Ночная черта

Слова прозвучали почти дипломатично. Внутри она чувствовала себя студенткой на экзамене, где выдают билеты по жизни другого человека.

Мэй смотрела на неё какое-то время. Взгляд был оценивающим, изучающим.

— Ты говоришь так, будто собираешься стать другой, — наконец произнесла она. — Но у этого есть цена, младшая сестра. Дом Е любит стабильность. Даже если эта стабильность — твоя дурная слава.

«Дом Е любит, когда принцесса ведёт себя предсказуемо», — снова перевела Синь.

— А ты чего хочешь? — спросила она неожиданно для самой себя. — Как старшая сестра. Чтобы я осталась прежней — или всё-таки вернулась чуть менее… опасной?

Глаза Мэй на миг блеснули чем-то похожим на усталость.

— Как старшая сестра, — тихо сказала она, — я хочу, чтобы дом Е простоял эту зиму. А всё остальное… — она чуть отвела взгляд в сторону пруда, — всё остальное уже давно отдали Ночному договору.

В павильоне на секунду воцарилась тишина. Где-то снаружи птица вспорхнула с ветки, уронив в воду несколько снежинок.

Синь вдруг очень ясно почувствовала, как между ними — двумя женщинами, связанными кровью и политикой — пролегает та самая Ночная Черта. Не такая, как на улицах, но своя: невидимая линия, по одну сторону которой — семья, по другую — договоры, страхи и ожидания.

— Тогда, — сказала она, — давай хотя бы попробуем сделать так, чтобы этой зимой дом Е стоял не на моих костях.

Мэй хмыкнула. Лёгкий, почти незаметный звук.

— Принцесса Юэ, вернувшаяся с Ночной Черты с таким языком… — произнесла она. — Это будет интересная зима.

Мэй смотрела на неё слишком изучающе — как опытный врач на пациента, который внезапно стал меньше скандалить и больше задумываться. По собственному опыту Синь знала: когда люди резко меняются, это либо к лучшему, либо к опухоли.

— Ты и правда не помнишь? — тихо спросила Мэй. — Ни ту ночь, ни прошлые?

«Прошлые? У вас это что, регулярная процедура — гулять под Ночной Чертой?» — подумала Синь.

Вслух она осторожно сказала:

— Я помню… фрагменты. Звук колоколов. Темноту за воротами. Ощущение, что я… — она чуть прищурилась, подбирая слова, — что я шагнула не туда. Остальное — как сон под жаром. Куски, обрывки.

Это было не так уж далеко от правды. Только темнота за воротами была другой — с асфальтом, корочкой льда и повозкой, пришедшей из ниоткуда.

Мэй медленно опустилась обратно на циновку, пригласила жестом Синь сесть напротив. В её движениях не было сестринской мягкости — скорее манера человека, который привык принимать послов и чиновников.

Синь села, стараясь не выдать, как болят ребра.

— Тогда, может быть, это и к лучшему, — сказала Мэй. — Ты всегда любила ночи сильнее, чем день. Сначала сбегала в сад, потом — к воротам, потом… — угол её губ дёрнулся. — Потом тебе стало мало садов и ворот.

— Я выходила за Ночную Черту, — осторожно подтвердила Синь, будто спрашивая.

— Дважды. — Мэй подняла два тонких пальца. — Первый раз тебя вернули раньше, чем ударил первый колокол. Ты была… — она помолчала, подбирая слово, — странной. Тихой. Потом стала ещё хуже, чем была: капризной, злой, всех цепляла. Словно ночью кто-то разболтал внутри тебя всё, что и так было неуклюже построено. Второй раз… — она замялась. — Второй был вчера.

«Отлично, — отметила Синь. — Значит, у меня за плечами уже есть опыт “ходок за Ночную Черту” и избирательной амнезии. И кто-то там, в ночи, явно любит эксперименты».

Она наклонилась вперёд, сохраняя в голосе вежливую ровность:

— Зачем я… уходила? Я что, так сильно люблю напугать весь двор?

Мэй чуть сузила глаза.

— Раньше ты говорила, что хочешь доказать, что Ночная Черта — всего лишь страшилка для слуг, — произнесла она. — Что демоны существуют только в молитвах. Что тебе не страшно. А потом… — Мэй скрестила пальцы на коленях. — Потом ты говорила, что ночью тебе легче дышать, чем днём. Что за Чертою тебя «слушают» лучше, чем во дворце. Ты, Юэ, всегда была уверена, что понимала Ночь лучше, чем люди.

