Северные сумерки

— Это гениальная живопись, — сказала я. — Восемнадцатый век. Северная провинция. Так никто не писал, Глеб. Это сенсация. Это...

— Это надо закрыть, — сказал он.

— Что?

— Закройте. Микалентной, чем угодно. — Он отвернулся от стены. — На ночь. Чтобы... сырость не попала.

Это было разумно. Только смотрел он при этом не на меня и не на стену, а на окно, точно так же, как Буран.

Я заклеила расчистку японской бумагой. Мы собрали инструменты. Глеб запер дверь, проверил замок дважды и пошёл к лодке, не оборачиваясь. Буран прыгнул в лодку первым и забился под скамейку.

На середине озера я всё-таки обернулась.

Туман над островом стал гуще и как будто плотнее. Солнце уже садилось, хотя не было ещё и четырёх, и церковь превратилась в тёмный силуэт на алом небе. Одно окно под шатром, то самое, где вчера горел свет, было тёмным.

Но мне показалось, что за ним кто-то стоит.

Вечером я позвонила бабушке.

— Ну? — спросила она. — Что там?

— Сохранность фантастическая, — сказала я. — Роспись почти фресковая, по штукатурке. Я сделала пробную расчистку на северной стене. Ба, там портрет. Мужской. Не святой, а просто человек. Возможно, автопортрет художника. Я такого никогда не видела.

Тишина.

— Ба?

— Какой он? — спросила она очень тихо.

— Молодой. Тёмные волосы. Серые глаза.

Тишина длилась так долго, что я решила, что связь оборвалась. Потом бабушка сказала:

— Вера. Ты алтарную стену не трогала?

Я замерла с телефоном у уха.

— Откуда ты знаешь, что там особенная алтарная стена?

— Не трогала? — повторила она, и голос её стал жёстким, таким, каким я его никогда не слышала.

— Нет. Там побелка толстая, я пока...

— И не трогай. Пока я не скажу. Ты меня поняла?

— Ба, что происходит?

— Ничего не происходит. Ложись спать. Завтра позвони.

Она положила трубку.

Я сидела в темноте, у печки, и смотрела на телефон. Потом открыла галерею и нашла фотографию, которую сделала перед тем, как заклеить расчистку. Серый глаз смотрел на меня с экрана, спокойный, внимательный, живой.

Я увеличила изображение. И увидела то, чего не заметила на стене.

В крохотном белом блике на зрачке, в той светлой точке, которую художник поставил одним касанием кисти, было что-то нарисовано. Совсем маленькое, меньше миллиметра. Силуэт. Женский. В длинном платье, с косой через плечо.

Художник нарисовал в глазу портрета отражение того, на кого этот глаз смотрел.

Я выключила телефон и долго сидела, слушая, как за окном скрипит снег. Кто-то шёл по берегу, медленно, неторопливо, не приближаясь и не удаляясь.

Когда я наконец решилась выглянуть, на берегу никого не было. Только цепочка следов на свежем снегу, ведущая от воды к моему забору и обратно.

Они заканчивались у самой кромки озера. Будто тот, кто их оставил, просто вошёл в воду.

Глава 3. Человек у причала

Про следы я Глебу не рассказала.

Утром их уже не было: ночью снова шёл снег, мелкий и сухой, и засыпал берег ровным белым слоем, как побелка стену. Я постояла у забора, глядя на то место, где цепочка вчера уходила в воду. Озеро у берега затянуло тонкой ледяной коркой. Целой, без единой трещины.

Я сказала себе, что это был рыбак. Пьяный, решивший срезать путь вдоль берега. Сказала себе, что следы обрывались у воды, потому что дальше начинался лёд и на нём они просто не были видны в темноте. Сказала себе много разумных вещей. Ни одной не поверила.

Глеб опоздал на двадцать минут. Он пришёл без Бурана, хмурый, с красными глазами, будто не спал всю ночь.

