Свечная мастерская мадам Берты. Часть 1

- Ну вот, ивы на плетень мы набрали, теперь сладим новёшенький! А завтра я к вам снова приеду, привезу дрова и курятник поновлю. Цыплят у бабушки моей возьмём, у неё давеча наседка вывела, махонькие такие, жёлтенькие. Станешь сама за ними глядеть, вырастут быстро. Обустрою вас, не боись, Берта, заживёте с тётушкой не хуже иных прочих. После Спаса вот только уеду, матушка моя работу для меня взяла – надо старому мельнику, Купавину-то, помочь на запруде задвижку да лаву подновить, видать воду плохо запирают. Вот к нему и поеду на неделю, работу справлю, и вернусь домой. Мельник плату щедрую обещался дать. А сегодня вон, сам видать колесо спытать решил… Ты, Берта, слыхала, как вода шумела на мельничном колесе, когда мы иву брали?

Берта только кивнула головой в ответ, она хмурилась, слушая Матвея и думая о чём-то своём. Парень подумал, что девочка устала за день, вон сколько забот сегодня выдалось, а она ведь махонькая ещё.

- Ничего, потерпи, - ласково сказал Матвей Берте, - Скоро дома будем, тётушка накормит да спать уложит.

Берта не чуяла усталости, она думала про то, что сказал ей Матвей, и про свой сон… Он поедет к мельнику, там старая запруда… давно стоит вода, почернела вся, стала тяжёлой, злой. Мосток на запруде плох вовсе, брёвна подгнили, ступи – и не удержишься, а уж если телега с лошадью да седоком по ней поедет – немудрено в воде оказаться, а там…

И снова явилось Берте, в этот раз не во сне! Тот, кто живёт в запруде, и с кем старый мельник дружбу водит, недоброе замышляет! Потому мельник и позвал Матвея, потому что обещал его и Златку, задобрить настоящего хозяина запруды, такого древнего, что поди и сам он уж своего имени не помнит.

А между тем Златка довезла телегу до Глафириного дома. Сама хозяйка стояла на крыльце, из-под руки глядя на дорогу и ожидая их возвращения.

- Ну вот и мы, тётушка! – Матвей соскочил с телеги сам, потом ссадил Берту, - Ивы набрали, завтра станем плетень ладить. Дай напиться, тётушка, в горле пересохло!

Пока Матвей скидывал с телеги ивовые прутья д складывал их во дворе, Глафира принесла воды, набрав студёной из колодца. Матвей выпил, и словно даже силы прибавилось, ушла усталость, и та беспокойная «иголка», что засела было в сердце там, на берегу реки, теперь будто выскочила и пропала.

- Ох и хороша водица в колодце вашем, студёна да сладка! – похвалил Матвей, подводя к колоде Златку, чтоб тоже напилась вволю.

Глафира позвала гостя в дом, там уже было всё прибрано, даже печка подмазана свежей глиной, осталось только побелить после. На выскобленном до́желта столе появился каравай на чистом рушнике и горшок с кашей.

Пообедав и поблагодарив хозяйку за заботу, Матвей попрощался, и Златка побежала по дороге в деревню, взметая за собою дорожную пыль.

Глава 9.

Глафира устало присела на скамью возле окошка. Ставни были растворены, избу наполнял запах лугового разнотравья и речной воды. Ничего, вон как хорошо у них всё складывается, думала Глафира, оглядывая родной дом, снова оживший после долгого сна. Глядя на сработанные мужем лавки и полки у печи, Глафира думала… и что ей пришло на ум уходить отсюда, зачем столько лет словно во сне была, работая и обитая в монастыре? Ведь и жизнью это время не назвать, как будто ужасный сон это был.

Хорошо, что игуменья прогнала их с Бертой, другая у них судьба! Ладно сама Глафира, а что ждало Берту, какая жизнь? Чуть бы подросла и отдали бы её в работницы, в какой-нибудь богатый дом, и всё… Глафира знала, как «выпивают» жизнь из таких вот девчонок, как продыху не дают, давая столько работы, что к вечеру и ног под собой не чуешь. А после, спустя годы, такая жизнь становится непосильной… и тогда постаревшую работницу прогонят из дома, чтобы не видеть уработанного лица, когда-то миловидного. Остаётся только доживать свои короткие годы, прибирая задворки и ожидая кончины, как избавления.

