Память со вкусом крови

— Я знаю. Ты не первая, кто мне это говорит. Но ты первая, кто после этого не перешёл на другую сторону.

Два квартала позади. Два впереди. Дождь мелкий, нудный, он пропитал её толстовку, и ткань потемнела на плечах. Капюшон не спасал — вода стекала по краю, по щекам, по очкам. Она не вытирала. Шла и не вытирала.

— Ты мокрая насквозь. Два квартала. Третий этаж. Без лифта. Ты поднимешься по лестнице мокрая и заболеешь снова. И не придёшь ещё пять дней.

Я сказал это и понял, что звучу не как бариста. Не как случайный знакомый. Не как ночной работник кофейни на окраине. Я звучу как тот, кто считает дни до её прихода.

*Потому что считаю.*

— Вот, — я снял куртку. Тёмную, длинную, сухую внутри. Положил ей на плечи. Не спрашивая. Не предлагая. Просто положил. — Тебе холодно. Это не нарушение границ. Это куртка.

— Писатели любят странных персонажей, — она коротко хмыкнула. — Да всё в порядке. Не заболею.

Но куртка уже лежала на её плечах. Стало теплее.

Хмыкнула. Снова. Пульс — семьдесят восемь, семьдесят восемь, семьдесят восемь. Она не боялась. Она *записывала* меня. В голове, не в ноутбуке. Запоминала, складывала, прятала в какой-то файл, из которого потом вырастет персонаж. Может, не главный. Может, важный для сюжета.

— Я знаю. Ты уже пишешь обо мне. Ты отрицала в прошлый раз. Но ты пишешь. Я видел, как ты шевелишь губами, когда печатаешь. Ты проговариваешь диалоги. Мои диалоги.

Она не ответила. Вейп в руке, забытый. Пар не шёл — мундштук мокрый. Она шла, кутаясь в куртку, которая была ей велика. Рукава свисали ниже пальцев. Она не закатывала. Носила так, будто ей было всё равно.

— Ты не заболеешь. Ты сказала то же самое в прошлый раз. И не пришла пять дней. Я не волнуюсь. Я просто… считаю.

*Заткнись,* — голод шептал. Красный, тянущий. Три дня до охоты. — *Заткнись, она услышит, она поймёт, она уйдёт.*

Последний квартал. Подъезд. Тёмный, старый, с облупленной краской на двери. Она достала ключ — прозрачный брелок, мокрые пальцы. Я стоял рядом. Ближе, чем должен. Куртка на ней пахла теперь не кофе — мной. Чем пахнут гули? Ничем. Мы не пахнем. Но она не знала этого.

— Третий этаж. Без лифта. Мокрая. С чужой курткой. Ты поднимешься, закроешь дверь, выпьешь что-нибудь горячее. И не заболеешь. Потому что ты сказала, что не заболеешь.

Она вернула ему куртку.

— Спасибо…

Куртка. Мокрая снаружи, тёплая внутри. От неё пахло вишней, ванилью, дождём. Я накинул её на плечо и не надел. Не хотел терять запах.

— Таня, — я сказал это у двери. Она стояла в подъезде, одна ступенька вверх, и всё равно была ниже. — я мог бы довести тебя до двери.

*Нет,* — голод шептал. — *Не мог. Ты не знаешь, где она живёт внутри. Ты не был там. Ты не должен быть там. Три дня до охоты. Три дня.*

— Спокойной ночи, — я отступил. Один шаг. Два. Обратно к краю тротуара, к дождю, к фонарю. — Не кури. Лёгкие ещё нужны для книги.

Она стояла в подъезде. Ключ в руке, прозрачный брелок, мокрые пальцы. Карие глаза — тёмные, спокойные. Семьдесят шесть ударов. Покой. Она не боялась. Она не дрожала. Она просто стояла и смотрела на меня снизу вверх, и я не знал, что она видела.

*Странного бариста. Ночного бариста с серыми глазами, который слышитеё пульс, считает дни до её прихода и кладёт куртку на её плечи без спроса. Писатели любят странных персонажей.*

Я развернулся. Четыре квартала назад. Кофейня, замок, пустота. Мужчина в белом костюме давно ушёл. Я знал — слышал, как его шаги затихли в сторону центра двадцать минут назад. Кофейня пуста. Всё пусто.