Синь сжала пальцы так, чтобы не выдать, как отозвалось внутри слово «слушают». Слишком уж знакомым был этот глагол — так говорили её пациенты, у которых дома никто не слушал жалоб, а вот она в кабинете слушала всё: и сердце, и слова, и то, чего они не говорили.

Только здесь, похоже, роль «понимающего» хотела забрать себе сама Ночь.

— А почему тогда… — она на секунду задумалась, как спросить и не выдать, что вообще не знает дворцовой арифметики, — почему, если от меня столько хлопот, меня не… отпустили? Не отправили в монастырь, не выдали замуж за первого попавшегося князька где-нибудь подальше от Ночной Черты?

Мэй тихо рассмеялась. Смех был негромким, но без веселья.

— Ты правда ничего не помнишь, раз задаёшь такие вопросы, — сказала она. — Ты — дочь дома Е. Младшая, нелюбимая, скользкая как знак в пророчествах, но всё-таки дочь. И, к несчастью или к счастью, твоя жизнь… слишком связана с Ночным договором, чтобы просто «отпустить тебя» куда-то.

Синь поймала это «слишком связана» и аккуратно положила в мысленный ящик с вывеской «основные загадки». Туда же отправились слова про «пророчества», «договор» и всё, что касалось её жизни как чего-то, за что кто-то там наверху или внизу держится.

— То есть… — медленно произнесла она, — если я исчезаю за Ночной Чертой, это… кого-то пугает больше обычного?

Мэй помолчала, потом кивнула.

— Когда ты пропала, — сказала она, — двор умолчать не смог. Астрологи шумели, советники спорили, отец… не спал. Люди шептались в коридорах. Ты можешь сколько угодно думать, что тебя здесь не любят, Юэ. Возможно, так и есть. Но тебя боятся терять. А страх иногда крепче привязанности.

«Боятся терять или боятся последствий?» — уточнила про себя Синь.

Вслух она лишь пожала плечами — насколько позволяли ребра.

— Я пока что только пытаюсь понять, — сказала она. — Что в этой истории моё, а что — чужие страхи и легенды. Было бы неправильно… — она чуть усмехнулась, — вернуться и сразу же испортить дом Е окончательно.

Мэй откинулась чуть назад. В её глазах промелькнуло что-то, похожее на интерес — настоящий, не политический.

— Раньше ты никогда не говорила «правильно» и «неправильно» в отношении дома Е, — произнесла она. — Ты говорила «скучно» и «брезгливо». И о том, что если Ночь зовёт, её нельзя заставлять ждать.

Синь коротко выдохнула. «Спасибо, прошлая версия меня. Отличные формулировки».

— Видимо, Ночная Черта всё-таки научила меня чему-то, — сказала она. — Возможно, в этот раз.

Она сознательно не дала разговору уйти дальше. Вместо этого задала вопрос, который можно было списать на любопытство, а не на расследование собственной биографии:

— Ты часто… встречалась с Ночной Чертою? — она перевела взгляд на окно, где редкие снежинки прилипали к деревянной раме. — Или это была моя… особенная привилегия?

Мэй чуть заметно вздрогнула.

— Я не из тех, кого зовёт Ночь, — коротко ответила она. — Мне хватает дневных залов, аудиенций и договоров. Ночная Черта — не игрушка, Юэ. Ни для тебя, ни для меня.

— Но для меня, похоже, она была более настойчива, — мягко поддела Синь.

Мэй промолчала. Вместо ответа она поправила складку на рукаве, будто выравнивая невидимую трещину.

— Сегодня, — произнесла она, явно сменив тему, — к тебе придёт командующий ночной стражей.

Синь почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, словно кто-то ладонью коснулся ребра изнутри.

— Командующий ночной… — она сделала вид, что подбирает слово, — стражей? Зачем?

— Ему нужно убедиться, что ты вернулась целой, — сказала Мэй. — По правилам, любой, кто пересёк Ночную Черту и остался жив, — предмет особого интереса стражи. Кроме того… — в её голосе мелькнуло что-то похожее на раздражение, — он был назначен следить за твоими ночными привычками ещё до твоего исчезновения. Можешь счесть, что его обязанности не закончились.

