Память со вкусом крови

*Она пытается меня раскрыть. Как персонажа. Как книгу. Она хочет понять, что внутри. А внутри — желудок, переваривающий вчерашнее сердце, и кагуне, который спит между лопаток. Удачи, Таня. Хорошая книга получится.*

Час ночи. Два. Она не уходила. Кофе остыл, она не допила. Пальцы не останавливались. Я слышал ритм — быстрый, уверенный, иногда замедлялся, когда она думала. Замирала. Кусала губу. Снова стук.

В два тридцать я подошёл. Молча. Взял её чашку, остывшую, и заменил на свежий американо. Горячий. Пар поднялся между нами.

— Вы не ели. Шесть часов за ноутбуком. Пустой кофеин не заменяет еду.

— Да… и правда. Надо поесть, — она закрыла ноутбук.

Крышка щёлкнула — тихий, мягкий звук. Экран погас, и её лицо перестало освещаться голубым. Только тёплый свет ламп над стойкой. Белые волосы поймали жёлтый оттенок. Карие глаза стали темнее.

*Она уйдёт. Встанет, наденет капюшон, выйдет. И я останусь здесь с чистыми чашками и запахом вишни, который выветрится за полчаса.*

— Сейчас два тридцать, — я посмотрел на часы над дверью. — В этом районе ничего не открыто. Только круглосуточный на углу, но там еда, которую я не рекомендую даже врагу.

Я обошёл стойку. Вымыл руки. Просто чтобы стоять. Просто чтобы двигаться.

— Есть вариант, — сказал я, не поворачиваясь. Шум воды. — Я могу сделать тебе бутерброд. Здесь. Из того, что есть. Хлеб, масло, сыр. Ничего сложного. Даже я справлюсь, хотя готовлю редко.

*Что ты делаешь, Силас? Ты приглашаешь её остаться. Ты предлагаешь еду, которую сам не можешь есть. Ты будешь смотреть, как она жуёт, и чувствовать вишню и сакуру, и слышать её пульс, и думать о том, как её горло двигается, когда она глотает.*

Я выключил воду. Вытер руки. Повернулся.

— Или ты можешь пойти домой и поесть там. Четыре квартала. Тёмная улица. Одна. Без очков. С температурой, которая ещё не до конца ушла.

Я не предлагал проводить. Не предлагал остаться. Я просто стоял и смотрел серыми глазами, которые не были красными. Пока не были.

— Не стоит себя утруждать. Я поужинаю дома… — ноутбук в сумку. Она допила холодный кофе.

Холодный кофе. Допила. Не поморщилась. Люди морщатся от холодного кофе — горечь усиливается, когда температура падает. Она не морщилась. Просто допила, как воду. Как лекарство.

— Дом. Четыре квартала. Одна.

Я сказал это второй раз. Она услышала. Не отреагировала. Сумка на плечо, чехол тихо шуршит о ткань. Она встала. Невысокая. Метр шестьдесят три. В моей кофейне она казалась меньше: потолки низкие, свет тусклый, я слишком высокий для этого места.

*Отпусти,* — сказал мне голос, который не был голосом. Инстинкт. Не голод — другое. — *Отпусти. Она уйдёт. Вернётся через день, через два. Она вернется снова.*

Я вышел из-за стойки. Прошёл к двери. Открыл замок — щелчок, металл о металл. Ночной воздух хлынул внутрь. Сырой, холодный, с запахом мокрого асфальта и мусорных баков. Два тридцать ночи. Пустая улица. Фонарь через дорогу мигал — разбитый, я знал это уже неделю.

— Таня, — я стоял у открытой двери. Рука на косяке. Не блокировал выход. Просто стоял. — Я дойду с тобой. До подъезда. Как в прошлый раз. Без нарушений границ. Просто два квартала, четыре, сколько нужно.

Серые глаза. Спокойные. Радужка не красная. Голод молчал — ещё четыре дня до охоты. Но я не знал, что молчит громче: голод или то, что заставляло меня стоять у двери и ждать.