— Таня, — я обернулся. Последний раз. Дождь на лице, на волосах, на губах. — Приходи завтра. Не через пять дней. Завтра.

---

Она пришла через день.

Сухой, прохладный вечер. Она надела пальто. Тёплое. Когда шла, по пути ей показалось, что она снова видела мужчину в костюме. Но она решила, что ей показалось.

Два дня. Сорок восемь часов. Я не считал. Я *точно* не считал часы и минуты между её уходом и её приходом. Я просто работал. Варил кофе. Протирал стойку. Слушал дождь. Слушал, как тихо, когда в воздухе нет вишни.

Она вошла в 23:40. Пальто — тёплое, тёмное, до щиколотки. Не мокрая. Не дрожащая. Пульс — семьдесят четыре. Спокойна. Села за тот же столик у окна, достала ноутбук, открыла. Привычно. Ритуал.

Я сварил американо. Понёс к ней.

— Ты не пришла вчера. Я не в обиде. Я просто… заметил.

Что-то было не так. Я не мог понять что. Запах — вишня, сакура, ваниль от шампуня. Всё на месте. Но что-то… другой запах. Чужой. Слабый, почти незаметный, въевшийся в ткань пальто. Не её.

*Белый костюм,* — голод шепнул. Тихо. — *Хищный взгляд. Пульс пятьдесят шесть. Красный ободок вокруг радужки. Он был здесь. Не в кофейне. Рядом с ней. На её пути.*

Я улыбнулся. Ровно. Спокойно. Серые глаза, не красные.

— Добро пожаловать обратно, Таня.

— Да… вчера не получилось. Спасибочки, — она взяла горячий кофе. Сняла пальто, положила на спинку стула.

Тёмная ткань скользнула на спинку. И запах ударил. Не её. Чужой. Слабый, сухой, меловой — как старая бумага и что-то под ней. Что-то, чего не должно быть на пальто тридцатилетней писательницы.

Я не двинулся. Не изменился в лице. Стоял с пустой кружкой за стойкой и протирал её белой тряпкой. Медленно. Круговыми движениями.

— Как работа? — спросил я ровно. Спокойно. — Продолжаешь писать про странного бариста, который слышит пульсы?

Она не ответила сразу. Пальцы на клавиатуре. Губы шевелились — диалоги, реплики. Она проговаривала текст. Мой текст? Чужой?

*Меловой запах,* — я крутил кружку. — *Не человек. Что-то другое. Что-то, что я не учуял за четыре месяца в этом районе. Оно было на её пальто. Оно было рядом с ней.*

Я поставил кружку. Подошёл к её столику. Ближе, чем нужно. Наклонился, взял пальто — просто поднял со стула, словно поправлял.

— Твоя одежда пахнет не тобой. И не дождём. Таня, кто к тебе подходил сегодня?

— Чего? — она с улыбкой подняла глаза. — Никто не подходил.

Я положил пальто обратно. Аккуратно. Спинка стула, ровно. Пальцы задержались на ткани на секунду дольше, чем нужно.

— Никто. Хорошо. Значит, мне показалось.

Мне не показалось. Меловой запах был — сухой, плоский, неживой. Не парфюм, не пыль с улицы. Что-то, что касалось её пальто, пока она шла. Пока она *думала*, что ей показался мужчина в белом костюме.

Я вернулся за стойку. Налил себе фильтр-кофе. Чёрный, без сахара. Глотнул — обжигающе, без вкуса. Кофе для меня только ритуал. Маскировка. Запах, который глушит голод.

*Два дня до охоты,* — голод тянул. Тупой, ноющий. — *Два дня. А сейчас — меловой запах на её пальто и красный ободок в зрачках чужака, который ушёл в сторону центра и не вернулся. Или вернулся. Или никогда не уходил.*

— Таня, — я сказал это, не оборачиваясь. Стоял спиной к ней, передвигая чашки на полке. Руки заняты. Голос ровный. — Ты сказала, что тебе показался мужчина в белом костюме. По дороге сюда. Ты решила, что показалось. А потом ты пришла сюда, села за тот же столик, и твоё пальто пахнет чем-то, что не ты, не дождь и не кофе. Я не параноик. Я просто… хорошо чую. Ты знаешь.

