Цена перехода

— Тавр. Газовый гигант в системе Корвус. На дне его атмосферы есть станция-город под названием «Колодец». Лиа Вессен оставила пометку: М. Д. Это Марек Дорн.

Ания кивнула. Один из пятерых. Один из тех, кто знал.

— Рива, давай координаты. Два перехода.

— Два? После трёх ты едва ходила.

— Два. Иначе нас раздавят.

Рива развернула карту.

Ания достала блокнот, открыла чистую страницу. Руки не дрожали. Она написала:

Что я хочу сохранить.

Меня зовут Ания Вельт.

Орен подписывал протоколы стирания.

Орен написал на полях: «Прости».

Мерет Холл не солгала.

Эмри.

Четыре минуты спустя «Цапля» вошла в Шов.

Нота. Струна. Холод. Первый переход прошёл легко, как открытая дверь. Второй был тяжёлым.

Она почувствовала, как что-то уходит. Тихо, без боли. Не вкус. Не лицо. Что-то другое, что у неё не было слов назвать. Как будто кто-то аккуратно снял с неё слой краски, и под ним оказалась голая стена.

Корабль вынырнул на границе системы Корвус. Огни мигнули. Орен был рядом с водой и таблетками.

— Что потеряла? — спросил он, как всегда.

— Не знаю.

Она открыла блокнот. Пробежала глазами по списку. Имя. Орен подписывал протоколы. Орен написал на полях: «Прости».

Ания перечитала последнюю строчку трижды.

Она знала, что это правда. Бумага не врёт. Но в груди было пусто: ни тепла, ни жалости, ни той странной мягкости, которая тогда сжала горло. Слова остались, а то, что за ними стояло, ушло.

Она подняла голову. Орен смотрел на неё с тревогой и надеждой, и на лице у него было то самое выражение, которое она, наверное, уже видела раньше. Но не помнила где.

— Всё в порядке, — сказала Ания и закрыла блокнот.

Это была её вторая ложь.

Конец первой части

Интерлюдия. Хейн

Командор Валер Хейн писал рапорты в три часа ночи.

Это была привычка, а не необходимость. Днём на мостике «Неусыпного» всегда находилось слишком много людей, слишком много экранов, слишком много чужих голосов, и мысли путались, как нитки в ящике. Ночью, когда корабль шёл ровным ходом, а вахтенные офицеры перешёптывались вполголоса, он сидел у себя в каюте под лампой с зелёным абажуром и писал ровным, чётким почерком: «Время. Координаты. Действия. Результат».

Сегодня результат был: отрицательный.

Он перечитал последнюю строчку, макнул перо в чернильницу, потому что бумагу и чернила в этой каюте он держал из упрямства, и дописал: «Цель покинула зону досмотра. Причины уточняются».

Причины были известны. Беда в том, что они не годились для рапорта.

За стеной тихо гудели двигатели. На столе, рядом с чернильницей, стояла чашка остывшего чая и тонкая стопка бумаг с красной полосой: приказы Регента. Верхний, самый свежий, лежал так, что строки были видны даже без света.

«Навигатор Вельт: не стрелять, не задерживать силой, не причинять вреда. Капитан Ксандер: то же. Корабль не уничтожать».

Он смотрел на последнюю фразу долго. «Корабль не уничтожать». Не «не повреждать», не «не обездвиживать». Просто: не уничтожать. Как будто Регент знал, что кто-нибудь из его людей может не удержаться.

Как будто он знал, что Хейн удержится.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл старпом, молодой лейтенант Сольвейг, с планшетом под мышкой и выражением человека, которому предстоит сообщить дурную весть.

— Командор, донесения с Лантерна. Грузовой корабль класса «Т» ушёл из порта в разгар тревоги. Два человека задержаны в «Саду»: санитар и женщина из архива. Остальные…

— Ушли.

— Так точно. Мы можем объявить розыск…

— Не нужно. — Хейн взял чашку, посмотрел на неё и поставил обратно. — Они не вернутся на Лантерн. Не вернутся и в известные порты. Им нужно что-то другое.

— Что именно, командор?

— То, что мы не можем им дать.

Сольвейг переступил с ноги на ногу.

— Разрешите вопрос, сэр?

— Разрешаю.