— Так ведь… кофейня? — она окинула взглядом помещение. — Должна ещё работать.

— Автоматический замок. Закрывается снаружи. Ключ у меня. Никто не придёт в три ночи — за четыре месяца работы был один клиент после двух, и это был пьяный, который принял кофейню за бар.

Я снял фартук. Повесил на крючок. Выключил одну лампу — ту, что над дальним столиком. Вторую оставил. Кофейня не должна выглядеть закрытой, но и не должна звать людей с улицы.

— Пять минут. Мне всё равно нужно выйти. Курить.

Я не курил. Гули не курят — лёгкие регенерируют, но вкус дыма мешает различать кровь. Я ни разу в жизни не держал сигарету. Но она не знала этого.

*Ложь. Мелкая, глупая, ненужная. Ты врёшь, чтобы проводить её четыре квартала. Ты, который не врёт клиентам, потому что клиенты — еда. Она не клиент. Она —.*

Я не закончил мысль. Открыл дверь шире.

— Идём. Мне нужно проверить, что ты дойдёшь. Писательница без инстинкта самосохранения — слишком редкий вид, чтобы терять.

— Как скажешь… — она застегнула толстовку, достала из кармана вейп и затянулась. Клюквенный дым в лёгкие.

Клюква. Дым — не дым, пар, но пахло клюквой. Сладкой, кислой, искусственной. Запах ударил в ноздри, и я чуть не споткнулся. Вишня и сакура — её запах, живой, тёплый. И клюква — то, что она втянула в лёгкие, в те самые лёгкие, которые ещё четыре дня назад хрипели от мокроты.

*Она курит. Писательница с температурой курит клюквенный вейп в три ночи на пустой улице. Идёт рядом с гулем. Не знает. Не боится.*

Мы шли. Её шаги короче, мои длиннее. Она подстраивалась, ускорялась. Я замедлялся. Молча. Два квартала прошли в тишине. Фонари мигали. Мокрый асфальт блестел, как чёрное стекло. Её отражение — маленькое, белые волосы, толстовка — скользило под ногами.

— Клюква, — сказал я на третьем квартале. — Странный выбор. Обычно берут мяту или табак. Мята хотя бы притворяется, что полезна.

Пар повис между нами. Она выдохнула, и клюквенный дым коснулся моего лица. Тёплый. Влажный. Из её лёгких. Я почувствовал, как он ложится на кожу, на губы, и сжал кулаки в карманах.

*Не вдыхай. Не вдыхай так, как будто ты хочешь её лёгкие изнутри. Не сейчас.*

— Лёгкие ещё не восстановились. Пар раздражает слизистую. Ты знаешь это.

— Знаю… — она пожала плечами. — А клюква… вкусная. — Она повертела в руке серебристый вейп.

Вкусная. Она сказала — вкусная. Не «нравится», не «привыкла». Как ребёнок. Как человек, который выбирает не привычку, а вкус. Я чуть не усмехнулся. Чуть.

— Вкусная. Ладно. Не спорю. Клюква — достойный аргумент.

Мы свернули на Лермонтова. Третий квартал позади. Четвёртый — последний. Фонарь над подъездом горел ровно, не мигал. Я запомнил это: единственный рабочий фонарь на всей улице. Странно. Или нет. Может, кто-то из жильцов менял лампочку. Люди делают такие вещи — меняют лампочки, чинят замки, живут.

Она затянулась снова. Глубже. Клюквенный пар вышел из её губ медленно, лениво, как будто ей нечего было бояться. Три ночи. Пустая улица. Незнакомец рядом. И она выдыхала пар, как будто сидела у себя на кухне.

*Она не боится. Ни меня, ни улицы, ни темноты. Она просто идёт и курит клюкву. И мне от этого… чего?*

Ничего. Мне от этого ничего.

Подъезд. Десять шагов. Она достала ключ — прозрачный брелок. Звякнул. Я остановился не у двери, в двух шагах. Дистанция, которую я держал весь путь.

— Дома поешь, — я смотрел на её затылок, на белые волосы, которые ловили свет фонаря. — И не кури больше. Клюква вкусная, но лёгкие тебе ещё нужны. Для книги.

