Ночная черта

Они висели рядом, как два глаза, смотрящие сверху, и между ними тянулась тонкая тёмная дуга, похожая на шрам.

«Кома, — подумала Синь. — Травма головы. Галлюцинации. Отлично. Ты сама себе учебник по неврологии».

Она попыталась приподняться. Ткань под ладонью оказалась шершавой, плотной: явно не больничная простыня, а под пальцами ощущались камень и песок.

— Она шевельнулась! — где-то рядом раздался мужской голос. Низкий, с чуть растянутыми слогами. — Лей Ху, фонарь ближе!

Рядом вспыхнул тёплый жёлтый свет. Не люминесцентный белый больничный, не холодный диодный, а свет фонаря, настоящего, на масле или чём-то похожем. Пламя дрогнуло, высветив над ней силуэты.

Двое мужчин в доспехах наклонялись к ней. Не полицейская форма, не экипировка скорой помощи, а лакированные пластины и тёмная ткань. На груди — вышитый знак, похожий на стилизованную луну, перечёркнутую линией. На поясе — мечи: не резиновые, не декоративные. Металл поблёскивал слишком честно.

Один из них поднёс фонарь ближе к её лицу и тихо выругался.

— Небо… — прошептал он. — Это правда она.

Синь открыла рот, чтобы сказать что-нибудь рациональное: «кто вы», «где я», «вызовите скорую». Но вместо этого услышала свой голос, произносящий:

— Что… случилось?

Язык слушался. Но слова прозвучали иначе. Не совсем по-китайски, не так, как она привыкла. Как будто мозг взял её фразы и перевёл на другой язык, а уши уже приняли готовый результат. Она поняла то, что сказала, но не смогла бы записать это знакомыми иероглифами.

«Отлично, — отметила Синь. — Глюки с языком. Неврология становится всё интереснее».

Второй стражник опустился на колено, чуть наклонив голову.

— Ваше Высочество, — сказал он осторожно. — Вы… помните меня?

«Ваше… что?» — Синь на секунду перестала дышать.

Она перехватила дыхание и попыталась взглянуть на себя.

На ней было не пальто и не джинсы. Длинная, тяжёлая ткань, пропахшая сыростью и чем-то сладковатым, обнимала тело. Рукава — широкие. Подол — сложный, с вышивкой, местами подранный и запачканной грязью. На груди, на уровне ключиц, сверкнул металлический отблеск.

Синь нащупала его рукой. Пальцы наткнулись на холодный металл: подвеска на шнуре, круглый медальон с выбитым символом — два полумесяца, обращённые спинами друг к другу, и тонкая линия между ними.

Один из стражников кивнул на знак, будто это объясняло всё.

— Принцесса Юэ, — сказал он уже увереннее. — Дом Е не зря молился. Вас нашли до того, как ударил третий колокол.

«Принцесса… Юэ, — машинально повторила она. — Юэ. Луна».

Имя больно отозвалось где-то глубже, чем просто в памяти: в том месте, где ещё совсем свежим шрамом сидел шёпот умирающего пациента.

Двоим незнакомым мужикам, которые обращались к ней как к принцессе, надо было либо посочувствовать, либо сдать анализы.

Но Синь лежала на каменной дороге, в чужом платье, под двумя лунами, и мозг упрямо отказывался принимать версию «декорации» и «съёмки фильма» — слишком уж всё хорошо пахло, дышало и болело.

— Я… упала с коляски? — спросила она первое, что пришло в голову.

Стражники переглянулись.

— С кареты. Вы исчезли прошлой ночью, — медленно произнёс тот, что с фонарём. — Вышли за Ночную Черту… и не вернулись. Вас искали всё утро. Вечером господин-командир приказал прекратить поиски.

Второй виновато опустил взгляд.

— А мы всё равно продолжили обход, Ваше Высочество. И… вот.

«Ночная Черта. Две луны. Господин-командир. Прекрасно», — подумала Синь. Где-то в глубине поднялось раздражение: её, похоже, уже записали в чьё-то ведомство.

— Я… не помню, — честно сказала она.

Слова сорвались легко, как если бы она призналась в головной боли после наркоза. Стражники снова переглянулись и их лица на секунду дрогнули.

— Это… после Черты бывает, — осторожно выдал фонарщик. — Главное, что вы живы.

Он подал знак другим. Из темноты выкатили носилки: деревянные, с натянутой тканью. Никаких колёс, никаких амортизаторов. Синь вспомнила больничные каталки и подумала, что её спина ещё успеет по ним соскучиться.