— Почему мы ловим беглецов с такой… осторожностью? Мы же могли взять их ещё в кольцах Вереса. «Неусыпный» легко…

— Лейтенант. — Хейн поднял глаза. Голос остался ровным, но что-то в нём заставило молодого человека замолчать. — Когда вам будет столько лет, сколько мне, вы поймёте, что самые громкие приказы отдаются шёпотом.

Сольвейг отдал честь и вышел. Хейн долго смотрел на закрытую дверь.

Он помнил ту ночь лучше, чем хотел.

Не всю. Куски, обрывки, вспышки, как кадры из плёнки, которую слишком много раз проматывали. Мостик «Копья-7». Красный свет аварийных ламп. Голос оператора: «Шов открыт, командор. Вся эскадра на позиции». Планета внизу: тёмная, тихая, с мелкими россыпями огней, там, где на ночной стороне горели города.

— Командор, — сказал тогда Регент по закрытому каналу. Голос был спокойным и усталым, как всегда. — Благодарю за готовность. Помните: мы делаем это не по злобе, а из необходимости.

— Так точно, сэр.

— Первая цель: квартал девять. Огонь по готовности.

Он помнил, что на секунду задержал дыхание. Помнил, как подумал: там дети. Подумал и тут же заставил себя не думать. Приказ есть приказ. Если он откажется, другой выполнит. А другой, может быть, не станет прицеливаться так аккуратно.

Он дал команду.

Первый залп ударил в темноту, и квартал девять осветился изнутри, как фонарь. Не вспышкой, не пожаром, а мягким оранжевым свечением, будто кто-то включил огромную лампу. Потом свет погас. Остались чёрные пятна.

Хейн смотрел на экран и думал: вот теперь я навсегда другой человек.

Он не ошибся.

После Керайна у него не осталось ни семьи, ни друзей. Жена, Лиана, была учительницей. Она преподавала литературу в школе при военной базе, и каждый вечер читала ему вслух. Не потому, что он просил, а потому, что любила. Он слушал, закрыв глаза, и чувствовал себя дома.

Когда он вернулся с Керайна, Лиана посмотрела на него один раз, коротко, и всё поняла. Не по лицу, не по словам. По тому, как он вошёл в комнату: так входят люди, которые больше не имеют права на уют.

Она не ушла. Не крикнула. Просто перестала читать.

На третий год он понял, что это тяжелее любого крика. Она сидела напротив с книгой на коленях, и страницы не переворачивались. Он знал, что она слышит. Слышит каждую его мысль, каждое молчание, каждую ночь, когда он вскакивает с постели и идёт на кухню пить воду, потому что не может уснуть.

Дочь, Аннет, лет через пять вышла замуж и уехала на дальнюю планету. Писем не присылала. Раз в год он находил в почтовом ящике открытку: две строчки, подпись, ничего больше. «У нас всё хорошо. Не беспокойся». Он читал её, как читают некролог: внимательно, до последней буквы.

Лиана умерла весной. Тихо, ночью, во сне. Он нашёл её утром и сидел рядом до полудня. Потом встал, умылся, надел форму и пошёл на службу. Иначе не умел.

Он открыл ящик стола.

В нём лежали вещи, которых не видел никто: аккуратно сложенный платок жены, пожелтевшая фотография дочери в школьной форме, потрёпанная колода карт, с которой он когда-то играл в офицерской столовой на Дальней. И ещё одна, совсем маленькая: серебряная звезда с вмятиной посередине, значок «Лучшему пилоту звена».

Он не помнил, где потерял её. Вернее, помнил: в тот вечер, шестнадцать лет назад, когда они с лейтенантом Ксандер впервые за много месяцев сидели за одним столом и пили плохой чай. Он смеялся над её историей про посадку в метель, хлопнул рукой по столу, и значок слетел с груди и покатился под стол.

Он так и не нашёл его. Думал, пропал.

Сейчас, глядя на пустое место в ящике, где мог бы лежать этот значок, он вдруг подумал: Может, она подобрала? Мысль была глупой, детской, не стоившей и секунды. Но он не мог от неё избавиться.

Он закрыл ящик.

За стеной гудели двигатели. Где-то далеко, в чёрной пустоте, шёл грузовой корабль класса «Т» с тремя людьми, дроидом и мёртвым человеком в капсуле. Он не знал, куда и зачем. Знал только, что в сводках, которые завтра лягут на стол Регенту, у них не будет ни одного выстрела, ни одного пострадавшего, ни одной зацепки.