— Поем… и курить буду, — бросила она через плечо. С лёгкой улыбкой.

Лёгкая. Через плечо. Я увидел её краем глаза — уголок губ, чуть вверх. Она не улыбалась мне. Она улыбалась себе. Своей маленькой победе: курить буду, и всё. Писательница с клюквенным вейпом и упрямством в тридцать лет.

*Упрямая. Хорошо. Упрямые дольше живут. Иногда.*

Она открыла дверь. Щелчок замка. Тёплый воздух из подъезда — пыль, старые обои, чей-то ужин. Третий этаж. Лифта нет. Она зайдёт, поднимется, закроет дверь. Снимет толстовку. Поест. Ляжет. И я не буду этого видеть.

— Спокойной ночи, Таня, — сказал я тихо. Просто. Без сарказма, без фальшивых комплиментов. — До завтра. Или послезавтра. Или когда допишешь главу.

Она обернулась. Карие глаза — тёмные, тёплые, не испуганные. Очки на носу. Белые волосы за плечами. Свет из подъезда падал ей на лицо, и я видел каждую ресницу.

*Иди,* — сказал мне голод. Не тот голод. Другой. Тот, который не имеет названия. — *Иди обратно. Закрой кофейню. Ляг. Жди. Ты умеешь ждать.*

Я развернулся. Четыре квартала назад. Пустая улица, мигающие фонари, мокрый асфальт. Запах клюквы ещё висел в воздухе. Я шёл и не оглядывался.

---

Четыре квартала. Обратно. Клюквенный пар давно рассеялся, но запах остался — на моей куртке, на коже, в носу. Вишня и сакура. Клюква. Три запаха, которые не имели ко мне никакого отношения.

Я закрыл кофейню. Вымыл её чашку — последнюю, с отпечатком её губ на ободке. Вытер. Поставил на полку. Ушёл.

Дни. Один. Два. Три. Я работал. Ночь за ночью. Кофе, пустые столики, тишина. Она не пришла ни на следующий вечер, ни через день. Я не ждал. Я просто стоял за стойкой и не ждал.

На третий день я охотился. Переулок за гаражами. Одинокий, пьяный, сердцебиение ровное, замедленное. Четыре удара в секунду. Я слышал его за квартал. Запах крови — тёплый, густой, медный. Голод вспыхнул, радужка стала красной, белки потемнели. Щупальца прорвались сквозь кожу спины — тёмные, гибкие, острые. Быстро. Тихо. Сердце — тёплое, ещё бьющееся в ладони. Самое вкусное.

Я вернулся домой. Вымыл руки. Лёг. Смотрел в потолок до утра.

Через два дня — пять после её последнего визита — я открыл кофейню в двадцать два ноль-ноль, как обычно. Включил лампы. Запустил кофемашину. Американо — чёрный, без сахара, тот, что пьёт она. Не для неё. Просто привычка.

Дверь звякнула в двадцать три пятнадцать. Белые волосы. Круглые очки. Ноутбук в сумке. Тонкая куртка — другая, не та, но тоже тонкая. Октябрь не научил её одеваться теплее.

— Таня, — я не спросил. Констатировал. — Американо?

Она кивнула. Села за тот же столик. Дальний, у окна. Достала ноутбук. Я варил кофе и не смотрел на неё. Кофемашина гудела, запах зёрен заглушал всё — клюкву, вишню, сакуру, кровь.

*Она вернулась. Пять дней. Она вернулась.*

Я принёс кофе. Поставил на стол. Горячий, свежий. Она подняла глаза от экрана. Карие. Тёмные. Без температуры — щёки не красные, дыхание ровное. Выздоровела.

— Не болеешь. Пульс нормальный. Хорошо.

Я стоял у её столика. Близко. Слишком близко — опять. Рука на стене. Тень от лампы падала на её лицо, и я видел каждую ресницу. Она пахла по-другому — не сакурой. Ванилью. Что-то сладкое, тёплое. Другой шампунь или лосьон. Но вишня осталась. Вишня никуда не делась.