— Буран заболел, — коротко сказал он на мой вопросительный взгляд. — Отказался выходить из будки. Поехали.

Всю дорогу до острова он молчал. Я тоже. Только когда мы причалили и он привязывал лодку, я спросила:

— Глеб, а вы давно здесь работаете?

— Всю жизнь, — сказал он, не поднимая головы. — Я местный. Отец лесничим был, дед тоже. Я в Петрозаводске учился на историка, вернулся. Тут кто-то должен присматривать.

— За чем?

Он выпрямился и посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлый, изучающий, какого я у него раньше не видела.

— За памятниками, — сказал он. — За чем ещё.

В церкви было холоднее, чем вчера. Я сразу заметила это, когда вошла: изо рта шёл пар, хотя на улице было влажно и почти тепло. Японская бумага на моей расчистке была на месте. Я сняла её и посмотрела на портрет. Он был таким же: серые глаза, сжатый рот, тёмная прядь у виска. Нет, не совсем таким же. Мне показалось, что кожа на лице стала чуть светлее. Будто краска за ночь выцвела.

Я сфотографировала его снова и сравнила с вчерашним снимком. Разница была. Небольшая, на грани восприятия, но была.

Это могло объясняться чем угодно. Другим освещением. Перепадом влажности. Пигменты иногда меняют цвет, когда их открывают после долгой консервации, — свинцовые белила, например, могут темнеть, а некоторые органические краски выцветают за часы. Я знала это. Я записала это в журнал. И всё равно, когда я начала работать на другом участке стены, мне казалось, что портрет следит за мной.

В одиннадцать Глеб сказал, что ему нужно на берег.

— Северин приезжает, — объяснил он. — Хочет посмотреть, как идёт работа. Я его привезу. Часа через два.

— Сюда? Днём?

Вопрос вырвался сам собой, я даже не поняла, почему задала его. Глеб посмотрел на меня как-то странно.

— А почему нет? — медленно сказал он.

— Не знаю, — честно ответила я. — Просто так.

Он уплыл. Я осталась в церкви одна.

Сначала было тихо. Я работала на северной стене, расширяя пробную расчистку вниз, к одеждам ангела, и под скальпелем проступали складки: охристые, с тонкими пробелами, написанные уверенной быстрой рукой. Это было увлекательно, это поглощало целиком, и я почти перестала замечать холод.

Потом я услышала шаги.

Они звучали за стеной, снаружи. Медленные, тяжёлые, будто кто-то обходил церковь по кругу. Хрустел снег. Скрипнула доска на паперти. Я замерла со скальпелем в руке.

— Глеб? — позвала я.

Тишина.

Шаги прошли под северными окнами, потом под западными. Остановились у двери.

Дверь была приоткрыта. Я оставила её так специально, чтобы проветривать после размачивания побелки. В щель была видна паперть, снег и серый свет.

Никто не вошёл.

Я спустилась с лесов, держа скальпель как оружие. Это было смешно: пятисантиметровое лезвие против неизвестно чего. Но мне стало легче. Я подошла к двери и толкнула её.

На паперти никого не было. На снегу перед входом не было следов. Только мои вчерашние и Глеба, полузасыпанные. Никаких свежих.

Я обошла церковь кругом. Следов не было нигде.

Когда я вернулась внутрь, руки у меня дрожали. Я села на нижнюю ступеньку лесов, достала термос и выпила полкружки чая залпом, обжигаясь. Потом долго сидела, глядя на алтарную стену. Белую. Пустую. Ледяную.

«Ты сходишь с ума, Зорина, — сказала я себе. — Тебя бросил человек, которого ты любила. Ты два месяца плохо спишь. Ты приехала в глушь, где темнеет в четыре, и тебе рассказали страшилку про проклятый остров. Конечно, тебе мерещатся шаги».

Это было логично. Это было разумно. Это объясняло всё.

Кроме следов, ведущих в воду.