«Назначенный надзиратель, — отметила Синь. — Отлично. Кардиохирург с внутренней службой охраны».

— И как к нему относиться? — буднично спросила она. — Как к палачу, как к охраннику или как к чиновнику?

Мэй чуть усмехнулась.

— Как к ножу, — сказала она. — Полезен, пока остро наточен и лежит на нужной стороне стола. Лучше не хватать за лезвие.

Это сравнение было слишком близко дому, в котором она провела столько лет. Нож. Стол. Сталь.

— Его имя? — уточнила Синь, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Ты его знаешь же, — ответила Мэй. — Но, если память играет с тобой… Командующий ночной стражей — Лян Чжоу.

Имя отозвалось где-то в глубине — не как воспоминание, а как пустое место, которое кто-то когда-то пытался заполнить.

"Лян Чжоу," — повторила мысленно Синь.

— Постарайся не говорить с ним так, как ты говоришь со мной, — добавила Мэй уже тише. — У него чувство юмора… ещё хуже, чем у отца.

— Я пока и не очень говорю, — сухо заметила Синь. — Я больше слушаю.

Мэй на секунду задержала на ней взгляд — долгий, оценивающий, как если бы пыталась решить, кто перед ней: прежняя младшая сестра или кто-то другой, но в её облике.

— Это уже новость, — сказала она. — Принцесса Юэ, которая слушает, а не бросается словами. Если Ночь вернула нам кого-то другого в твоём лице… — она не закончила фразу, только медленно вдохнула. — Посмотрим, чем это обернётся.

Она поднялась.

— Отдыхай. Лекарь сказал, что твои силы ещё не вернулись. Пусть А-Жу и Вэнь-мама будут при тебе. Когда Лян Чжоу придёт — ты поймёшь, что Ночная Черта не заканчивается на воротах дворца.

С этими словами она вышла, оставив в павильоне запах лёгких духов и невидимый след, словно линия на льду, по которой уже прошли коньки.

Когда Мэй ушла, в павильоне стало сразу просторнее и холоднее. Синь осталась сидеть, глядя в окно. Снег за стеклом по-прежнему падал нерешительно — по одной снежинке, по две. На воде пруда они таяли, оставляя круги.

Она опустила взгляд на своё запястье. Тёмная линия всё так же пересекала кожу — ровная, непонятная, словно её провели инструментом, который она ещё не знала.

«Итак, — подумала Синь, будто составляя план операции. — Исходные данные:

— Линь Синь, кардиохирург, оказалась в теле принцессы Юэ… или в её жизни.

— Принцесса Юэ уходила за Ночную Черту минимум дважды.

— Двор боится её исчезновения.

— Есть Ночной договор, о котором шепчутся, но вслух не говорят.

— И есть Лян Чжоу, командующий ночной стражей, которому почему-то важно, в каком виде я вернулась».

Она перевела взгляд на воду.

«Пока что никто не знает, кто именно вернулся, — добавила она. — И я не обязана рассказывать об этом первой».

Доверять себе она научилась давно. Доверять другим — с тех пор, как видела слишком много чужих обещаний в реанимации, — так и не научилась.

Она подтянула полы накидки, спрятала руки в рукава и позволила себе сделать то, чего почти никогда не делала в больнице — подождать.

Глава 6. Сильный. Опасный. Уверенный.

В Павильоне было тихо.

Тишина здесь не давила, а просто существовала как вода в глубоком сосуде, не требуя внимания.

Чуть позже вошла девушка. Она двигалась почти бесшумно, будто заранее знала, где не скрипят половицы. Тёмная одежда без украшений, волосы убраны просто, лицо спокойное и пустое — из тех, что трудно вспомнить уже через минуту.

Она поставила на столик поднос, молча поклонилась и исчезла так же быстро, как появилась, не задавая ни единого вопроса.

На подносе было немного: чашка тёплого рисового отвара, ломтики белого корня, тушёные до прозрачности, и маленькая тарелка с рыбой, приготовленной на пару. Ни специй, ни резких запахов — еда для больных или для тех, кому не доверяют.

Синь невольно отметила: ничего острого, ничего тяжёлого, ничего, что могло бы скрыть привкус яда.

Она поднесла чашку к губам, но не спешила пить. Сначала вдохнула — осторожно, почти незаметно. Травы чувствовались мягко, без горечи.