— Пять дней. Я уже думал, что ты нашла другую кофейню. С лучшим кофе и менее навязчивым бариста.

— Скучал? — с хитрой улыбкой спросила она.

Хитрая улыбка. Она спросила это так, как будто знала ответ. Как будто видела меня насквозь — серые глаза, бледная кожа, чёрные волосы, и где-то под всем этим то, что я не показывал никому.

— Скучал, — я повторил её слово. Ровно. Без интонации. — Это сильное слово. Я не скучаю. Я жду. Разница существенная.

Я не отошёл от столика. Она смотрела снизу вверх — карие глаза, очки, белые волосы на плечах. Хитрая улыбка не исчезала. Она играла. Писательница играла со мной, как со страницей — легко, без страха.

*Она не знает, с кем играет. Не знает, что я могу слышать, как ускоряется её пульс. Что я вижу, как расширяются зрачки, когда она смотрит на меня. Что я чувствую тепло её тела за полметра.*

— Кофе остынет. А я закрываю через… шесть часов. Но кто считает.

Её пульс: семьдесят два. Ровный. А когда она улыбнулась — семьдесят шесть. Четыре лишних удара в минуту, потому что она спросила, скучал ли я.

*Четыре удара,* — я смотрел на её губы.Бледно-розовые. Уголок приподнят. — *Она хочет ответа. Настоящего. Не сарказма. Она хочет, чтобы я сказал «да».*

— Да, — сказал я. Тихо. Без сарказма. Без улыбки. — Скучал. Ты довольна?

Её пульс — семьдесят восемь. Шесть лишних ударов. Я считал каждый.

Она не ответила. Тихо хмыкнула с улыбкой. Маленький глоток кофе. Снова открыла ноут.

Экран загорелся — голубоватый свет на её лице, на очках, на белых волосах. Она ушла в текст. Исчезла. Я остался у столика с рукой на стене и шестью ударами лишнего пульса, которые она забрала с собой в экран.

Я отошёл. За стойку. Протёр кофемашину, хотя она была чистой. Переставил чашки — три раза. Потом просто стоял и смотрел, как она пишет. Голова чуть наклонена, белые волосы закрывают левую щёку, пальцы по клавишам тихо, быстро, уверенно. Она не смотрела на клавиатуру. Смотрела в экран, и её губы шевелились — едва, почти незаметно. Она проговаривала то, что писала.

*Я сказал да. Я сказал «скучал» вслух. Человеку. Писательнице с клюквенным вейпом и круглыми очками. Я, который не скучает, потому что голод и охота заполняют всё.*

Час. Я варил себе фильтр-кофе. Пил. Горечь — единственное, что я мог принимать, не считая плоти. Чёрный, горячий, без сахара. Она пила такой же. Мы пили одинаковый кофе, и в этом была какая-то глупая, ненужная симметрия, которую я замечал и ненавидел за то, что замечал.

Она не поднимала головы. Я слушал её пульс — семьдесят четыре, ровный. Клавиши щёлкали. Лампа над стойкой гудела. Октябрь за окном — ветер, листва, чья-то машина далеко.

— Таня, — сказал я с расстояния в три метра, не подходя. — Ты голодная?

Она подняла голову. Но не успела ответить: её прервал звон колокольчика.

---

Мужчина. Высокий, в белом костюме. Вошёл и улыбнулся. Но взгляд был хищный. Поздоровался и на мгновение задержал взгляд на девушке. Сел за барную стойку и заказал кофе.

Белый костюм. Два часа ночи. Кто приходит в кофейню на окраине в белом костюме? Хищный взгляд — я видел такие. Знал. Гули смотрят так на людей. Не все. Некоторые. Те, кто не контролирует голод.

Я варил кофе. Руки двигались ровно: зёрна, помол, вода. Но всё внутри застыло. Его запах. Не человеческий. Не совсем. Сладковатый, тёплый, с нотой гнили, которую человек не почувствует. Я почувствовал. Радужка дрогнула — не покраснела, но дрогнула, и я сжал челюсть так, что зубы скрипнули.