— Осторожно, — сказал стражник. — Император должен знать, что вы вернулись.

Император. Прекрасно. Ещё один человек, которому она что-то должна, ещё до того, как разобралась в собственном пульсе.

Её бережно переложили на носилки. Она попыталась возразить. Профессиональный рефлекс: «Я сама дойду, мне не так плохо». Но тело в ответ полыхнуло болью в ребрах и коленях.

«Хорошо, ладно, — мысленно подняла руки. — Сегодня вы меня. Завтра — я вас. Если наступит вообще завтра».

Дорога до дворца, она не сомневалась, что это будет дворец, была похожа на бред, в котором слишком много деталей.

Носилки качались на плечах четырёх носильщиков. Над ними покачивались фонари, отбрасывая на стены домов золотые пятна. Дома тоже были чужими: крыши с изогнутыми углами, красные балки, тёмные двери с латунными кольцами. Ветер приносил запахи: дым, ночные цветы, жареную лапшу, пряности, ещё какой-то металлический оттенок, который она не могла узнать.

«Если это кома, — подумала Синь, — мой мозг слишком старательно работает художником по декорациям. Может, он решил, что анестезия была плохой, и теперь мстит».

Где-то вдали протянулся удар колокола.

Звук был грубее, чем в больнице, реальнее. Он проходил через стены и кости, как ультразвук, отзываясь в груди. Синь почти физически почувствовала, как этот звон стягивает на город невидимую сеть.

— Второй колокол, — тихо сказал один из носильщиков. — Успели.

— До третьего нужно быть внутри ворот, — отозвался другой. — Иначе…

Он осёкся, взглянув на носилки, словно не хотел при принцессе заканчивать фразу. Синь неожиданно захотелось, чтобы он всё-таки договорил. Она ненавидела недосказанность почти так же, как непонятные диагнозы.

«Иначе что? Вас съедят? Вы исчезнете? Вас переведут в другое отделение?» — язвительно подумала она. Но рот так и не открылся.

Ворота дворца были высокими, как фасад хорошей клиники, и такими же безжалостно закрытыми. Красное дерево, золотые гвозди, массивная поперечная балка — всё это казалось лишним театром, но деревянные створки открылись без скрипа, послушно, как автоматические двери в приёмном покое.

Во дворе было светло. Фонари висели рядами, освещая каменные плиты и кусты, уходящие в темноту павильоны. Где-то журчала вода — ровный, успокаивающий звук. Синь даже на секунду представила себе этот сад днём, без всего этого ночного маскарада.

— Позовите лекаря, — приказал один из стражников. — И Ли-гуна, пусть сообщит во внутренние покои.

Её донесли до какого-то крытого перехода, и там наконец поставили носилки на низкую деревянную лавку. Тут же вокруг возникли силуэты: женщины в светлых одеждах, старик с длинной бородой и ящичком, похожим на старую аптечку, худой человек в тёмном одеянии с аккуратным лицом — явно кто-то вроде евнуха или управляющего.

Все они смотрели на неё так, как смотрят на редкое, опасное лекарство: очень нужно, но можно отравиться.

— Ваше Высочество, — первым поклонился худой. — Дом Е трепетно благодарит небо за ваше возвращение.

Синь посмотрела на него. Ей вдруг захотелось спросить: «А до этого вы тоже трепетно благодарили, когда отправили меня “за Ночную Черту”?» Но память, как назло, отказывалась выдавать хоть что-нибудь из прошлой жизни здесь.

— Я… устала, — сказала Синь. Это была не игра, а чистая правда.

— Разумеется, — кивнул худой. — Ли Сюнь сопроводит вас в ваши покои. Лекарь осмотрит там.

Слово «лекарь» почему-то чуть успокоило. Профессиональный рефлекс: где есть коллега, там есть шанс на разговор о теле, а не о богах.

Комната, в которой её поселили, была слишком большой для одного человека. Высокий потолок, резные балки, керамические вазы в углах, ширмы с нарисованными журавлями. Кровать — широкая, с деревянным каркасом и тонким пологом.

Синь уложили на неё, как укладывают дорогую фарфоровую вазу: бережно, но с лёгким страхом уронить.

Лекарь, тот самый старик с ящичком, подошёл ближе. Его руки были сухими, точными. Он потрогал её запястье, посчитал пульс, приложил к щеке металлическое зеркальце, заглянул в глаза.