Тишина. Клавиатура остановилась. Я обернулся.

Она смотрела на меня. Карие глаза, круглые очки, белые волосы. Пульс — восемьдесят два.

— Я не… не говорила тебе этого… — её лицо нахмурилось. С лёгким прищуром она уставилась на меня. Пальцы застыли в воздухе над клавиатурой.

Она права. Она не говорила. Кружка в моей руке остановилась на полпути к губам. Фарфор скрипнул о пальцы.

— Ты права, — сказал я. Тихо. Ровно. Без улыбки. — Ты не говорила. Я… сделал вывод. Ты пришла с улицы, пальто пахнет чужим, ты была напряжена, когда вошла. Пульс выше обычного. Я просто… сложил.

Она не отводила глаз. Прищур. Пальцы в воздухе. Пульс — восемьдесят четыре. Восемьдесят шесть. Она не верила. Она *понимала*, что я не мог этого сложить. Никто не складывает так. Никто не знает, что человек видел по дороге, если человек не сказал.

*Ты идиот,* — голод шептал. — *Ты только что сказал ей, что знаешь больше, чем должен. Что ты — больше, чем странный бариста. Что ты — что-то, что слышит пульсы, чует запахи и угадывает, что человек видел за два квартала до двери.*

— Я наблюдательный, — я поставил кружку. Керамический стук о стойку. Тихий. — Ты писательница. Ты тоже наблюдательная. Ты замечаешь детали. Жесты, паузы, слова, которые люди не договаривают. Я делаю то же самое. Просто… с другими инструментами.

Кофейня была пуста. Полностью. За окном — тёмная улица, фонарь, сухой асфальт. Ни машин, ни прохожих. Тишина, в которой было слышно, как гудит холодильник под стойкой. Как капает кран в туалете. Как стучит её сердце — восемьдесят шесть, восемьдесят шесть, восемьдесят шесть.

— Забудь, — я отвернулся. Начал протирать стойку. Тряпка кругами, медленно, бесцельно. — Я сказал глупость. Бывает. Ночная смена, мало сна, много кофе. Пиши. Я не буду мешать.

Она ещё какое-то время сверлила взглядом мою спину.

Пальцы вновь по клавиатуре. Она писала. Удаляла. Писала снова.

Тряпка кругами. Стойка блестела. Я протирал её уже четвёртый раз за десять минут, и она давно была чистой. За спиной — клавиатура. Быстрые удары, пауза, удаление. Снова удары. Ритм рваный, нервный. Не такой, как в прошлый раз. В прошлый раз она печатала плавно, потоком. Сейчас — рывки.

Она писала о чём-то тёмном и романтичном. О ком-то тёмном и романтичном.

*О тебе,* — голод шептал. — *О тебе, идиот. О бариста, который слышит пульсы, чует запахи и знает, что человек видел по дороге. О существе, которое кладёт куртку на плечи без спроса и считает дни. Ты — её персонаж. Ты — её тёмная романтика. И ты только что напугал ее.*

Я налил ей ещё кофе. Молча. Подошёл к столику, поставил чашку, забрал остывшую. Она не подняла глаз. Пальцы по клавишам. Губы шевелились — диалоги. Я слышал отдельные слова, тихие, беззвучные.

*«Он знал. Откуда? Он не мог знать. Но он знал.»*

*О тебе,* — голод подтвердил. — *О тебе.*

— Таня, — сказал я тихо, стоя у столика с холодной кружкой в руке. — Ты печатаешь слово «знал» и удаляешь его. Шесть раз за последние три минуты. Хочешь, я подскажу, как звучит правдоподобнее? Или лучше не вмешиваться в творческий процесс?

— Я не просила помощи… — бросила она. Отпивая кофе.

— Не просила, — я кивнул. Забрал остывшую кружку. Вернулся за стойку. — Учту.

Тишина. Клавиатура. Холодильник гудел низким, ровным басом. За окном фонарь мигнул — коротко, секунда — и снова загорелся. Сеть. Старая проводка. Ничего больше.