*Гуль. Другой гуль. В моей кофейне. Рядом с ней.*

Его взгляд на неё. Одна секунда. Может, полторы. Он задержал его на шее, на пульсе, который бился под тонкой кожей. Семьдесят четыре удара. Он слышал. Конечно, слышал. Как я.

— Ваш кофе, — я поставил чашку перед ним. Ровно. Без дрожи. Серые глаза, спокойные, не красные. — Чёрный. Без сахара. Вы не уточнили, решил угадать.

Он улыбнулся. Я не улыбнулся в ответ. Стоял за стойкой, метр девяносто три, и смотрел на него сверху вниз. Он был высок — но я выше. Его костюм белел под лампой, и я думал о том, как легко его испачкать.

— Нет… я не голодна, — тихо ответила Таня и вернулась в книгу. Допивала кофе.

Она не поднимала головы. Ноутбук, текст, клавиши. Она не знала. Не чувствовала разницу между человеком и тем, что сидело в трёх метрах от неё.

*Если он тронет её, я узнаю,* — я вытирал стойку тряпкой. Медленно. Рядом с его чашкой. — *Если он тронет её, я разорву его на части, и белый костюм станет красным.*

Он пил медленно. Целенаправленно. Каждый глоток — повод задержаться, повернуть голову, скользнуть взглядом по её шее. Я видел, как его ноздри чуть расширялись, когда он поворачивался к ней. Он внюхивался.

Таня не писала. Экран светился, но пальцы не двигались. Она листала — я слышал, как щёлкает колёсико мыши. Фанфик другого автора. Она чувствовала. Не понимала что, но кожей, животным инстинктом, который есть даже у людей, ощущала: что-то не так.

*Уходи,* — я думал это так громко, будто она могла услышать. — *Закрой ноутбук. Скажи, что устала. Уйди. Четыре квартала, подъезд, третий этаж, дверь, замок. Уходи.*

Его пульс — медленнее человеческого. Пятьдесят восемь ударов. Гуль. Точно гуль.

— Подсластить? — я кивнул на его чашку. Голос ровный. Мёртвый. — У нас есть сиропы. Карамель. Ваниль.

Ваниль. Я сказал это специально. Потому что она пахла ванилью. Потому что хотел увидеть его реакцию.

Его глаза метнулись ко мне. На секунду. Хищные, тёмные. Он понял, что я сказал это не просто так. Уголок его губ дёрнулся — не улыбка. Оскал, быстрый, скрытый.

— Нет, — он отставил чашку. — Без сиропа. Я люблю чистый вкус.

*Я тоже,* — подумал я. — *Чистый вкус. Свежее сердце. Тёплая плоть. Мы оба любим чистый вкус, ублюдок. Разница в том, что я не смотрю на неё как на еду.*

Таня щёлкнула колёсиком. Беззвучно. Пульс — семьдесят шесть. Выше покоя. Она чувствовала напряжение. Не понимала, но чувствовала.

Она аккуратно закрыла ноут.

— Я пойду… спасибо за кофе, — она улыбнулась, но улыбка вышла неловкой. Бросила взгляд на спину мужчины в костюме и направилась к выходу.

— Подожди, — я вышел из-за стойки. Быстро. Не человечески быстро, но достаточно плавно, чтобы она не заметила разницы. — Я провожу. Как в прошлый раз.

Его пульс не изменился. Пятьдесят восемь. Он не двигался. Но я слышал, как его голова повернулась — медленно, на три градуса — когда она прошла мимо него к двери. Он смотрел ей вслед. На ноги, на бёдра под тонкой курткой, на белые волосы по спине.

Я снял куртку с крючка. Ключи в карман. Кофейня — на автоматический замок. Всё это за четыре секунды.

— Хорошего вечера, — бросил я ему через плечо. Без улыбки. Без вежливости. Просто слова, тяжёлые, как камень. — Кофе бесплатный. Как и для всех в это время.