«Если и отравлено, — подумала она, то умно. Медленно. Не для того, чтобы убить сразу».

Эта мысль не испугала. Скорее — успокоила. Значит, пока она нужна живой.

Синь сделала первый глоток.

Тёплый отвар медленно разлился по горлу, осел в груди. Тело отозвалось не облегчением, а согласием — будто признавая: да, можно пока оставаться здесь. Она выпила ещё немного, затем отставила чашку и стала не торопясь доедать остальное. В больнице она давно усвоила: еда — это тоже наблюдение.

Она ждала.

Когда свет за окнами стал ровнее, а утро окончательно потеряло свою зыбкость, за ней пришла А-Жу.

Служанка остановилась у входа в Павильон, сложив руки перед собой, как полагалось, но дыхание у неё было слишком быстрым. Щёки — розовые, будто от холода.

— Принцесса, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Вас просят вернуться в покои. Там… вас будет ожидать командующий стражей.

Слово «командующий» она произнесла так, будто это был не человек, а болезнь.

Линь Синь молча кивнула.

Они вышли из Павильона вместе.

Снаружи воздух казался другим: резким, свежим, с металлическим привкусом холода.

А-Жу шла чуть позади, стараясь не наступать слишком близко, но и не отставать. Синь заметила это сразу. Такая дистанция была знакома: так держатся рядом с пациентом, чьё состояние может ухудшиться в любой момент.

По дороге им попадались люди: слуги, стражники, посыльные. Никто не кланялся слишком низко. Никто не смотрел прямо в глаза. Но почти каждый останавливался.

Синь чувствовала это кожей: мгновенную паузу, едва заметное напряжение в спинах, взгляд, который скользил по ней — быстро, осторожно, словно проверяя, на месте ли всё.

"Меня сверяют с чем-то", — подумала она. "С образом. С ожиданием."

Один из стражников у поворота слишком поспешно опустил голову, и его рука дрогнула на древке копья. Другой, напротив, смотрел прямо перед собой, так напряжённо, что это казалось почти вызовом. Ни один из них не был равнодушен.

— Они всегда так смотрят? — спросила Синь негромко.

А-Жу вздрогнула, словно её застали за проступком.

— К-кто?.. — она замялась. — Стража? Сегодня… да. Сегодня особенно.

Синь не стала уточнять почему.

Коридоры сменялись двориками, дворики — крытыми переходами. Где-то журчала вода, где-то звенел металл. Дворец жил своей жизнью, но в этой жизни для неё было отведено особое, заметное место.

Она поймала себя на странной мысли:

"Если я исчезну сейчас, это будет проблемой, но не трагедией."

Покои встретили её тишиной.

Здесь было тепло, но не уютно. Воздух словно застывал ожидая. А-Жу помогла снять накидку, аккуратно её повесила, а потом остановилась у двери, не решаясь уйти.

— Ты можешь идти, — сказала Синь.

— Я… — А-Жу сжала пальцы. — Мне велели быть рядом, если…

— Если что? — спокойно спросила Синь.

Служанка покачала головой.

— Если что-нибудь понадобится, зовите, — закончила она наконец и выскользнула за дверь.

Линь Синь осталась одна.

Она прошлась по комнате, отметив выходы, ширмы, окна. Привычка, от которой невозможно избавиться. Потом остановилась у окна.

Снег усилился. Первый настоящий снег — тихий, нерешительный, будто сам не был уверен, что ему позволено падать.

"Командующий стражей", — подумала Синь. "Значит, разговор будет не о здоровье."

Она выпрямилась, когда за дверью послышались шаги.

Медленные. Тяжёлые. Уверенные.

Такие шаги делают люди, которые знают: им точно откроют.

Дверь распахнулась без стука.

В покои вошёл мужчина в тёмном доспехе, поверх которого был накинут плащ цвета мокрого камня. Снег ещё не успел растаять на его плечах. Он не спешил стряхнуть его — будто хотел, чтобы холод вошёл вместе с ним.

Он не поклонился. Лишь склонил голову ровно настолько, чтобы жест можно было истолковать как признание статуса, а не уважение.

— Принцесса Юэ, — произнёс он.

Голос был низким, сухим, без интонаций. Таким голосом отдают приказы, а не задают вопросы.

Синь отметила сразу: этот человек не из тех, кто повышает голос. Ему не нужно.