Я мыл чашки. Тёплая вода, мыло, керамика скользила под пальцами. Обычное. Спокойное. Ночь, как ночь. Пустая кофейня, одна гостья, сухой асфальт за окном.

Потом я услышал.

Глава 2

Глава 2. Пятьдесят шесть.

Я не спал — гули не спят, мы ждём, — и потому услышал его раньше, чем понял, что слышу.

Не снаружи. Не из-за окна. Из-за стены. Той, что за стойкой, за полкой с чашками. Дальше — переулок, мусорные баки, кирпич.

Пульс. Тихий. Медленный. Пятьдесят шесть ударов.

Мои пальцы замерли. Вода текла по керамике. Я не двигался. Прислушался. Сердцебиение за кирпичом — ровное, нечеловечески спокойное. Стоял кто-то. Стоял и не двигался. Прямо за стеной. Прямо за моей спиной.

Меловой запах. Слабый. Сквозь щель в оконной раме. Сухой, плоский, мёртвый. Тот самый. С её пальто. С её пути. Здесь.

— Таня, — я выключил кран. Повернулся к ней. Лицо ровное. Спокойное. — Закрой ноутбук. Сейчас.

Она подняла глаза. Пальцы застыли.

— Что?

— Закрой ноутбук, — повторил я. Тише. Медленнее. — И подойди ко мне. К стойке. Пожалуйста.

— Эм… — она аккуратно закрыла ноут и поднялась из-за столика. Подошла ближе. — Что… что такое?

Она подошла. Ботинки тихо стукнули по кафелю. Пульс — восемьдесят восемь. Девяносто. Она чувствовала. Не понимала что, но чувствовала — как животное перед грозой. Как жертва, которая ещё не видит хищника, но шерсть уже встала дыбом.

— Ничего, — я вытер руки тряпкой. Медленно. Положил тряпку на стойку. — Просто стой здесь. Рядом со мной. Минуту.

Пульс за стеной не менялся. Пятьдесят шесть. Ровный. Спокойный. Кто бы это ни был, он не торопился. Он стоял и слушал. Как я. Мы оба слушали друг друга через кирпич.

Он знает, что я его слышу.Голод шевельнулся. Тупая боль под рёбрами. Знает. И ему всё равно.

— Слушай, — я наклонился к ней. Ближе. Тихо. Почти шёпот. — Ты сказала — никто не подходил. Может, и не подходил. Может, просто стоял. Рядом. Близко. Достаточно близко, чтобы запах остался.

Я выпрямился. Посмотрел на неё. Серые глаза — пока серые. Пока.

— Сейчас он стоит за стеной. За той стеной. Я слышу его сердце.

— Что ты… несёшь… это не смешно.

Она развернулась на пятках, обратно к столу. Сумка проглотила ноут. Она больше не будет писать сегодня. Взяла чашку, допила кофе. Чашка стукнула о стол. Ровно. Твёрдо. Она не смотрела на меня.

Пульс за стеной исчез. Просто исчез. Ни шагов, ни шороха. Как будто его не было. Как будто мне показалось.

Не показалось.Голод молчал. Тихо. Странно тихо. Обычно он шептал, ныл, тянул. Сейчас — молчал. Как собака, которая прижала уши.

— Таня, — я вышел из-за стойки. Не к ней. К окну. Посмотрел в стекло. Переулок. Фонарь. Мокрый асфальт. Пусто. — Я не шутил. Я вообще редко шучу. А когда шучу — это всегда плохо. Ты бы заметила.

Она застёгивала пальто. Пуговица, пуговица, пуговица. Быстро. Руки не дрожали. Она злилась. Не боялась — злилась. Пульс девяносто два. Она не верила мне. Или верила, но не хотела.

— Я провожу тебя. — Я взял свою куртку со спинки стула. Не спросил. Просто сказал. — Сегодня — не два квартала. Сегодня — до двери. До третьего этажа. До замка.

Она посмотрела на меня. Карие глаза за стёклами очков. Прищур.

— Ты в порядке?

Она спрашивала не потому, что волновалась. Она спрашивала, потому что я стоял у окна, и моё отражение в стекле — бледное, острое, с тенями под скулами — выглядело так, будто я не в порядке.

