару сантиметров, что-то прошептал ей в самые губы, и она снова тихо рассмеялась, уткнувшись носом в его щеку — ровно туда, где пахло терпким ветивером и сухим табаком.

Видео оборвалось на пятнадцатой секунде. Экран потемнел.

Я не закричала.

В фильмах женщины в такие моменты роняют телефоны, закрывают лицо руками или сползают по стенке в истерике. Ничего этого не произошло. Воздух просто стал густым и вязким, как застывающая смола. В затылке вспыхнул сухой, колющий холод, который тонкими иглами разошелся вниз по позвоночнику до самых лопаток. Желудок свело тяжелым, тошнотворным спазмом, словно я проглотила горсть мелкого речного гравия.

Я положила ладони на столешницу. Пальцы мелко, противно вибрировали.

«Дыши, — приказала я себе. Голос внутри прозвучал чужим, стерильным тоном старшего аудитора. — Вдох на четыре счета. Выдох на шесть. Баланс не сходится, но паника не меняет цифры».

Я подняла руку, остановила дрожь, сжав кулак до боли от врезавшихся в кожу ногтей, и снова нажала на экран.

Эмоции нужно было выключить. Прямо сейчас. Иначе они сожрут меня до того, как я пойму, с чем имею дело.

Я открыла видеоплеер, перевела воспроизведение в покадровый режим и сделала первый стоп-кадр на второй секунде.

Где это снято?

На заднем плане, над плечом бармена в черной жилетке, на мгновение промелькнула латунная табличка с логотипом. Буквы были не в фокусе, но характерный курсив и геометрию круга я узнала: бар «Крыша» на двадцать втором этаже бизнес-центра на Садовом. Дорогое, закрытое место с отдельным панорамным залом для приватных броней. От нашего дома — пятнадцать минут на такси. От его автосалона — двадцать пять.

Второй стоп-кадр. Четвертая секунда.

На столе перед Стасом стоял низкий стакан с виски и плоская керамическая пепельница. Рядом лежал его телефон. Тот самый черный смартфон, который вчера вечером лежал на этом кварцевом острове. Но на экране блокировки вспыхнуло уведомление с крупными цифрами часов.

Я приблизила изображение двумя пальцами, растягивая пиксели до зернистости.

Двадцать три сорок семь.

А день недели?

Под часами тонкой серой строчкой читалось: четверг.

Прошлый четверг.

В прошлый четверг Стас звонил мне в одиннадцать вечера. Я сидела в гостиной с годовым отчетом по фармацевтическому дистрибьютору, когда раздался звонок. В трубке фоном шумели машины и редкие гудки. Он сказал: «Аль, я еще на таможенном терминале в Домодедово. Застряла партия запчастей, брокеры тупят с декларациями, буду разбираться до ночи. Ложись спать, не жди меня, милая».

Я пожелала ему сил, сказала, что оставила ужин в холодильнике, и уснула около полуночи с мыслью о том, как тяжело ему даются эти поставки.

Он пришел в два часа ночи. Тихо разделся в прихожей, принял душ, лег рядом, обнял и выдохнул в мою макушку: «Все закрыли, родная. Спи».

Значит, не таможенный терминал.

Бар на Садовом. Виски со льдом. И чужие тонкие пальцы на его бедре.

Я сдвинула ползунок на седьмую секунду и приблизила лицо женщины.

Ракурс был не идеальным, но когда она запрокинула голову, свет неоновой ленты очертил ее черты достаточно четко: прямой короткий нос, четко очерченные скулы, пухлые губы с темным ягодным блеском, аккуратный боб с косым пробором. Ей было не больше двадцати семи. Молодая, холеная, знающая себе цену.

Где я ее видела?

Память сработала мгновенно, подтянув ассоциативный ряд. Три месяца назад Стас принес домой юбилейный буклет к десятилетию «Престиж-Авто». Глянцевое корпоративное издание на мелованной бумаге, фотографии отделов, руководства, лучших сотрудников года. Стас показывал мне страницы за ужином, хвастаясь динамикой продаж.