— Командующий, — ответила она так же ровно.

Он чуть прищурился.

Это была первая трещина — едва заметная, но настоящая.

— Вы выглядите… спокойнее, чем я ожидал, — сказал он после короткой паузы. — После Ночной Черты.

"Ты ожидал истерики? Дерзости?" — подумала она. "Или просто хотел убедиться, что я всё ещё та, кого можно опасаться?"

— Возможно, я просто устала удивлять, — сказала Синь. — Ночь была долгой.

Командующий сделал шаг вперёд. Один. Этого оказалось достаточно, чтобы пространство в комнате изменилось — как меняется воздух перед грозой.

— Вы всегда находите слова, которые не отвечают на вопрос, — произнёс он. — Раньше вы делали это громче.

Вот оно.

Он помнил Юэ. Ту самую.

— Возможно, раньше я больше старалась, — ответила она. — Сейчас — нет.

Командующий приблизился и остановился совсем близко: достаточно, чтобы его присутствие заполнило пространство между ними. Он смотрел внимательно, не скрывая оценивающего взгляда. Не на лицо — глубже. Так смотрят на оружие: не любуясь, а проверяя, не дало ли оно трещину.

Синь наконец отвернулась от окна.

Она посмотрела на него по-настоящему — не мельком, не украдкой, а так, как привыкла смотреть перед операцией, когда счёт идёт на минуты.

И сразу почувствовала знакомое, почти рефлекторное напряжение. То самое, профессиональное, когда взгляд цепляется за деталь раньше, чем разум успевает назвать её вслух.

Линия скулы.

Ровный, слишком правильный нос.

Чуть заметная асимметрия в движении плеча — след старой травмы, давно зажившей, но не забытой телом.

«Нет…»

Она замерла, не отводя глаз.

Это было невозможно — и всё же слишком точно.

Она вспомнила тот образ: чёрные волосы, слипшиеся от крови, бледная кожа и слишком спокойное лицо для того количества боли.

Мужчина перед ней был живым, сильным, цельным. Но под доспехом угадывалось то же тело, которое она держала между жизнью и смертью несколько ночей назад.

«Это он. Точно он».

Мысль не вспыхнула — она опустилась тяжёлым грузом, оседая где-то глубоко внутри.

«Красивый», — отметила она неожиданно отстранённо.

Не так, как любят. А так, как врач фиксирует: пропорции, целостность, отсутствие лишнего.

Он заметил её взгляд.

— Что-то не так, принцесса? — спросил он, и в голосе впервые мелькнуло лёгкое раздражение.

"Он не узнал меня", — поняла Синь.

"Конечно. Для него я — Юэ. Для меня он — пациент. Был."

— Вы просто… — она сделала паузу, позволив себе старую привычку подбирать слова так, чтобы они не выдавали мыслей, — отличаетесь от того образа, о котором рассказывают.

Это была правда. Просто не вся.

Командующий усмехнулся.

— Мне не платят за то, чтобы нравиться.

"А мне не платят за то, чтобы говорить", — подумала она.

Она могла сказать. Одним словом. Одной фразой.

«Я вас оперировала.»

«Вы должны были умереть.»

Но тогда мир бы сдвинулся слишком резко. А она ещё не знала, на чём он держится.

Поэтому Синь промолчала.

— Ночная Черта не меняет сути, — сказал он наконец. — Она лишь обнажает её. Поэтому мне всего лишь нужно знать: вы помните, что произошло той ночью?

Синь почувствовала, как внутри всё собирается в узел. В больнице такие вопросы задавали иначе, но с тем же смыслом: помните ли вы момент, который мог вас убить?

— Я помню фрагменты, — сказала она честно. — Дорогу. Холод. Страх. Остальное — как за стеклом.

— Вы помните, почему оказались за Чертою?

Она выдержала паузу. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы ответ не выглядел ни ложью, ни признанием.

— Если бы я знала, — сказала она, — думаю, вам бы сообщили раньше меня.

Командующий усмехнулся. Без радости.

— Всё такая же, — произнёс он тихо. — Скользкая. Невоспитанная. Думающая, что дерзость заменяет разум.

Он наклонился чуть ближе.

— Позвольте напомнить, принцесса: Ночная Черта существует не для вашего любопытства. Она — граница договора. И каждый ваш шаг за неё… — он сделал короткую паузу, — оплачивается.