— Я в порядке, — я отвернулся от окна. Надел куртку. — Вопрос в том, в порядке ли ты. И ответ — нет. Ты злишься и уходишь. Это твоё право. Но я иду с тобой.

— Я не злюсь. Просто устала.

Она толкнула дверь. Я выключил свет за стойкой. Ключ — в замок, поворот, щелчок. Автоматический замок снаружи. Мы вышли.

Воздух был сухой. Прохладный. Октябрь. Запах мокрого асфальта, остывающего за день, бензина откуда-то издалека. И — ничего. Ни мела. Ни сухого, плоского, мёртвого. Я вдохнул глубоко. Носом. Рот закрыт. Вишня, сакура, ваниль от её волос. И обычный город. Обычная ночь.

Ушёл. Или отступил. Или ждёт дальше.

Я шёл рядом. Не два шага. Один. Она не отодвинулась. Не сказала. Шла, глядя вперёд. Пальто застёгнуто, сумка на плече, руки в карманах. Белые волосы ловили свет фонарей. Пульс — восемьдесят четыре. Спускался.

Первый квартал. Молча. Второй. Молча. Трещина в асфальте, лужа, она обошла. Я наступил в неё. Мне всё равно. Ноги мокрые. Рядом с ней.

— Таня, — я сказал на середине третьего квартала. Тихо. Без поворота головы. Смотрел вперёд. — Ты умная. Ты писательница. Ты знаешь, что значит, когда кто-то говорит тебе, что за стеной стоит человек с пульсом пятьдесят шесть. И ты знаешь, что я не мог это придумать. Ты просто не хочешь, чтобы это было правдой. Я тоже не хочу.

Третий квартал. Её подъезд. Тёмный, старый, кирпичный. Фонарь у входа мигал. Ровно. Неровно. Ровно.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — она шла вперёд обычным шагом.

Она не понимала. Или не хотела. Я шёл рядом и молчал. Третий квартал кончился. Подъезд. Фонарь мигнул — коротко, будто моргнул.

Она достала ключ. Прозрачный брелок. Замок щёлкнул. Дверь открылась. Тёмный подъезд, лестница, запах старых стен и сырого бетона. Она шагнула внутрь. Я — за ней.

— Ты сказала — не понимаешь, — я стоял в дверном проёме. Не входя. Не выходя. — Хорошо. Не понимай. Это твоё право. Но я скажу тебе одну вещь, и ты не ответишь. Просто услышишь.

Лестница. Первый пролёт. Она поднималась. Я смотрел ей вслед. Белые волосы, тёмное пальто, ключ в руке.

— Тот человек в белом костюме. Он не человек, — я сказал это в спину. Тихо. Без нажима. Как факт. Как прогноз погоды. — И он шёл за тобой сегодня. Не рядом. Не перед тобой. За тобой. Достаточно близко, чтобы оставить запах. И недостаточно близко, чтобы ты увидела. Ты увидела — потому что он хотел, чтобы ты увидела. Один раз. Чтобы ты решила, что показалось. Чтобы ты перестала смотреть.

Второй пролёт. Её шаги замедлились. Не остановились. Замедлились. Пульс — восемьдесят шесть. Я слышал сквозь бетон.

— Таня. Не выходи завтра одна. Приходи в кофейню — хорошо. Но не одна. Вызови такси. Или позвони мне. У меня нет телефона, но я буду у твоего подъезда в одиннадцать. Каждый вечер. Пока ты не скажешь, что это не нужно.

— Ты мало того, что странный. Ещё и параноик, — хмыкнула она, уходя вверх по лестнице.

— Параноик, — я прислонился плечом к стене. Смотрел вверх. Она поднималась. Третий этаж. Темно. Лампочка на втором пролёте не горела. — Может быть. Параноики иногда выживают. Глупые — нет.

Её шаги стихли. Дверь. Ключ. Щелчок. Закрыто. Пульс за дверью — восемьдесят. Спускался. Семьдесят восемь. Семьдесят шесть. Она дома. Она легла. Или села. Или стоит за дверью и думает обо мне.

Параноик.Голод молчал. Тихо. Подозрительно тихо. А меловой запах — паранойя? А пульс пятьдесят шесть — паранойя?