«Вот сейчас он скажет: “У вас сотрясение, давление низкое, отдыхайте”, — почти усмехнулась Синь. — И я проснусь в своей ординаторской. Или не проснусь».

— Пульс сбивчив, но живой, — произнёс старик. — Холод в конечностях, след от удара здесь и здесь… — он легко коснулся её виска и груди. — Ваша кровь, Ваше Высочество, ещё держит вас по эту сторону.

Выражение «по эту сторону» ей не понравилось.

— Я не… была… по другую, — машинально возразила Синь.

Лекарь посмотрел на неё внимательно, слишком внимательно для просто старика с ящичком.

— После Ночной Черты многие не возвращаются, — сказал он спокойно. — А вернувшиеся иногда теряют часть… себя. Память. Имя. Смысл. Если вы помните, кто вы — это уже дар.

«Я помню, — подумала она. — Я — Линь Синь. Кардиохирург. Стаж — десять лет. Последний пациент — мужчина, тридцати лет, с половиной сердца в тени. Последняя картинка — две луны. А здесь вы все говорите, что я — принцесса Юэ. Чудесный диагноз».

Вслух она сказала другое:

— Я помню… не всё.

Это тоже было правдой. Только список «не всего» и «лишнего» был слишком странным.

Лекарь кивнул.

— Память может вернуться. Или нет. Сейчас важно, что вы живы. — Он помедлил и добавил: — Император… велел сообщить, когда вы очнётесь. Думаю, ночью он не придёт.

Синь вдруг ощутила странное облегчение от этих слов — будто кто-то отменил очередное тяжёлое совещание. Быть выставочной дочерью перед императором, когда ты даже не уверена, что эта дочь ты — задача явно выше её текущих сил.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Ночью… мне и не нужно, чтобы кто-то приходил.

Когда слуги вышли, в комнате стало тихо. Только за окном шуршали деревья и где-то далеко перекликались ночные птицы. Синь осталась одна: она и чужая, слишком большая кровать.

За стеной что-то шуршало. Сначала Синь решила, что это просто ветер гоняет по двору листья, но потом различила голоса: приглушённые, торопливые.

— Говорят, завтра может пойти первый снег, — шёпотом сказала одна женщина. По звуку — молодая служанка. — Астролог ещё днём говорил: если до первого снега Е-гуньян не найдут, дому Е не обернуться беды.

— Тише, — одёрнула её другая, голос старше, осторожнее. — Такие слова стены слушают. Но… — она понизила голос ещё сильнее, — небеса смилостивились. Принцессу Юэ нашли до третьего колокола. Значит, Черта стоит, договор держится.

— Ты её видела? — не унималась первая. — Глаза… будто не те. Смотрит, как… не знаю. Как человек, который вернулся не только с ночи, но и ещё откуда-то.

— После Ночной Черты люди всегда немного… другие, — сухо ответила старшая. — Главное, что она жива. Пусть дом Е теперь сам разбирается, что ему послали: спасение или новое знамение.

Шаги удалились. За стеной снова осталась только тишина — и это слово, зацепившееся в голове: «первый снег».

«До первого снега… успели, — подумала Синь. — Успели вернуть принцессу. А меня кто вернёт?»

Она подняла руку к лицу. Кожа была той же, что и всегда. Пальцы — те же. Она нащупала запястье. Там, где раньше был след от часов, теперь темнела тонкая линия — ровная, как чернила, чуть холодная на ощупь, словно кожа там помнила ледяное прикосновение.

«Личная Ночная Черта?» — подумала она.

Линия шла поперёк запястья, чуть выше, чем обычно носят браслеты. Ни царапина, ни синяк, а знак.

Синь закрыла глаза. Перед ней снова всплыли: белый круг операционной лампы, чёрные глаза пациента, лязг колокольного звона внутри груди, повозка, две луны. И голос: имя, которое она услышала в операционной. Юэ.

Она вдруг очень ясно поняла: где-то в этом мире есть тот, кто знает её как принцессу Юэ и как женщину, которая просто делала свою работу, стоя над его вскрытой грудной клеткой.

И этот кто-то явно связан с Ночной Чертой куда крепче, чем она сейчас связана с собственным телом.

— Прекрасно, — прошептала Синь в темноту, на этот раз уже по-китайски. — Добро пожаловать, Линь Синь. Новое отделение. Новая должность. Принцесса-кардиохирург, потерявшая свой мир по дороге домой.

За окном негромко ударил колокол.

Ночь опустилась на город окончательно.