«Ничего, проживём как-нибудь, - глядя на колышущийся за окном до самой реки луг, думала Глафира, - Схожу в усадьбу к Дубравину, там управляющим Степан Ермаков

Глава 11.

Проснулась Глафира рано, солнце ещё даже не вызолотило верхушки липовой рощи на пригорке. Усталости и тоски, ставшей её постоянной спутницей, когда она жила в монастыре, она теперь не чувствовала. Хотелось умыться студёной колодезной водой и поесть, даже в животе «запело» от голода.

Берта спала на лежанке, её каштановые волосы разметались по набитой сеном подушке, девочка улыбалась во сне, и глядя на неё Глафира почувствовала, как сердце её согревается, живёт. Тихонько вышла во двор, заря уже занялась над лесом, в монастыре зазвонил колокол к заутрене.

Довольно оглядев двор, Глафира наметила, что нужно сделать за день, и снова помянула Матвея добрым словом. Нужно будет пояс ему выткать, в этом Глафира раньше была знатная мастерица, только давно за рукоделье не садилась. Ну ничего, руки вспомнят!

Глафира набирала воду из колодца, когда увидела одинокую фигуру, идущую по дороге от монастыря. Удивилась и почему-то нахмурилась, что же нужно от них с Бертой обитателям монастыря? Заволновалась, может быть, матушка игуменья решила вернуть девочку обратно? Что же тогда делать?!

Глафира закрыла починенную Матвеем дверь в дом, сама сошла с крыльца и стала укладывать в плетень приготовленные накануне Матвеем прутья, поглядывая на дорогу. Вскоре из-за кустов показалась Евдокия, помощница игуменьи. Она размашисто и торопливо шагала по дороге, в руке у неё была корзина, явно тяжёлая, потому что Евдокия часто перебирала её из руки в руку и наклонялась на тот бок, где была ноша.

- Здравствуй, Глафира, - поставив у ног корзину, Евдокия отёрла кончиком платка вспотевшее лицо, - Ну, как вы обустроились тут? Поди тяжко пришлось? Я гляжу, столько переделала ты, и всего за день! Бурьян стоял до самых окошек, а теперь вон как, обиходила всё.

- Здравствуй, Евдокия. С Божьей помощью, да помощника он нам хорошего послал, вот и устроились. А ты куда с этакой ношей?

- К вам. Матушка-игуменья послала, велела поглядеть, как вы здесь, спросить, может помочь чем. И вот, велела отнести гостинец вам. А Бер… Анна где?

- Спит ещё, - Глафира никак не могла успокоиться, страх, что Евдокия пришла забрать девочку леденил душу, - Благодарствуй, Евдокия, устроились мы хорошо, и за гостинцы матушку поблагодари. Сядь вон хоть на чурбак пока, отдохни. Сейчас водицы тебе дам испить, в колодце вода у нас тут чистая и хорошая оказалась, а я думала…

Глафира замолчала, не стала продолжать, отвела глаза и пошла за ковшом, напоить путницу. Евдокия села на чурбак и потёрла ногу, всё чаще её беспокоила боль в колене, хоть и старалась она таковой слабости не показать. Сидела и думала, что же такое сталось с игуменьей, что она так подобрела к Глафире и к девочке, которую всегда считала обузой.

«Надо же, как Глафира двор обиходила, - думала Евдокия, слушая, как скрипит колодезный ворот, - А всё ходила, еле ноги волокла, когда в монастыре работу какую я ей давала! Здесь-то и силы появились, вон как! А игуменья… уж, грешным делом, не выжила ли она из ума? Странное велела Глафире передать, да ещё и сердилась на меня, когда я не так повторила, как она сказала, велела лучше запомнить! Старая ведь уже, может разум помутился…»

Напившись из поданного Глафирой ковша, Евдокия языком прицокнула, вода и вправду была свежа и хороша, усталость ушла, и даже боль в колене стала утихать.

- Глаша… тут матушка на словах велела тебе передать… Ох, не знаю, как и сказать. Я уж было подумала, что матушка наша умом стала слаба, но повеление её исполню – скажу, как есть. Она велела тебе передать, чтобы ты Берту берегла, и ежели какая нужда будет, чтобы ты к ней приходила просить, она всё даст. И ещё… просила, чтобы девочка дала ей свечку. Не знаю, про что это значит, но может быть знаешь…

- Нет, не знаю, - удивилась Глафира, она уже успокоилась, поняв, что Берту у неё не заберут.