— Тогда, — спокойно сказала Синь, — возможно, вам стоит объяснить условия оплаты. Я не люблю сюрпризы.

Командующий выпрямился. Несколько секунд смотрел на неё молча.

— Вы не изменились настолько, чтобы это меня успокоило, — сказал он наконец. — Но и не настолько, чтобы я мог действовать прямо сейчас.

"Пока" — ясно прозвучало между строк.

— Отдыхайте, принцесса Юэ. — Он развернулся к двери. — Зима длинная. А дом Е… — он задержался на пороге, — не может позволить себе ещё одну ошибку. Но если и позволит — меня это не волнует.

Дверь закрылась за ним глухо, окончательно.

И он ушёл, не зная, что однажды уже лежал перед ней — беспомощный, с разрезанной грудью, доверив ей своё сердце.

Синь выдохнула только тогда, когда шаги растворились в коридоре.

"Сильный. Опасный. Уверенный, что знает правила игры", — отметила она.

"Проблема лишь в том, что я в эту игру не играла. Я в ней проснулась."

Глава 7. Лекарский корпус.

Тишина снова вернулась в покои, но уже другая. Настороженная, будто сама комната прислушивалась.

Синь осталась стоять там же, где её оставил командующий ночной стражей. Несколько секунд. Потом медленно выдохнула.

Руки её дрожали едва заметно, но честно. Она сжала пальцы в рукавах, заставляя тело вспомнить простую вещь: она жива. Пока.

"Он должен был умереть", — подумала она без эмоций. Не как упрёк, а как медицинскую констатацию.

"Значит, в этом мире смерть тоже умеет ошибаться."

За дверью послышались шаги. На этот раз — лёгкие, осторожные.

— Принцесса, — А-Жу вошла почти бесшумно. — Вам… передали.

В её руках была узкая дощечка из тёмного дерева, перевязанная бардовым шнуром. На ней печать — простая, без украшений. Но Синь почувствовала, как в груди неприятно стянуло ещё до того, как она её разглядела.

— От кого? — спросила она.

А-Жу опустила глаза.

— Из Внутреннего дворца.

Этого было достаточно.

Синь медленно подошла к А-Жу и взяла дощечку. Дерево оказалось холодным, словно его держали на снегу.

"Её Высочеству Юэ предписывается завтра, с первым ударом колокола, явиться к Его Величеству."

Ни подписи. Ни объяснений.

Только знак рода Е внизу — вырезанный глубоко, почти агрессивно.

"Почему он тянет?" — мелькнула мысль. — "Если я так нужна, почему не сразу?"

— Я могу идти? — тихо спросила А-Жу.

— Да.

Служанка задержалась на пороге.

— Принцесса… — она запнулась. — Говорят, вы вернулись вовремя.

Синь подняла на неё взгляд.

— Вовремя для чего?

А-Жу побледнела.

— Для… — она сглотнула. — Вы скоро сами всё поймёте.

Поклонилась и исчезла за дверью.

Синь осталась одна.

Она вновь подошла к окну, но не смотрела наружу. В стекле отражалось её лицо — спокойное, собранное, почти чужое.

Дворец вокруг жил своей размеренной жизнью: где-то закрывались створки, перекликались голоса. По галереям тянуло тёплым дымом светильников. Всё казалось устойчивым, выверенным, будто здесь никогда не происходило ничего внезапного.

День, как и вечер пролетел почти незаметно.

Синь не смогла бы сказать, чем именно он был заполнен: ужином, который она почти не почувствовала, сменой служанок, приглушёнными голосами за ширмами. Время текло вязко, как лекарственный сироп — без вкуса, но с обещанием последствий.

Она позволила себе лечь рано. Не потому, что хотела спать, а потому что не видела смысла бодрствовать.

Сон не приходил.

Синь лежала неподвижно, глядя в темноту под пологом, и слушала, как дворец дышит. Где-то далеко скрипели балки, негромко переговаривались стражи, по карнизам шуршал ветер — осторожно, будто перебирая пальцами по камню.

Тело было уставшим, но разум — слишком ясным.

"Завтра к Императору ", — подумала она.

Мысль не вызвала страха. Только тяжесть. Такая же, как перед сложной операцией, когда исход уже не в руках судьбы, но ещё и не в руках врача.