Его глаза. Я встретил их на секунду. Тёмные, хищные, с красным ободком вокруг радужки, который он не прятал. Он не прятал, потому что знал: мне всё равно. Мы стояли в пустой кофейне в два часа ночи, и между нами была стойка и три метра, и Таня у двери.

*Если ты встанешь,* — я смотрел на него. Серые глаза, не красные. Пока не красные. — *Если ты встанешь, я не дам тебе сделать шаг.*

— Таня, — я обернулся к ней. Голос другой. Мягче. Тише. — Идём.

— Но… у тебя же гость в кофейне… — она сказала это тихо.

— Гость допьёт кофе и уйдёт, — я открыл дверь. Октябрьский ветер ударил в лицо: холодный, мокрый, с листвой. — У него нет причин задерживаться.

Она стояла у порога. Белые волосы, очки, ноутбук в сумке. Неловкая улыбка исчезла — теперь просто настороженность. Карие глаза метались от меня к двери, к стойке, к нему. Он сидел спиной к нам, но я слышал его дыхание — ровное, медленное, нечеловечески медленное. Пятьдесят шесть ударов. Он не вставал.

*Не вставай. Не вставай, и я позволю тебе уйти. Сегодня.*

— Он не гость, — я сказал это тихо, только ей. Наклонился ближе. Она почувствовала мой запах — кофе, ничего больше. — Он случайный прохожий, который зашёл в единственную открытую кофейню в два часа ночи. Такое бывает раз в четыре месяца. Я тебе говорил.

Её пульс — восемьдесят. Восемьдесят два. Она нервничала. Не из-за него — из-за меня. Из-за того, как я сказал «идём». Из-за того, что я вышел из-за стойки слишком быстро. Из-за того, что мой голос изменился, когда я произнёс её имя.

— Четыре квартала, — я шагнул на улицу. Дождь — мелкий, холодный, на щеках, на руках. — Как обычно. Два шага дистанции. Без нарушений границ. Идём, Таня.

За спиной — щелчок автоматического замка. Кофейня закрыта. Он внутри. Один. С недопитым кофе и белым костюмом, который я пообещал себе испачкать.

---

Они шли по улице. Она снова закурила. Пухлые губы на мундштуке вейпа. Она красиво курила. Словно это было частью её. Ей это шло.

— Это как-то неправильно. Ты закрыл этого мужчину в кофейне?

Дождь мелкий, холодный. Капли на её белых волосах — мелкие бисеринки, блестящие под фонарями. Вейп между губами. Она затягивалась медленно, выдыхала вверх, и пар смешивался с дождём. Красиво. По-дурацки красиво.

— Замок автоматический. Он открывается изнутри без ключа. Нажал ручку — вышел. Я никого не закрыл.

Клюквенный запах. Он плыл от неё, тёплый, сладковатый, и я вдыхал его вместе с октябрём и мокрым асфальтом. Вишня под ним — глубже, на коже, в волосах. Не уходила.

— Ты волнуешься за него? Мужчина в белом костюме, который заходит в кофейню в два часа ночи и пьёт кофе молча? Он взрослый. Найдёт выход.

Она затянулась снова. Губы обхватили мундштук, щёки чуть втянулись. Я смотрел. Не должен был — смотрел. Она курила так, будто это было не действие, а продолжение её тела. Естественное, как дыхание, как моргание.

*Она волнуется за незнакомца. Писательница. Тридцать лет. Белые волосы. Волнуется за гуля, который обнюхивал её шею через стойку.*

— Таня, — сказал я тише. Дождь усилился. — Он не стоит твоего беспокойства. Поверь.

— Да при чём тут он. Просто ты оставил кофейню с непонятно кем, — тихо хмыкнула она.

Она волновалась не за него — за кофейню. За мою кофейню. За барную стойку, которую я протёр трижды, за кофемашину, за чашки на полке. За вещи, которые не её.

— Кофейня — это стены и кофемашина, — я шагнул ближе. Один шаг. Дистанция сократилась до одного. — Ничего ценного. Кроме, может быть, меня. А я здесь.