Но вот странно, что игуменья девочку Бертой назвала, не Анной, такого никогда не бывало… видать дело серьёзное.

- Ты спроси у неё самой, когда проснётся, - Евдокия кивнула на отворенные окна дома, - А я завтра снова приду. Мне завтра всё одно в усадьбу идти по делам, тамошний управляющий должен из города вернуться, везёт послание от архиерея для матушки нашей. Ну, пойду… сама знаешь, сколько у меня дел.

- Приходи, Евдокия, я спрошу. Только не знаю, про что ты толкуешь, - развела руками Глафира.

Евдокия махнула рукой и пошла по дороге в сторону деревни, за которой была усадьба Прокофия Дубравина.

Глафира взяла подаренную игуменьей корзину и унесла в дом. Подняв отрез белого полотна, очень хорошего, укрывавшего содержимое корзины, она увидела внутри большую головку сыра, окорок, свежие яйца и прочую снедь. Среди этого лежал малый узелок, взяв который Глафира поняла – в нём деньги. Надо же… Глафира сколько в монастыре жила, не раз слыхала, как прижимиста матушка Феофания, а тут…

- Здравствуй, тётушка, - проснувшаяся Берта показалась в дверях светёлки.

Босая, с длинными волосами, рассыпавшимися по рубашке тёмными волнами, и светлой своей улыбкой она смотрела на Глафиру.

- Здравствуй, милая! – Глафира улыбнулась, - Поди умывайся, завтракать станем. Тут игуменья послала…

- Постой тётушка, - Берта подошла к сидевшей на скамье Глафире и посмотрела ей прямо в глаза, - Ты поди знаешь, где наш Матвей живёт? И матушку его знаешь?

- А как же, я всю жизнь ведь здесь живу, - удивилась Глафира

Глава 12.

- Что тебе сказать, Катерина, - Глафира сидела на скамье во дворе Усольцевых, напротив неё сидела сама хозяйка, Катерина, и с некоторым сомнением глядела на нежданную гостью, - Не знаю, как тебе сказать… Только прошу, не неси по селу, что тебе сейчас поведаю. Может я и безумная стала, после всего, что довелось пережить. Слыхала я, что Матвей твой в путь собирается…

- Откуда ты знаешь? Он сам что ли сказал? – удивилась Катерина, - Никому не говорили мы, дело такое, хотели в тайне держать.

- Нет, сам Матвей мне ничего не говорил. Да и никто не говорил… Так уж вышло, я и сама не знаю, верить ли в это… Девочка у меня… Вот, она тебе свечечку передала, просила тебя вечером зажечь. Когда вечерню отчитаешь, или когда читать будешь, как пожелаешь. На добрый путь ему сделала Берта свечку эту. Возьми… вреда не будет, девчушка с душой делала.

Катерина взяла из рук Глафиры лоскуток и развернула. Простая свечка, немного кривая, видно, что детской ручонкой скатана, а внутри, вместо фитиля, сухая трава уложена. Нахмурилась Катерина, что ещё за ведовство какое! Нешто её во грех какой-то ввести хотят?! Ещё чего не хватало… Но и обидеть Глафиру она не хотела, помнила её доброту прежнюю, да и что говорить, жалела её.

- Ладно, Глаша, ты не серчай, дел у меня теперь много, - Катерина встала, убрав подарок в карман передника, - Благодарствуй за заботу, и за подарок. Девочке своей передай от меня, вот, накось гостинчик. Если будет какая надобность, ты приходи.

Глафира приняла от Катерины гостинец – пару румяных яблок, поклонилась и пошла со двора Усольцевых. Поняла, что не поверила ей Катерина… Ну, что тут поделаешь, просьба-то у Глафиры и вправду странная. Покачала головой Глафира, да и отправилась восвояси, будь как будет, а им свои дела управлять надо. Вот и теперь свернула Глафира на дорогу, ведущую через всю деревню к усадьбе Прокофия Дубравина, вот как раз и спросит, не нужна ли там работница на стирку.