Я вышел из подъезда. Фонарь мигнул. Ровно. Неровно. Погас. Не мигнул снова. Просто погас.

Тишина. Улица пустая. Мокрый асфальт. Октябрь. Я стоял и смотрел на тёмный фонарь. Лампочка перегорела. Старая проводка. Старый дом. Ничего особенного.

Потом я почувствовал. Не запах. Не звук. Температуру. Воздух стал суше. На полградуса. Еле заметно. Как будто кто-то открыл окно в пустой квартире. Или как будто кто-то стоял рядом и дышал — не дышал, но занимал место. Отнимал тепло у воздуха.

Я повернул голову. Переулок. Мусорные баки. Стена кофейни. Пусто.

Пятьдесят шесть ударов.Я прислушался. Ничего. Ни одного.

Пульс не звучал. Запах не возвращался. Но воздух оставался сухим. И фонарь не загорался.

Я пошёл обратно. Четыре квартала. Один шаг. Руки в карманах. Не оглядывался. Если он хотел, чтобы я обернулся, — он бы подождал. Если не хотел — я бы не увидел.

Он знает, где она живёт.Я дошёл до кофейни. Ключ. Замок. Темнота. Запах кофе, остывший, вчерашний. Он знает.

Я сел за стойку. Налил фильтр-кофе. Чёрный. Без сахара. Пятьдесят шесть ударов. Меловой запах. Погасший фонарь.

До охоты — два дня.

Кофе остывал. Я не пил. Сидел за стойкой, руки вокруг чашки, и смотрел в темноту зала. Пустые столики. Её столик у окна. Стул, отодвинутый. Она всегда отодвигает стул, когда встаёт. Привычка. Маленькая, человеческая.

Два дня.Я сжал чашку. Керамика скрипнула. Два дня, и я ем. А что до этого?

Три часа ночи. Тишина. Холодильник гудел. Кофемашина остывала. Я слушал — стены, переулок, улицу. Сердцебиения. Дальние, глухие, сквозь бетон и стекло. Люди спали. Семьдесят, шестьдесят, пятьдесят. Живые. Тёплые. Человеческие.

Ничего сухого. Ничего мелового.

Я вымыл стойку. Протёр столики. Вылил её кофе — она не допила, на дне осталась гуща. Коричневая, густая. Я понюхал чашку. Вишня. Сакура. Ваниль. И — слабо, едва, на самом дне — мел.

Остался.Я положил чашку вверх дном на решётку. Был здесь. В кофейне. Сидел за стойкой. Пил мой кофе. И оставил запах на её чашке.

Я не почувствовал этого раньше. Не услышал. Не заметил. Он сидел рядом со мной, и я не знал.

Четыре утра. Я закрыл глаза. Открыл. Серые — пока серые. Радужка не краснела. Голод молчал. Подозрительно, странно, пугающе молчал.

Он не пахнет жертвой.Я понял это вдруг. Просто. Тихо. Как факт. Не жертвой. Не едой. Чем-то другим. Чем-то, что не вызывает голод. Чем-то, что его глушит.

Пять утра. Я вымыл пол. Шесть. Закрыл кофейню. Ключ. Замок. Щелчок. Вышел. Утро серое, мокрое, пустое. Фонарь у её подъезда — четыре квартала отсюда — горел. Ровно. Не мигал.

Перегоревшая лампочка не перегорает сама.

————

Сегодня она не пошла в кофейню. Подруга позвала выбраться в бар. Развеяться.

Одиннадцать вечера. Я стоял у её подъезда. Как обещал. Как сказал — каждый вечер, пока она не скажет, что не нужно.

Фонарь горел. Ровно. Не мигал. Лампочка, которая перегорела вчера, светила. Новая. Другая. Желтее. Я посмотрел на неё. Секунду. Две. Кто-то поменял лампу днём. Работники ЖЭК. Обычное дело. Обычный город. Обычная ночь.

Такси подъехало в одиннадцать двенадцать. Я услышал двигатель за квартал — дизель, старый, неровный. Машина остановилась у подъезда. Дверь открылась. Дверь закрылась. Такси уехало.