В час дня снова застучал мотор. Я вышла на паперть и увидела, что к острову подходит лодка. Не наша «казанка», а другая: деревянная, тёмная, старинного вида, с высоким носом. На вёслах сидел Глеб. На корме — ещё один человек.

Я спустилась к мосткам.

Лодка подошла медленно, мягко ткнулась в причал. Глеб выпрыгнул, накинул верёвку на столбик. Человек на корме поднялся.

Он был высокий, в длинном чёрном пальто, без шапки, хотя ветер с озера был ощутимый. Тёмные волосы. Бледное, почти прозрачное лицо, на котором резко выделялись скулы. Сжатый рот.

И серые глаза.

Я узнала его сразу. Не сразу поняла, откуда. А когда поняла — у меня подкосились ноги, и я схватилась за столбик причала, чтобы не упасть.

Это было лицо с моей расчистки. То самое. Каждая черта. Прядь у виска. Горбинка на носу. Даже то, как он сжимал губы, будто только что передумал говорить.

Он шагнул на мостки. Посмотрел на меня.

И тоже узнал.

Я увидела это. Увидела, как что-то дрогнуло в его лице, как он на долю секунды застыл с поднятой ногой, будто наткнулся на стену. Как сузились зрачки. Как побелели костяшки пальцев на руке, которой он держался за борт.

Это длилось одно мгновение. Потом его лицо снова стало спокойным, вежливым и пустым.

— Вера Зорина, — сказал Глеб, глядя то на него, то на меня. — Наш реставратор. Вера, это Ян Андреевич Северин.

— Просто Ян, — сказал он.

Голос был низкий, негромкий, с едва заметной хрипотцой. Он протянул мне руку. Я машинально протянула свою.

Его ладонь была холодной. Не прохладной, как у человека, который долго был на ветру, а холодной насквозь, как камень, пролежавший ночь на морозе. Я вздрогнула. Он отпустил мою руку сразу, будто обжёгся сам.

— Простите, — сказал он. — Перчатки забыл.

— Ничего, — сказала я. Голос не слушался.

Мы поднялись к церкви. Глеб шёл впереди, Ян — за ним, я — последней. Я смотрела ему в спину и пыталась привести мысли в порядок. Совпадение. Просто совпадение. Он сам говорил Глебу, что потомок того Северина. Фамильное сходство через триста лет — такое бывает. Гены — штука упрямая. Я видела в Эрмитаже портреты, на которых прапрадеды были как две капли воды похожи на своих правнуков с фотографий.

Но не настолько.

На паперти он остановился. Совсем ненадолго, на секунду, не больше. Будто прислушивался к чему-то внутри. Потом шагнул через порог.

И вот тут я заметила.

Солнце в этот момент вышло из-за облаков, низкое, ноябрьское, и ударило в паперть сбоку. Наши тени легли на снег: длинная тень Глеба, моя, тень от столба крыльца.

Тени Яна не было.

Снег там, где он прошёл, был чистым и белым. Совершенно белым. Как побелка на алтарной стене.

Я остановилась. Ян обернулся из дверей и посмотрел на меня. Потом посмотрел туда, куда смотрела я, — на снег. Потом снова на меня.

Солнце ушло за облако.

— Вера, вы идёте? — крикнул Глеб изнутри.

— Иду, — сказала я.

Ян отступил, пропуская меня. Когда я проходила мимо, он сказал совсем тихо, так тихо, что я едва расслышала:

— Здесь плохой свет. Обманывает глаза.

Я не ответила.

Внутри он долго стоял перед моей расчисткой. Глеб что-то говорил про бюджет, про сроки, про то, что из Москвы, может быть, приедет комиссия. Ян не слушал. Он смотрел на портрет. На своё лицо. И лицо у него при этом было такое, будто он смотрит на могилу.

— Вы это открыли вчера? — спросил он наконец, не оборачиваясь.

— Да.

— Быстро.