Катерина подошла к плетню и долго смотрела вслед Глафире, не зная, что и думать… Откуда та прознала про то, что Матвей в путь отправляться станет? Дед у них недавно помер, наследство оставил хорошее, только сама Катерина про это по деревне не болтала, и сыну запретила. Хоть и недалеко ехать, а через три деревни да лес. Вот про лес и болтали, завелись там то ли люди лихие, то ли ещё какое зло, а прохожему да проезжему покоя не стало. Потому и решили – в объезд Матвей отправится, через старую мельничную запруду, там дорога ещё не на́вовсе заросла, а лес только издали увидишь, через заливной луг ехать, а там уже и торная дорога, тракт.

И так и эдак передумала Катерина, что тут сказать? Глафира после смерти семьи головой повредилась, это все знают, хоть по ней и не скажешь – женщина, как женщина. Может приблазнилась что, или ещё какое помутнение на неё нашло, да и девчонка та… По какой такой причине их из монастыря выпроводили? Вот теперь и думай…

Вздохнула Катерина и пошла дела свои справлять. Решила, вот вернётся вечером Матвей, запретит она сыну помогать Глафире двор обихаживать! И чего такое придумал – надо да надо, говорит, помочь Глафире с девочкой, потому как больше некому. Катерина сперва не противилась, доброе дело – всегда на благо, да вот теперь засомневалась… Как бы порчу не навела эта Глафира! Кто знает, может игуменья за то её и прогнала, недаром за столько лет Глафира так постриг и не приняла.

Пожурила сама себя Катерина… какая бы Глафира не была, блаженная или нет, а она с добром сюда пришла, с тем, во что верила всей душой. И худого о ней думать не за что, она всегда сердцем добрая была, какая тут порча!

День пролетел быстро за делами, Катерина и во дворе все дела переделала, и дома управилась. Вечерело, за воротами послышался голос Матвея, он ласково разговаривал со Златкой, мерно поскрипывала телега.

- Матушка, ты никак притомилась, сердешная? – спросил он у сидевшей под окном матери, - Скажи, какая помощь нужна?

- Ничего, Матвеюшка, не шибко и устала, больше ходила по двору-то, ты утром всё сам сделал. Иди, омойся, да вечо́рять станем. Ну что, управились у Глафиры-то?

- Управились, матушка, - Матвей сверкнул белыми зубами, - Двор получился – загляденье. И в доме всё поправили, Глафира печку обмазала да побелила, всё они с Бертой прибрали. Можно жить теперь! Доволен я, что всё сладили, а то не по-человечьи как-то… Что же, за что их игуменья прогнала? Как Глафире одной с девочкой жить!

Катерина не стала ничего говорить, и даже про то, с какой странной просьбой была у них сегодня сама Глафира, этого тоже не рассказала. Наладила ужин, да Матвей не шибко голодный был, такого помощника Глафира без угощения не отпустила. Поел маленько, да и отправился спать, завтра и без того забот много, надо в путь собираться, да и дома дела имеются.

Уже стемнело, а Катерина всё никак не могла найти себе места, всё ходила по дому, то у печки горшки переставила, то в сенях прибрала, а сама всё думала…

Мягко мерцала у образов малая лампадка, прыгал беспокойно огонёк, никак не мог разгореться, то и дело по стене пробегали какие-то тени, а может это Катерине только казалось. Посмотрела Катерина на спящего сына… ведь красавец, не зря девушки деревенские то и дело задерживают шаг, когда мимо их двора идут по своей надобности. Тоской налилось материнское сердце, чувствуя тревогу, и никак не могла Катерина отогнать это от себя. Стала молиться, а слова и не идут, словно мешает что…

Подумала Катерина, да и решила – зажжёт она ту свечку, что Глаша принесла! Хуже от этого точно не будет, а что девочка свечушку сделала – так это и хорошо! Детская душа чистая, на корысть и злобу не способная!

Развернула Катерина лоскуток, достала свечушку и поставила в каганец, от лампадки огонёк взяла. Заиграло на свечушке пламя, да весело так, хорошо, и будто даже в лампадке света прибавилось. Стала Катерина молитву шептать, а сама на свечушку глядит, тает воск, а от травы, которую Берта в воск закатала, по всему столу искры рассыпаются. Белые, синие, зелёные, так и прыгают по столу.

А тени по стенам будто гуще побежали, приметила Катерина, словно прячутся от искорок этих, словно им даже больно. Катерина громче стала молитву читать, доброго пути сыну просила, оберечь его в дороге, и тут у неё сердце холодом зашлось!