Отдел маркетинга и специальных мероприятий.

Коллективное фото на фоне нового шоу-рума. В первом ряду, чуть сбоку от коммерческого директора, стояла эта же девушка в строгом графитовом жакете. Подпись под фото: Яна Сомова, ведущий менеджер по маркетингу и клиентским программам.

Яна.

Не случайная девица из бара, которую он подцепил на одну ночь после сложного совещания.

Его подчиненная. Девушка, которая работает с ним в одном здании, ходит по тем же коридорам, сидит на планерках по понедельникам и согласует с ним бюджеты.

В кармане кардигана завибрировал телефон.

Длинный, настойчивый вызов.

Я опустила взгляд. На экране высветилось имя: Светлана.

Горло сдавило ледяным кольцом. Я медленно нажала кнопку «сохранить в медиатеку», затем открыла почту и переслала исходный файл на свой личный зашифрованный диск в облаке, доступ к которому был только у меня по сложному шестнадцатизначному паролю. После этого удалила исходящее письмо из отправленных и очистила корзину почтового ящика.

Улика должна быть сохранена в исходном качестве. Без возможности случайного удаления.

Телефон продолжал надрываться. Света не собиралась отступать.

Я провела пальцем по зеленой трубке и поднесла аппарат к уху:

— Да, Света.

— Аля! — голос подруги ворвался в трубку с той особой, наэлектризованной интонацией катастрофы, которая бывает у людей, принесших дурную весть и жаждущих увидеть чужие слезы. — Ты видела?! Ты посмотрела?! Господи, я всю ночь не спала, меня буквально трясло! Я не знала, отправлять тебе или нет, но я же не могла промолчать, ты же моя подруга!

Она говорила захлебываясь, почти без пауз, жадно вслушиваясь в мое дыхание.

— Видела, — мой голос прозвучал сухо и ровно. Так я зачитывала аудиторские замечания совету директоров, когда мы находили вывод средств через подставные ИП.

В трубке повисла короткая, растерянная пауза. Света явно ждала рыданий, криков «Этого не может быть!» или бессвязных расспросов.

— И… и что ты молчишь? — в ее голосе прорезалось недоумение. — Аля, это же Стас! Твой Стас! С какой-то сопливой девкой прямо посреди зала! У меня руки ходуном ходили, когда мне это скинули!

— Кто тебе это прислал, Света? — тихо спросила я, глядя в окно на серые московские крыши.

— Какая разница, кто?! — мгновенно взвилась она. — Знакомая одна скинула, она там сидела за соседним столиком! Увидела, офигела, записала и мне переслала, потому что знает, что мы общаемся! Ты понимаешь, что он творит?! Ты с ним уже говорила? Ты устроила ему?

Она хотела драмы. Ей нужно было подробное, сочное описание семейного апокалипсиса: крики, летающие тарелки, признания, слезы. Ей нужно было стать центром этой катастрофы — спасительницей, открывшей глаза слепой жене.

— Стас уехал на работу, — ответила я, обходя кухонный остров и подходя к раковине. — Я увидела сообщение только утром.

— И что ты будешь делать?! Ты подашь на развод? Аля, ты не вздумай это проглотить! Я знаю этих мужиков, если он один раз полез по барам с малолетками, он никогда не остановится! Хочешь, я приеду прямо сейчас? Возьму такси, отпрошусь из студии, посидим, выпьем, решим, что делать?

— Не надо приезжать, Света.

Слова упали тяжело и твердо. Без злобы, но так, что на том конце провода снова наступила тишина.

— В смысле… не надо? — протянула подруга обиженно. — Я вообще-то за тебя переживаю.

— Я ценю это, — я сделала глубокий, размеренный вдох. — Но мне нужно собраться на работу. У меня сегодня аудит и встреча с управляющим партнером в десять утра.