Глава 4. Первое утро, первый снег.

Линь Синь проснулась от холода.

Не от того, от которого сводит пальцы на ногах, а от прозрачного, утреннего: когда воздух ещё не успел прогреться, а изо рта впервые за сезон идёт лёгкий пар.

Линь Синь какое-то время просто лежала, глядя в резной потолок. Деревянные балки, крашеные в красное, уходили ввысь как в старом храме. Зелёные и золотые завитки, журавли, пионовые цветы. В больнице над её головой обычно висела либо лампа, либо серый потолок с трещиной. Здесь всё слишком старательно было красивым.

Тело отзывалось сонной тупой болью: ребра, плечи, шея. Голова стала чуть яснее, но стоило попытаться вспомнить события ночи, как в висках снова тяжело толкалось сердце.

«Автомобиль. Повозка. Две луны. Принцесса Юэ», — перечислила она мысленно, как диагнозы в приёмнике.

Кто-то тихо шевельнулся за ширмой.

— Ваше Высочество? — несмелый голос, молодой, женский. — Вы… проснулись?

Синь повернула голову. Полог кровати чуть дрогнул, и в просвете показалось осторожное лицо: круглое, с румяными щеками и настороженными глазами. Девушка в простом светлом стёганом одеянии, тёмные волосы собраны в пучок, на поясе — связка маленьких ключей.

— Да, — ответила Синь. Голос прозвучал хрипло, но послушно. — Кажется.

Лицо за ширмой словно одновременно и обрадовалось, и испугалось.

— Тогда я войду, Ваше Высочество? Вэнь-мама сказала, как только вы очнётесь… надо сразу сообщить.

«Вэнь-мама. Конечно. Где принцесса — там всегда есть кто-то с “мама”», — устало подумала Синь.

— Входи, — сказала она.

Ширма отодвинулась, открывая комнату шире. Вошла не только девушка, но и холодный воздух — кто-то приоткрыл ставни. За ними, в прорезе, виднелся двор: серый камень, тёмные стволы деревьев и редкие белые хлопья, медленно падающие с неба.

Снег.

Пока ещё не настоящий снегопад, а первые, осторожные хлопья: один комочек прилип к раме и растаял, оставив прозрачный круг, а другой упал на каменную плиту и тоже исчез.

— Первый снег… — выдохнула девушка почти благоговейно, бросив взгляд во двор, а потом тут же опомнившись. — Простите, Ваше Высочество. Это… я А-Жу. Меня приставили служить вам.

Имя всплыло в памяти откуда-то из ночи — из шёпота за стеной.

"Наверно та самая, болтливая," — подумала Линь Синь.

— Значит, первый снег, — тихо сказала Синь, всматриваясь в белёсые точки за окном. — А я всё ещё жива.

А-Жу дёрнулась.

— Конечно, жива! — торопливо сказала она. — Небеса милостивы. Нас всех очень… очень встряхнуло, когда вы пропали, принцесса. Вэнь-мама говорит, дом Е без вас словно без опоры.

В дверях послышались шаги: чуть тяжёлые, уверенные. Вместе с шагами вошёл знакомый запах: лекарственные травы, сухие корни, немного смолы. В комнату вошла пожилая женщина с аккуратно убранными в узел седыми волосами и строгими глазами.

"Вэнь-мама," — догадалась Синь.

Следом за ней — вчерашний лекарь с ящичком.

— Ваше Высочество, — Вэнь-мама поклонилась так низко, что заломилась ткань на спине. — Как вы себя чувствуете?

«Как человек, у которого вчера была открытая грудная клетка. Но это был не я», — подумала Синь.

— Головокружение, — сказала она. — Небольшая тошнота. Ребра болят. Но… лучше, чем ночью.

Лекарь подошёл ближе, опять взял её запястье. Его пальцы были сухими как ветки. Он считал пульс, чуть прищурившись.

— Пульс всё ещё неровен, — пробормотал он. — Но уже ближе к жизни, чем к ночи.

— К какой? — автоматически спросила Синь. — К этой или к той?

Он на секунду задержал на ней взгляд. В глазах мелькнуло нечто вроде интереса, но он быстро спрятал его.

— Вы помните, что Ночная Черта осталась позади, Ваше Высочество? — спокойно спросил он. — Этого достаточно для начала.

«Я помню, что вчера ночью я была Линь Синь, а сегодня утром вы называете меня “Ваше Высочество”», — хотелось ответить, но язык удержался.