— Побелка хорошо отходит. — Я помолчала. — Он похож на вас.

Глеб замолчал на полуслове.

Ян обернулся. Посмотрел на меня долгим, непроницаемым взглядом.

— Говорят, — сказал он, — что художник писал себя. Сын купца, который построил эту церковь. Он умер молодым. Утонул. — Пауза. — Я его потомок. Похоже, сходство передалось.

— Похоже, — согласилась я.

Он подошёл ближе. Слишком близко. От него пахло морозом, хвоей и чем-то ещё, едва уловимым, сладковатым. Ладаном.

— Вера, — сказал он, и это было первый раз, когда он назвал меня по имени. — У меня к вам одна просьба. Как у человека, который платит за эту работу.

— Какая?

— Не торопитесь. — Он посмотрел на алтарную стену, белую и пустую. Потом снова на меня. — Это очень старая роспись. Ей некуда спешить. Вам тоже.

— Я реставратор, — сказала я. — Я никогда не тороплюсь.

Уголок его рта дрогнул. Почти улыбка. Почти.

— Вчера вы торопились, — сказал он и кивнул на расчистку, которая была в десять раз больше, чем положено по методике.

Мне нечего было на это ответить.

Они уплыли через полчаса. Глеб сказал, что вернётся за мной в три. Я стояла на мостках и смотрела, как тёмная деревянная лодка уходит в туман. Ян сидел на корме, неподвижный, прямой. Он не оглядывался.

А когда лодка уже почти растворилась в белом, он вдруг повернул голову и посмотрел прямо на меня. Через пятьдесят метров тумана. Так, будто туман ему не мешал.

Я вернулась в церковь и подошла к портрету.

Краска на лице больше не выцветала. Наоборот. Мне показалось, что щёки едва-едва порозовели. Будто тот, кто был изображён на стене, только что увидел что-то, от чего ему стало теплее.

В тот вечер я позвонила бабушке и рассказала ей про Северина. Про сходство, про холодную руку, про то, что он попросил меня не торопиться.

Про тень я не сказала. Не смогла произнести это вслух.

Бабушка выслушала молча. Потом спросила:

— Он к тебе прикасался?

— Пожал руку.

— И как?

— Холодная, — сказала я. — Очень.

Бабушка помолчала. Потом сказала то, чего я от неё никак не ожидала:

— Хорошо. Значит, всё правильно. Работай, Верочка. Работай спокойно. Только алтарь не трогай, пока я не скажу.

— Ба, — сказала я. — Что значит «всё правильно»?

Но она уже положила трубку.

Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Где-то за стеной скреблась мышь. Потрескивали дрова. Озеро за окном было тихим и чёрным.

И я впервые за два месяца ни разу не вспомнила Костю.

Я думала о человеке без тени. О том, как он сказал «не торопитесь» голосом, в котором была не просьба, а что-то другое. Страх? Нет. Надежда.

Как будто он ждал этого очень, очень давно. И боялся, что я закончу слишком быстро.

Глава 4. Дом за озером

Приглашение пришло через четыре дня, в конверте.

Настоящем бумажном конверте, плотном, кремовом, с сургучной печатью, на которой была оттиснута буква «С» в обрамлении еловой ветви. Я нашла его утром в почтовом ящике, приколоченном к калитке, — ящике, в который, судя по ржавчине, никто ничего не клал лет двадцать.

Почерк был ровный, старомодный, с длинными хвостами у букв.

«Уважаемая Вера Сергеевна. Семья Севериных будет рада видеть Вас у себя в субботу, к шести часам вечера. Мы хотели бы ближе познакомиться с человеком, которому доверено наше общее наследие. Лодку пришлют к причалу в половине шестого. Е. Северина».

Я перечитала его трижды. «Наше общее наследие». Не «наша церковь», не «реставрация, которую мы финансируем». Общее. Будто у меня с ними было что-то общее.

Глеб, увидев конверт, помрачнел.