Он макнул перо в чернильницу и в самом конце рапорта, мелко, там, где никто не станет читать, дописал: «Капитан Ксандер: жива».

Подумал. Зачеркнул слово «капитан».

В дальнем конце каюты тихо тикали часы. Хейн сидел, глядя на зачёркнутую строчку, и внутри у него что-то медленно, почти неслышно сдвигалось: как сдвигается лёд на весенней реке, сначала звук, потом трещина, потом простор.

Часть II. Пять имён

Глава 8. Колодец

Тавр был самой большой планетой, которую Ания видела в жизни. Янтарный, полосатый, с белыми пятнами бурь величиной с континент, он занимал половину обзорного стекла и казался не планетой, а стеной, за которую уходит весь мир.

— Корвус-4, — сказал Тиб. — Газовый гигант. Диаметр сто сорок тысяч километров. Температура на глубине двух тысяч километров — минус десять, давление приемлемое для жизни при соответствующей защите. Пять тысяч постоянных жителей. Я бы назвал это обнадёживающей цифрой, но предпочту воздержаться.

— Сколько до «Колодца»? — спросила Рива.

— «Цапля» туда не дойдёт. Корпус не выдержит давления. Есть плавучий причал на границе верхних облаков, откуда вниз ходят канатные платформы. Спуск занимает четыре часа.

— Четыре часа на верёвке. — Рива поморщилась. — Старею.

Причал оказался огромным плавучим кольцом из композита, подвешенным на гроздьях газовых мешков, как плот на надутых шарах. Здесь стояли десятки мелких кораблей, сновали грузчики в оранжевых скафандрах, и в воздухе пахло озоном и чем-то кислым, аммиачным. «Цапля» ткнулась в швартовый узел, и Рива, оставив Тиба на борту присматривать за ремонтом, пошла договариваться насчёт места на платформе.

Орен нашёл Анию у шлюза.

— Как ты?

— Нормально.

— Ты не спала.

— Нормально, — повторила она.

Он помолчал. Она заметила, что он хочет сказать что-то ещё, что-то про вчерашнее, про сирену, про разговор в галерее, но слова не шли. Ания смотрела на его лицо, на глубокие морщины у рта, на тёмные глаза и ждала, что внутри что-то отзовётся. Но не отзывалось. Ничего. Как будто она смотрела на хорошо знакомую фотографию незнакомого человека.

— Если что-то нужно… — начал он.

— Нужно, — сказала она. — Не мешать.

Он кивнул и отошёл. Она услышала, как у неё за спиной он выдохнул, и подумала, что должна почувствовать вину. Но не почувствовала.

Платформа спускалась медленно. Ания сидела на скамье у прозрачной стены и смотрела, как мир за стеклом меняет цвета. Сначала бледно-жёлтый, потом янтарный, потом медный, потом густо-красный, почти коричневый. Внутри облаков вспыхивали молнии, беззвучные, потому что звук не пробивался сквозь обшивку, и каждая освещала на миг гигантские ущелья из пара и мрака.

Рядом сидела Рива, положив руки на колени.

— Красиво, — сказала Ания.

— Красиво, — согласилась Рива. — И очень глубоко. Я бы не хотела тут застрять.

— Рива.

— М?

— Ты в тот день сказала, что боишься этого рейса. Почему?

Рива долго не отвечала. За стеклом прошла гроза, залив кабину белым светом.

— Я была военным пилотом, — сказала она наконец. — Двенадцать лет. Давно, в другой жизни, и я не люблю об этом. Но за двенадцать лет я научилась одному: когда груз без накладной, значит, за него кто-то уже заплатил слишком дорого.

— Но ты взяла.

— Взяла. Потому что мне заплатили вдвое больше, чем он стоил, и потому что заказчик назвал мне твоё имя. — Рива повернулась к ней. — Я думала, это ловушка. Думала, Унион ищет тебя через меня. Оказалось, он нет, это был тот несчастный в капсуле. Но я всё равно не знала. И всё равно села. Потому что отказываться от тебя не умею.

Ания протянула руку и положила ладонь на её рукав. Это было быстро и неловко, но Рива не отодвинулась.

«Колодец» вырос из красноватой мглы внезапно, как корабль-призрак.