— Я помню… немного, — сказала она. — Остальное как сон.

Вэнь-мама обменялась с лекарем быстрым взглядом.

— Сны после Ночной Черты лучше не рассказывать вслух, принцесса, — тихо сказала она. — Небеса слушают.

А-Жу сжалась, прижав к себе связку ключей, будто ожидала, что молния ударит прямо в потолок.

Лекарь ещё раз проверив пульс, сдержанно поклонился.

— Остальное сделают покой и травы, — произнёс он. — Я загляну позже.

Он отступил к двери и вышел, дверь за ним закрылась мягко, почти неслышно. В комнате снова остались только трое: принцесса на широкой кровати, Вэнь-мама и А-Жу.

— Не стой столбом, — тихо бросила Вэнь-мама. — Принцессе нужно умыться.

Она хлопнула в ладони, и из-за ширмы откатили низкий столик. На него поставили медный таз, от которого потянуло паром и лёгким запахом трав. А-Жу поспешно поднесла к кровати чистые полотенца.

Линь Синь приподняли — аккуратно, подложив ей под спину подушки, чтобы не тревожить рёбра. Её умывали тёплой водой с чуть заметным горьковатым ароматом. Вэнь-мама руководила, А-Жу бегала с тазиками и полотенцами, спотыкаясь о собственный подол. Синь позволяла им делать свою работу, наблюдая за собой так, как обычно наблюдала за пациентом перед операцией.

А-Жу поставила рядом медное зеркало — круглую, отполированную до блеска пластину в резной оправе. Оно немного искажало, но показывало главное.

Кожа на лице была ей знакома: та же, что в маленькой ванной её земной квартиры. Но глаза… казались чужими.

Лицо было её: прямой нос, мягко очерченные губы, чуть расширенный разрез тёмных глаз, знакомая складка меж бровей, которая появлялась, когда она слишком долго не спала. А взгляд — другой.

Там, где раньше был усталый, но собранный свет врача, теперь на дне зрачков сидело что-то ещё. Что-то от ночных колоколов, от двух лун, от тёмной дороги между мирами.

— Ваше Высочество… — раздался осторожный голос А-Жу. — Вы… очень… прекрасны этим утром.

Она явно хотела сказать что-то другое, но выбрала безопасное.

— И непривычны, — не удержалась Вэнь-мама. — Я… — она поспешно опустила глаза. — Простите, принцесса. Вам просто сильно досталось.

«Не только мне, — подумала Синь. — Похоже, и вам тоже пришлось привыкать к какой-то другой Юэ». Она всё ещё не знала, какой именно была прежняя принцесса, но шёпоты ночи и осторожные взгляды уже подсказывали: явно не тихой.

— Мне и самой непривычно, — произнесла она. — Так что мы квиты.

А-Жу вскинула на неё глаза, в которых мелькнуло одновременно облегчение и удивление.

— Вэнь-мама, — сдержанно сказала она, когда Синь чуть отвернулась, — она… как будто другая.

— После Ночной Черты никто не возвращается прежним, — отрезала та. — Молись, что эта «другая» окажется для дома Е благом, а не бедой.

Когда Линь Синь одели — сначала в нижние, мягкие слои, затем в тёмно-синее платье с вышитой луной, а поверх — в накидку, — за дверьми раздался характерный стук: костяшки об дерево, чёткий, отмеренный.

— Войдите, — сказала Синь, уже понимая, кто это.

В комнату тихо вошёл худой мужчина в тёмном, почти чёрном одеянии. Его лицо было узким, губы — тонкими, глаза — внимательными и бескровными. Он поклонился не слишком низко, но достаточно, чтобы подчеркнуть уважение.

— Ваше Высочество, — произнёс он. — Ли Сюнь к вашим услугам. Вчера вы, возможно, слышали: меня называли Ли-гун. Так меня зовут во дворце. Я ведаю внутренними покоями.

«Главный администратор ада, только без рожек», — автоматически пошутила про себя Синь.

— Принцесса чувствует себя достаточно хорошо, чтобы выслушать новости? — уточнил Ли Сюнь глядя то на неё, то на Вэнь-маму.

— Если новости не требуют снова умирать, думаю, справлюсь, — сказала Синь.

Ли Сюнь на секунду замер, будто примеряя фразу на прошлую принцессу Юэ. Лёгкая складка у губ, лёгкое удивление — и всё исчезло.