— Евдокия Павловна, — сказал он. — Хозяйка. Ну, то есть бабушка Яна, кажется. Или прабабушка. Я так и не понял, кто там кому кем приходится.

— Вы там бывали?

— Один раз. Привозил документы на подпись. — Он отдал мне конверт, будто тот был горячим. — Дальше прихожей не пустили.

— Вы считаете, мне не стоит ехать?

Глеб долго смотрел на озеро, на тёмную полосу леса за ним, где пряталась усадьба.

— Я считаю, — сказал он наконец, — что вам стоит взять с собой телефон. Полностью заряженный. И написать мне, когда приедете и когда будете уезжать.

— Там же связи нет.

— У них есть, — сказал он. — У них всё есть.

Лодка пришла ровно в половине шестого. Та самая, тёмная, деревянная, с высоким носом. На вёслах сидел не Ян, а парень помоложе, лет восемнадцати на вид: светловолосый, кудрявый, с весёлыми глазами и такой же мраморной бледностью, как у Яна.

— Марк, — представился он и протянул руку в перчатке. — Вы Вера. Садитесь, только осторожно, она вертлявая. Как Аглая.

— Кто такая Аглая?

— Скоро узнаете, — сказал Марк и рассмеялся. Смех у него был лёгкий, мальчишеский. — Только не говорите ей, что я так сказал.

Он грёб быстро и ровно, без видимых усилий. Лодка шла по чёрной воде, как по стеклу. Уже совсем стемнело, и на небе высыпали звёзды, крупные, северные, каких никогда не бывает в Питере. Луны не было.

— Вы давно здесь живёте? — спросила я.

— Три года, — сказал Марк. — Ну, в этот раз.

— В этот раз?

Он на секунду сбился с ритма. Потом улыбнулся.

— Мы раньше уже жили в этих краях. Давно. Потом уезжали. Семейная история, долго рассказывать.

Дальше мы плыли молча.

Усадьба открылась внезапно, когда лодка обогнула мыс. Большой двухэтажный дом с мезонином, белыми колоннами и широким крыльцом, спускающимся почти к самой воде. Во всех окнах горел свет, тёплый, жёлтый, мягкий. Свечи, поняла я, когда мы подплыли ближе. Не электричество. В каждом окне — свечи.

На крыльце стоял Ян.

Он был в тёмном свитере и тёмных брюках, без пальто, хотя мороз к вечеру усилился. Он смотрел, как мы причаливаем, и не двигался. Только когда Марк выпрыгнул и подал мне руку, Ян спустился по ступеням.

— Вера, — сказал он. — Спасибо, что приехали.

— Спасибо за приглашение.

— Это не я, — сказал он. — Это бабушка.

И по тому, как он это сказал, я поняла: он был против.

Внутри дом был ещё красивее, чем снаружи. Паркет, тёмный и блестящий, как вода. Высокие потолки с лепниной. Мебель — старая, настоящая, не новодел: кресла с выцветшей шёлковой обивкой, резной буфет, огромное зеркало в золочёной раме. Я машинально посмотрела в него, проходя мимо, и увидела себя: растрёпанную, с красными от мороза щеками, в единственном приличном свитере. За моей спиной стоял Ян.

Он отражался. Конечно, отражался. Я сама не знала, почему почувствовала облегчение.

Он заметил, куда я смотрю, и уголок его рта дрогнул.

— Проходите в гостиную, — сказал он. — Вас ждут.

В гостиной горел камин. Перед ним в высоком кресле сидела женщина.

Я ожидала увидеть старуху. «Бабушка Яна, или прабабушка», — сказал Глеб. Но женщине в кресле было лет сорок, не больше. Тонкое строгое лицо, волосы цвета пепла, уложенные в низкий узел. Тёмное платье с высоким воротом. Руки, лежащие на подлокотниках, были белыми и неподвижными, как у статуи.