Она вышла не одна. Подруга — невысокая, тёмные волосы, смех, духи слишком сладкие, ваниль и роза. Пульс семьдесят четыре. Человеческий. Живой. Обычная подруга, обычный вечер, обычный бар.

Она не идёт в кофейню.Я стоял в тени подъезда. Руки в карманах. Таня не видела меня. Шла к улице, к бару, к людям, к шуму. Она пошла развеяться. Хорошо. Правильно. Люди так делают.

Чёрная водолазка. Короткая юбка. Сапоги. Пальто до земли. Белые волосы волнами. Она выглядела так, что я не нашёл слова. Голод нашёл. Свежая. Тёплая. Живая.Я затолкал его обратно. Глубже. Рёбра, печень, темнота. Лежи.

Она прошла мимо. Не заметила. Я не вышел. Не окликнул. Не тронул. Стоял и слушал, как её пульс удаляется — семьдесят два, ровный, спокойный. Подруга смеялась. Каблуки по асфальту. Обычный вечер.

Потом воздух стал суше. На полградуса. Еле заметно.

Я повернул голову. Переулок. Пусто. Тень. Стена. Ничего.

Пульс — пятьдесят шесть.

Бар — шесть кварталов от её подъезда. Я слышал. Сквозь стены, сквозь стекло, сквозь музыку и гул голосов. Не слова — пульс. Её пульс. Восемьдесят. Спокойный. Ровный. Второй коктейль — алкоголь чуть греет кровь, поднимает давление на пару единиц. Ничего. Обычное.

Подруга смеялась. Громко.

Я шёл. Не за ней. Не за ними. К бару. По другой стороне улицы. Руки в карманах. Капюшон. Октябрьский ветер — холодный, сухой, пахнущий бетоном и ржавчиной. Четыре квартала. Пять. Шесть.

Бар. Неоновая вывеска. Красная. Тусклая. Окна запотевшие. Музыка — басы, глухие, сквозь стекло. Я остановился через дорогу. Прислонился к стене. Смотрел.

Не входи.Голод шевельнулся. Впервые за сутки. Люди. Много. Тёплые. Сердца бьются. Кровь течёт. Не входи.

Она сидела у окна. Я видел — белые волосы, водолазка, бокал в руке. Подруга — напротив. Смеялась. Таня улыбалась. Маленькая, короткая. Уголки губ. Пульс — восемьдесят два. Ей было хорошо. Нормально. По-человечески.

Воздух не стал суше. Температура не изменилась. Мелового запаха не было. Ничего. Я стоял и слушал. Сердцебиения — десятки, все живые, все тёплые, все человеческие. Ни одного — пятьдесят шесть.

Ушёл?Я сжал кулаки в карманах. Отступил? Или не пришёл? Или…

И тогда я увидел его.

— Вечер добрый, дамы… могу я вас угостить?

Таня подняла глаза. Сразу его узнала. Высокий. Белый пиджак — из кофейни. Волосы тёмные, уложенные. Мужчина привлекательной внешности.

— Я не думаю… — начала Таня.

— А чем вы нас угостите? — с хитрой улыбкой ответила Нина.

Я видел через стекло. Через запотевшее, мутное — но видел. Глаза не подводят. Он стоял у их столика. Белый пиджак. Тёмные волосы. Улыбка. Человеческая. Правильная. Красивая.

Нечеловеческая.Голод рванулся. Резко. Глухо. Рёбра хрустнули — нет, показалось. Пятьдесят шесть. Пятьдесят шесть. Пятьдесят шесть.

Я слышал его пульс сквозь стену бара, сквозь басы, сквозь голоса. Ровный. Спокойный. Мёртвый. Он стоял рядом с Таней и улыбался, и его сердце билось пятьдесят шесть раз в минуту.

Он протянул руку. Нине. Жест. Барный. Галантный. Нина подала свою руку, а он взял. Пожал. Мягко. Коротко. Отпустил.

Таня не подала. Она смотрела на него. Карие глаза за стёклами очков. Пульс — девяносто два. Она узнала. Она помнила. Тот самый. Белый костюм. Кофейня. Меловой запах.

— Нина, — Таня сказала тихо. Я читал по губам. Сквозь стекло.