— Император благословил ваше возвращение, — произнёс он вежливо. — Но из-за дел при дворе не сможет навестить вас сегодня утром. Он велел передать, что рад, что договор… — он на миг запнулся, — то есть дом Е, по милости Небес, всё ещё цел.

Слово «договор» зацепилось в памяти Синь как заноза.

«С каким именно договором, интересно, по его мнению, связана её жизнь?»

— Понимаю, — кивнула она. — И?

— Старшая принцесса Е Мэй просила позволения навестить вас в павильоне Пристани Снега, — продолжил Ли Сюнь. — Она уже выехала из своих покоев. Если ваше здоровье позволяет, слуги могли бы сопроводить вас туда.

Есть много вещей, к которым Линь Синь привыкла в больнице: утренние обходы, неожиданные совещания, родственники пациентов. Она не была готова к «старшая принцесса просит позволения навестить». Но откладывать встречу бессмысленно. Отношения с сестрами, судя по всему, были частью диагноза.

— Моё здоровье позволяет, — сказала она. — Если не придётся бежать.

А-Жу чуть слышно хихикнула, тут же прикрыв рот ладонью. Вэнь-мама одарила её ледяным взглядом, но уголки губ у самой чуть дрогнули.

— Я распоряжусь, — сказал Ли Сюнь. — Во дворе скользко. Первый снег… — он бросил взгляд к окну, — всегда меняет многое.

Глава 5. Павильон Пристани Снега.

Путь до павильона Пристани Снега был недолгим, но выматывающим. Каменные плиты двора покрылись тонкой влажной пленкой, на которой первые снежинки превращались в воду. Воздух был прозрачным, холодным, колючим. Вид дыхания, вырывающегося паром, почему-то напомнил Синь ночные операции зимой, когда врачи выходят на улицу после смены и вдруг понимают, что мир живёт в другом климате.

Павильон стоял у края пруда. Вода ещё не взялась льдом, но уже была тяжелее, темнее. Ветви ивы свисали над гладью, слегка дрожа от ветра.

Внутри было теплее: жаровня, циновки, низкий столик. У столика, в пол-оборота к входу, сидела женщина в светлом платье. Её волосы были уложены сложнее, чем у Синь, в них блестели шпильки с нефритом. Лицо — тонкое, правильное, как у фарфоровой статуэтки, которую не ставят на край полки. В её чертах было что-то от отца, возможно — та же холодная линия рта.

Е Мэй, без сомнения.

При виде Синь она поднялась. Медленно, с достоинством и чуть наклонила голову. Не слишком низко, но достаточного, чтобы жест можно было считать приветствием, а не поклоном.

— Младшая сестра, — сказала она. Голос был мягким, но в нём пряталась сталь. — Небесам было угодно вернуть тебя дому Е.

«А тебе — насколько угодно?» — проскользнула мысль.

— Старшая сестра, — ответила она. — Небесам, видимо, сейчас мало развлечений.

Брови Е Мэй чуть дрогнули. На секунду в её глазах вспыхнул удивлённый огонёк — та самая реакция, которую Синь уже видела у Ли Сюня. «Принцесса Юэ, похоже, раньше так не шутила», — отметила она.

— Ты… иначе говоришь, — произнесла Мэй.

— Я вернулась после Ночной Черты, — мягко ответила Синь. — Говорят, после неё люди меняются.

Мэй слегка улыбнулась. Улыбка получилась красивая, но не тёплая.

— Некоторые меняются не в лучшую сторону, — сказала она. — В прошлый раз, когда ты нарушила Ночную Черту, отец едва не лишился сна. Советники шептались, что дом Е может потерять договор. А ты… — она чуть склонила голову, — ты смеялась над их страхами.

Синь молчала. Ей не на что было опереться: память о том, что делала прежняя Юэ, зияла провалом.

— Какой договор? — спросила она максимально спокойным голосом. — Я… не всё помню, старшая сестра. Иногда в словах остаются только контуры.

Мэй на миг замолчала, взгляд её стал холоднее.

— Ночные договоры не обсуждают в павильонах, — мягко, но твёрдо сказала она. — Тем более вслух. Тем более в первый день после твоего возвращения.

Она словно поставила невидимую точку — не в конце фразы, а на линии, которую Синь пока не могла переступить.

— Я… сейчас плохо помню ту ночь, — призналась она, не сводя с Мэй взгляда. — Но, если я… — она на секунду взяла паузу, подбирая слова, — приносила дому Е одни только тревоги, возможно, это хороший шанс изменить что-то, пока первый снег ещё только начал падать.