— Вера Сергеевна, — сказала она. Голос был низкий, мелодичный, с чуть заметным старомодным выговором. — Подойдите. Дайте на вас посмотреть.

Я подошла. Она смотрела на меня долго. Так долго, что мне стало не по себе. Её глаза были такими же серыми, как у Яна, но гораздо светлее, почти прозрачными.

— Да, — сказала она наконец, будто отвечая на какой-то вопрос. — Да. Похожа.

— На кого? — спросила я.

Евдокия Павловна улыбнулась. Улыбка была красивой и совершенно холодной.

— На свою семью, — сказала она. — Садитесь, Вера Сергеевна. Аглая, налей гостье чаю.

Только тогда я заметила девушку у окна.

Она стояла так неподвижно, что я приняла её за часть обстановки, за статую или портрет. Высокая, тонкая, с чёрными волосами, падающими до пояса прямой тяжёлой волной. Лицо у неё было идеальным, как у фарфоровой куклы, и таким же неживым. Она повернулась ко мне медленно, с ленивой грацией кошки, и посмотрела так, что мне захотелось проверить, не испачкан ли у меня нос.

— Конечно, бабушка, — сказала она и пошла к столику с самоваром.

Чай был крепкий, горький, с травами. Мята, чабрец, что-то ещё, незнакомое. Чашка была фарфоровой, тонкой, с золотым ободком и маленькой синей монограммой на донце. Я села в кресло напротив Евдокии Павловны. Ян встал у камина, спиной к огню. Марк устроился на подоконнике. Аглая вернулась к окну.

Никто из них не пил чай.

Я заметила это не сразу. На столике стояло пять чашек, но наполнена была только моя. Остальные — пустые, чистые, сияющие белизной.

— Расскажите о себе, — попросила Евдокия Павловна. — Вы из Петербурга?

Я рассказала. Академия художеств, кафедра реставрации, дипломная работа по иконописи Русского Севера. Бабушка на Васильевском. Мама и папа, которые живут в Москве и с которыми мы созваниваемся по праздникам.

— А бабушка? — спросила Евдокия Павловна. — Чем она занимается?

— Она на пенсии. Раньше работала в библиотеке. В отделе редкой книги.

— Как её зовут?

— Агния Фёдоровна.

Евдокия Павловна медленно наклонила голову, будто имя ей что-то сказало. Ян у камина чуть заметно напрягся. Аглая у окна усмехнулась.

— Агния, — повторила хозяйка. — Красивое имя. Старое. В вашей семье любят старые имена.

— Наверное, — сказала я. — А откуда вы...

— А ваша фамилия, — перебила она мягко, — Зорина. Вы знаете, откуда она?

— Нет, — честно сказала я. — Бабушка говорила, что предки жили где-то на севере. Больше ничего.

Евдокия Павловна посмотрела на Яна. Он смотрел на неё. Между ними что-то происходило, разговор без слов, быстрый и напряжённый. Я почувствовала себя ребёнком, при котором взрослые говорят о чём-то важном на иностранном языке.

— Бабушка, — сказал Ян. Тихо. С нажимом.

— Конечно, — сказала Евдокия Павловна и снова повернулась ко мне. — Простите. Мы здесь давно живём, мы любим старые истории. Иногда увлекаемся. Расскажите лучше о церкви. Ян говорит, вы уже открыли первый фрагмент?

Мы проговорили о церкви час. Евдокия Павловна оказалась на удивление сведущей: она знала, что такое темпера на яичном желтке, чем фресковая техника отличается от клеевой, почему в северных храмах писали по холсту, а не по штукатурке. Она задавала точные, профессиональные вопросы. Иногда мне казалось, что она знает об этой росписи больше, чем я.

Аглая за весь вечер не сказала ни слова. Марк иногда шутил, разряжая обстановку. Ян молчал. Он стоял у камина всё это время, не шевелясь, и смотрел то на огонь, то на меня. Когда наши взгляды встречались, он отводил глаза первым.