Дождь. Мелкий, холодный, настойчивый. Её волосы промокли — белые пряди прилипли к щекам, к шее. Капли стекали за воротник куртки. Тонкая куртка. Октябрь. Она никогда не одевалась тепло.

— Меняешь шампунь, — я сказал это вместо того, что думал. Запах ванили сильнее под дождём — тёплый, густой, он поднимался от мокрых волос, от шеи, от кожи за ушами. — Сакура была лучше.

Она обернулась. Вейп в пальцах, пар смешивался с дыханием. Карие глаза — тёмные, мокрые от дождя, от рефлексии фонарей. Близко. Слишком близко. Её пульс — семьдесят восемь, восемьдесят.

*Отойди,* — голод сказал. Не тот голод. — *Отойди на два шага. Ты обещал. Без нарушений. Два шага.*

Я не отошёл.

— Ты мокрая. Четыре квартала под дождём в тонкой куртке. Ты заболеешь снова. И не придёшь ещё пять дней.

— Вишня и сакура — это мой парфюм. А шампунь… я не знаю, чем он пахнет, — она ответила быстро, не подумав.

А потом — пауза. Я слышал, как её пульс дёрнулся. Восемьдесят. Восемьдесят четыре. Она поняла.

— Парфюм, — я повторил. Ровно. Без улыбки. — Значит, вишня и сакура — это парфюм. А ваниль — шампунь. Хорошо. Я запомню.

Она смотрела на меня снизу вверх. Вейп в пальцах, забытый, пар тёк вверх тонкой струйкой. Она поняла, что я принюхивался. Не сейчас — всегда. С первого вечера. Когда она вошла в кофейню с температурой и кашлем, и я почувствовал вишню и сакуру через три метра и стойку.

— Я слышу твой пульс, Таня, — я сказал это тихо. Дождь заглушал слова для всех, кроме неё. — Восемьдесят четыре. Только что было семьдесят восемь. Ты поняла, что я принюхивался к тебе, и твой пульс поднялся на шесть ударов за три секунды.

*Молчи,* — голод шептал. — *Молчи, идиот. Ты пугаешь её. Она уйдёт. Она не вернётся. Пять дней без неё — пять дней пустой кофейни и пустого воздуха без вишни.*

— Я не принюхиваюсь, — я смотрел ей в глаза. Серые, не красные. Пока не красные. — Я просто хорошо чувствую запахи. Это… особенность. Как слух. Я слышу твоё сердцебиение сквозь стены. Это не значит, что я слушаю. Просто… слышу.

*Хорошо сказано, Силас. «Особенность». Как будто она не заметила, что ты перешёл на шёпот и сократил дистанцию до полушага.*

— Слышишь мой пульс? — она тихо рассмеялась. Коротко. — Да… точно.

Она поморщила нос. Надела капюшон от толстовки.

— Точно, — сказал я. Без интонации. Факт. Камень. — Семьдесят шесть. Только что было восемьдесят два. Ты рассмеялась, и пульс упал. Расслабилась. Решила, что я шучу.

Мы прошли ещё квартал. Мокрый асфальт, фонари, лужи. Её шаги — короткие, быстрые. Мои — медленные, длинные. Я подстраивался, не замечая, что подстраиваюсь.

— Я не шучу, Таня. У тебя пульс семьдесят шесть в покое. Семьдесят восемь, когда ты улыбаешься. Восемьдесят четыре, когда ты нервничаешь. Девяносто два, когда болеешь и у тебя температура. Я всё это слышал. Каждый раз.

*Заткнись,* — голод шептал. Красный, тянущий, тупой. — *Заткнись, она испугается, она уйдёт, она больше не вернётся.*

— Ты можешь решить, что я странный. И будешь права. Я странный. Но ты всё равно идёшь рядом, а не перешла на другую сторону улицы.

— Ты странный. Да, — она бросила короткий взгляд на него и снова на дорогу.

Она сказала это просто. Без страха. Без напряжения. Пульс — семьдесят восемь. Она не ускорила шаг, не отодвинулась, не сжала сумку с ноутбуком плотнее. Просто — констатация.