Гигантская станция, подвешенная на тысячах тросов к огромным газовым пузырям, парила в глубине атмосферы. Её основание, широкий диск из металла и стекла, покачивалось в потоках ветра, ярусы поднимались друг над другом, как соты, а между ними, на тонких мостках, двигались люди. Сотни огней горели в красной темноте. Снизу доносился глухой рёв: нижние слои атмосферы, в которых бушевали бури, скрытые под толщей пара.

— Здесь живут, — сказал Орен, — потому что здесь нужны газы. Гелий, водород, аммиак. Торговля идёт в сторону орбиты по тросам. Никто не спрашивает, кто ты и откуда.

— Идеально для того, кто хочет спрятаться, — заметила Рива.

— Или потеряться.

На третьем ярусе, где царила вечная красная тень, они разделились. Рива пошла разведывать окрестности. Тиб остался у платформы, на случай бегства. Ания с Ореном отправились искать «М. Д.».

— Что говорит запись Лии? — спросил Орен.

— «Спроси у лампочника». Больше ничего.

— Лампочника?

Они спросили у трёх прохожих. Первый не понял вопроса. Второй пожал плечами. Третий, старуха с сеткой фиолетовых водорослей, ткнула пальцем вниз:

— Нижние мостки. Там один. Фонари меняет. Мозгов, говорят, нет, зато руки золотые.

Нижние мостки были узкими, скользкими и почти неосвещёнными. Фонари здесь висели редко и горели тускло, а там, где гасли, оставалась только тьма. Ания шла осторожно, стараясь не смотреть вниз: под решётчатым настилом, в тысяче метров ниже, клубился красный туман.

Он сидел на перилах, спиной к ним, и чинил лампу.

Плечи сутулые, волосы цвета старой соломы, руки, и правда, золотые: быстрые, точные, не знавшие лишнего движения. Он что-то напевал себе под нос. Одну и ту же ноту, тихо, ровно, без слов.

Ания остановилась.

Нота. Она слышала её раньше. Не в Шве, не во сне. Она была в ней самой, в том месте, где обитала память о том, чего не помнила. И сейчас эта нота ложилась точно в унисон с её собственной, как два голоса в одной песне.

— Марек, — сказала она.

Песня оборвалась.

Он обернулся не сразу. Сначала замер, опустив руки, потом медленно, будто через воду, повернул голову. Лицо у него было молодое, не старше тридцати, но глаза старше самого лица. Один зрачок был затянут белёсой плёнкой.

— Ания, — сказал он. — Лиа обещала, что ты придёшь.

— Ты знаешь, кто я?

— Нет. — Он улыбнулся, виновато, по-детски. — Я знаю, как ты звучишь. Это другое.

Он встал, вытер руки о штаны и сделал шаг навстречу, вглядываясь ей в лицо так пристально, словно хотел запомнить. Потом перевёл взгляд на Орена и застыл.

— Этот, — сказал он. — Я его знаю.

Орен не пошевелился.

— Не по имени. Я не помню имён. — Марек сделал неопределённый жест рукой. — Но у меня такое чувство, будто он стоял надо мной. С иглой. И говорил что-то мягкое.

— Я лечил навигаторов, — ровно сказал Орен.

— Лечил. — Марек качнул головой. — Хорошо, что лечил.

Но в голосе его не было ни благодарности, ни облегчения. Ания уловила едва слышную фальшь, и на этот раз она не принадлежала Орену.

Марек жил в крошечной каморке под нижним мостком: койка, ящик с инструментами, десятки старых ламп на полках. Он заварил чай в жестяном чайнике и разлил по трём кружкам, и всё это время не переставал петь ту самую ноту.

— Лиа пришла ко мне за месяц до смерти, — сказал он, наконец усевшись напротив. — Мы не виделись одиннадцать лет. Она сказала: «Они придут за всеми. Я нашла кое-что. Если со мной что-то случится, жди Анию».

— Что она нашла?

— Не сказала. Сказала только, что это правда про Керайн. И что нас обманули.

— Кто?

Марек нахмурился. Лоб собрался складками, пальцы сжали кружку.