В восемь Евдокия Павловна поднялась.

— Благодарю за вечер, Вера Сергеевна, — сказала она. — Вы приедете ещё. Мы будем рады. Ян вас проводит.

И это не было вопросом.

Ян проводил меня до лодки. Он молчал всю дорогу через дом, через холл с зеркалом, по ступеням крыльца. Только у самой воды, когда Марк уже сидел на вёслах, он вдруг сказал:

— Не приезжайте больше.

Я обернулась.

— Ваша бабушка только что сказала...

— Я знаю, что сказала бабушка. — Он стоял близко, слишком близко, и в темноте его лицо казалось вырезанным из льда. — Я прошу вас. Не приезжайте. Работайте в церкви, пишите отчёты, отдыхайте по выходным. Но сюда не приезжайте.

— Почему?

Он долго молчал. За его спиной светились окна дома, и в каждом мерцала свеча.

— Потому что вы им нравитесь, — сказал он наконец. — А это никогда не заканчивается хорошо.

Я хотела спросить, что он имеет в виду. Хотела спросить, почему никто из них не пил чай. Почему его бабушка выглядит моложе моей мамы. Почему у Аглаи такие глаза, будто она прожила сто лет и все они ей надоели. Почему он сам тогда, на причале, посмотрел на меня так, будто увидел призрак.

Но Ян уже отступил на шаг, в темноту, и сказал Марку:

— Отвези её. Сразу домой.

Марк оттолкнулся от берега.

На середине озера он перестал грести и опустил вёсла.

— Не обижайтесь на него, — сказал он. В темноте его голос звучал серьёзнее, взрослее. — Он не грубый. Он просто боится.

— Чего?

Марк посмотрел на остров. Мы проплывали недалеко, и туман вокруг церкви был виден даже в темноте: бледный, светящийся, живой.

— Того, что история повторится, — сказал он. — Он не переживёт, если она повторится.

— Какая история?

Но Марк уже снова взялся за вёсла и заговорил о другом — о том, что зимой здесь бывают северные сияния и что мне обязательно надо их увидеть.

Дома я первым делом написала Глебу: «Вернулась. Всё в порядке». Он ответил через секунду, будто ждал с телефоном в руке: «Слава богу. Как там?»

Я подумала и написала: «Странно».

Потом сняла свитер и увидела то, чего не заметила раньше.

На рукаве, на манжете, был след. Тёмное пятнышко, размером с ноготь. Как будто я задела чем-то рукой. Я поднесла манжету к лампе.

Это была кровь. Засохшая, бурая. Не моя: у меня не было ни царапины.

Я вспомнила, как Аглая подавала мне чашку. Как наши пальцы соприкоснулись на долю секунды. Её пальцы были холодными, как у Яна. И липкими.

Я долго сидела на кровати с этим свитером в руках. Потом встала, нашла в коробке с инструментами пробирку для образцов и аккуратно вырезала кусочек ткани с пятном.

Я реставратор. Я верю в химию, рентген и ультрафиолет.

Когда-нибудь мне придётся узнать, что именно было на руках у Аглаи Севериной.

Глава 5. Без тени

После вечера в усадьбе я начала замечать.

Наверное, я замечала и раньше, просто не позволяла себе складывать увиденное в одну картину. Реставраторов учат не делать выводов по фрагменту. Под одним сантиметром побелки может оказаться ангел, а может — поздняя запись девятнадцатого века, которую придётся убирать. Нужно открыть достаточно, чтобы понять целое. Нужно терпение.

Теперь я открывала. Методично, как на работе.

Я завела тетрадь. Обычную, в клетку, купленную в «Хозтоварах» вместе с новыми батарейками для фонарика. На первой странице написала: «Северины. Наблюдения». Перечитала, почувствовала себя героиней плохого подросткового сериала и чуть не выбросила тетрадь в печь. Но не выбросила.