— Я не помню. Стёрли. Но кое-что осталось. Не имена. Комната. — Он закрыл глаза. — Круглая, с белыми стенами и низким потолком. Шесть кресел по кругу. Мы сидим. Нам вставляют контакты. Я чувствую, как мне холодно в висках. А в центре комнаты стоит ещё одно кресло. Седьмое. Пустое.

Ания подалась вперёд.

— Пустое?

— Нет. Не пустое. — Он открыл глаза, и в них стояло странное, остекленевшее выражение. — Там сидел человек. Не навигатор. У него не было контактов. Он просто сидел и смотрел на нас. Он был добрым. У него был добрый голос. Он сказал: «Держитесь. Это правильно. Скоро всё кончится».

— Как он выглядел?

— Не помню. Только руки. Он держал их на коленях. На одной был шрам. Тонкий, круглый, как кольцо.

Орен медленно поставил кружку на ящик.

— Ты помнишь, как он назывался? — спросил он очень ровно. — Как к нему обращались?

Марек долго молчал. Потом лицо его дрогнуло.

— Регент, — прошептал он. — Они называли его Регент.

Тишина упала в каморке, как камень в воду. Ания услышала собственный пульс и поняла, что не слышит ничего другого: ни ветра, ни гула станции, ни тонкого звона ламп.

Регент Кассиан Орм. Человек, который правил Унионом.

Он был там. В ту ночь. В комнате, где открывали шов.

— Марек, — сказала она. — Ты поедешь с нами. Здесь небезопасно.

— Я никуда не поеду. — Он улыбнулся. — Мне некуда и нечем. Но я хочу тебе дать кое-что.

Он встал, подошёл к полке и достал оттуда маленькую лампу, старую, помятую, с треснувшим стеклом. Протянул ей.

— Лиа оставила. Сказала: «Для Ании. Когда придёт».

Ания взяла лампу, повертела в руках. Внутри, за стеклом, что-то блеснуло, не нить накаливания, а крошечный кристалл, холодный и бледный, как лёд.

— Что это?

— Не знаю. Она сказала, что ты поймёшь.

Снаружи что-то глухо ударило, будто великан топнул по основанию станции. Лампы на полках звякнули и закачались. Марек обернулся к двери, и лицо его стало растерянным.

— Это не шторм, — пробормотал он. — Шторм так не бьёт.

Второй удар. Третий.

И потом лампы погасли. Все сразу: в каморке, на мостках, на ярусах над ними. Станция погрузилась в красную темноту, и Ания, стоя с лампой в руках, вдруг вспомнила, хотя не должна была помнить, как гасли огни над башней в ту ночь, один за другим, шесть.

Глава 9. Нить

Темнота в «Колодце» была не такой, как в космосе. В космосе тьма пустая, равнодушная. Здесь она давила: красная, плотная, с запахом гари и гулом, идущим откуда-то снизу, из самого чрева планеты. Станция покачивалась, как лодка на волне, и где-то далеко, на верхних ярусах, кричали люди.

— Это не шторм, — повторил Марек. Голос у него был тихий, но спокойный. — Это они. Бьют по тросам.

— Кто они? — спросила Ания.

— Те, кто приходил в прошлый раз. — Он зажёг в ладони крошечный фонарик, отбрасывавший зеленоватое пятно света. — Лиа говорила: когда погаснут лампы, значит, за нами пришли. Я думал, это просто слова.

Орен уже стоял у двери, прижавшись ухом к щели.

— Шаги, — сказал он. — Много. Сверху. Минуту, может, две.

— Здесь есть второй выход?

— Есть. — Марек обернулся к стене, за полками с лампами, и надавил на неприметную панель. Она отошла, открыв тёмный узкий лаз. — Лампочные ходы. Прокладывали, когда ставили освещение. Они идут по всей станции, между ярусами. Никто, кроме меня, не знает, где какой.

— Откуда знаешь ты?

— Я их чиню, — просто сказал он. — Одиннадцать лет. Других причин у меня как-то не нашлось.

Они полезли в лаз.

Ход был тесный, горячий, обшитый медными трубками, по которым когда-то шёл ток. Марек шёл первым, держа фонарик в зубах, и время от времени касался стены ладонью, не глядя. Как слепой, подумала Ания. Или как музыкант, проводящий пальцами по знакомым клавишам.

Вдруг он остановился.

— Подожди. Слушай.

Она затаила дыхание. Далеко-далеко, на границе слышимости, звучала нота. Не его и не её. Холодная, ровная, чужая, и в ней было что-то металлическое, как в лезвии, которое точат.

— Не Мерет, — сказала Ания.

— Нет. — Марек сглотнул. — Другая. Они приходят с такими. Мы называем их «гасильщиками».

— Что они делают?

— Гасят. Не огонь. Это… — Он замялся, подбирая слова. — Это такие устройства. Носишь на лице, и если рядом навигатор, он перестаёт слышать Шов. Как будто оглох. Помнишь это чувство? Когда нота пропадает, а в голове остаётся пустота?

Ания не помнила. Но по спине пробежал озноб.

Лампочные ходы вывели их на технический балкон, нависший над главным стволом станции. Ания вышла следом за Мареком и замерла.

Ствол был огромным, километр в поперечнике, пронизанным сотнями тросов, тянувшихся вверх, туда, где парили газовые мешки. Платформы, лифты, мостки цеплялись к ним, как бусины к нитке. Снизу по тросам карабкались чёрные фигуры, десятки, в герметичных скафандрах, с тусклыми красными огоньками на шлемах. Они двигались быстро, слаженно, как муравьи по стволу дерева.

— Сколько их? — шёпотом спросил Орен.

— Сорок, не меньше. — Марек прищурился здоровым глазом. — Штурмовые лодки подошли снизу. Они поднимаются по стволу и зачищают ярусы.

— Нам нужна платформа наверх. Рива должна быть на третьем.

— Здесь рядом грузовая.

Они побежали по балкону, потом по мосткам, потом по узкой стальной лестнице, гремевшей под ногами. Красные огни шлемов были уже совсем близко, в двух ярусах внизу. Ания слышала приглушённые голоса, команды, щелчки затворов.

Грузовая платформа стояла у причала, пустая, чуть покачиваясь на тросах. Рива стояла рядом, с обрезом на плече, и Тиб, подпрыгивая на манипуляторах, что-то объяснял ей.

— Наконец-то! — рявкнула Рива. — Где вас носит? Я уже хотела идти искать!

— Прости, — сказала Ания. — Были заняты.

— Заняты чем?

— Знакомством. Это Марек.

Рива оглядела бледного, сутулого человека с белёсым зрачком и ничего не сказала. Только кивнула и махнула рукой в сторону платформы.

— Все на борт. Тиб, запускай.

Платформа дрогнула и пошла вверх. Сначала медленно, потом быстрее. Ания встала у перил, глядя вниз. Чёрные фигуры карабкались по соседним тросам, и их огоньки поднимались следом, как стая мерцающих насекомых.

— Догоняют, — сказал Тиб. — Скорость платформы двенадцать метров в секунду. Их скорость пятнадцать. Через сорок секунд они выйдут на наш уровень.

— Можно быстрее?

— Нет. Механизм на пределе.

Марек стоял рядом с Анией. Он смотрел вниз, на красные огни, и лицо его было странно спокойным.

— Мне нужен нож, — сказал он вдруг.

— Зачем?

— Трос. Вот этот. — Он показал на толстый стальной канат, который тянулся вдоль соседней колеи и по которому поднималась основная масса солдат. — Он держит соседнюю платформу. Если перерубить, они упадут вниз.

— Ты с ума сошёл, — сказала Рива. — Это сорок человек.

— Это сорок человек, которые идут нас убивать. — Он посмотрел на Анию, и в его улыбке было что-то горькое и светлое одновременно. — Лиа сказала, что я должен быть полезен. Хотя бы раз.

— Марек…

— Мне не страшно. Правда. Я одиннадцать лет жил в темноте. — Он взял у Орена нож, который тот протянул, и перекинул ногу через перила. — Береги лампу.

— Подожди!

Но он уже прыгнул.

Ания увидела, как он ловко, цепко, как кошка, перебрался на соседний трос, как скользнул вниз по нему на несколько метров и, зацепившись одной рукой, другой начал резать. Нож блестел в красных вспышках. Внизу солдаты заметили его, закричали, вскинули оружие.

Первый выстрел прошёл мимо.

Второй тоже.

Третий попал.

Марек не вскрикнул. Только на миг замер, повис, и нож выпал у него из руки. Но он успел. Трос, надрезанный наполовину, застонал, натянулся, и оборвался с таким звуком, будто лопнула огромная струна.