От широкой лавки, где Матвей спал, словно чёрные змеи протянулись, да в сени, да в дверь! А под окнами будто ходит кто-то, и стонет, протяжно, зло. Глянула Глафира в окно и сердце зашлось в страхе, застыла душа! Тянулись к их избе чёрные змеи, широкие, все шипами утыканы, то ли змеи это, то ли чёрные корни какие-то, да только извиваются, того и гляди обовьют всю и избу, и тогда всё… нет спасения! Пропадут они с Матвеем во мгле, в непроглядной, чёрной Тьме, откуда ни единой душе нет обратного пути.

Серебряный звон прошёл по избе, заискрилась свечушка Бертина сильнее, и чёрные эти змеи оборвались, пропали за порогом. Спокойно стало пламя лампадки, свечушка спокойно догорала в каганце. Поняла Катерина – если и было какое зло, то теперь оно Матвею навредить не сможет. Заново начала свои молитвы Катерина, в этот раз и за сына молилась, и за Глафиру, и за доченьку её приёмную, Берту.

Не знала Катерина, что в ночи этой, одной из самых тёмных, не одна она не спит.

Глава 13.

В тот вечер усталая Глафира рано заснула. Только прилегла, ещё что-то думала в голове, как провалилась в сон. До темна Глафира сидела за рукодельем, не без труда починив своё старенькое кросно*. Зато теперь на столе красовался новенький, с красной нитью и узорами, кушак. Это был подарок для Матвея, Глафира желала отблагодарить парня за помощь, без него им с Бертой пришлось бы туго.

Перебирая нити для кушака, Глафира всё думала о той свечушке, которую она по просьбе Берты отнесла Матвеевой матушке, Катерине. Хорошо ли она сделала? Может быть, не нужно было соглашаться на просьбу девочки, мало ли что ребёнку на ум пришло. А если теперь по деревне слухи про них нехорошие пойдут?

Глафира помнила, хоть и совсем маленькая тогда была, что случилось со старой бабкой Ельчихой, которая на выселке жила, в аккурат за липовой рощей по-за деревней. Что явилось тому причиной, Глафира не знала, по малолетству ей такого не говорили, только не любили в деревне старуху, Ельчиха эта была собой страшна, людей она сторонилась и жила на выселке в старой избе, по самые окна уже ушедшей в землю. И откуда такой слух по деревне прокатился, никто не знал, а как-то мор напал на людей, да всё больше ребятишек косила какая-то неведомая хворь. Много тогда померло детишек, воем выла деревня, а тут кто-то принёс слух, якобы видели Ельчиху на старом погосте за чёрной ворожбой. После много болтали всякого…

И такое говорили, будто пришли на выселок, а вокруг Ельчихиного дома чуть не три сотни дохлых ворон лежит. И прочие всякие страхи, да только что из того правда – поди знай. Говорили, что грозили Ельчихе люди, велели убираться подальше, пока цела. Да куда старая пойдёт… Вот и нашли её спустя чуть времени, мёртвую, на лесной тропке. Голову ей кто-то проломил, да и бросил старуху. Может кто-то из деревенских, обезумев от горя после потери детей, со старухой расправился, а может какая иная причина была. Только после в деревне говорили все – поделом ведьме, и даже схоронили Ельчиху за погостом, подальше от прочих могил. А избу старую на выселке сожгли дотла.

Вот теперь боялась Глафира таких слухов, народ ведь разбираться не станет, скор на расправу деревенский люд. Заканчивая ткать кушак, решила Глафира, что больше не станет ничего такого делать, запретит Берте свечки эти лепить, и сама больше никому не понесёт. Жить им с Бертой здесь, в Липовке, и Глафира в усадьбу Дубравина сходила так хорошо – управляющий сказал, чтобы приходила через неделю, работа ей найдётся, значит не пропадут.

Хотя… вот что странно… Ведь и Евдокия, которая от матушки-игуменьи приходила, тоже про какую-то свечушку толковала. И когда Глафира Берте о просьбе игуменьи Феофании поведала, девочка только всего и кивнула, нахмурившись. Ничего не ответила, обычным девчоночьим делом занялась, стала из лоскутка кукле платье шить. Решила Глафира ничего больше не спрашивать пока, после уж разберутся, когда обустроятся тут как следует.

С такими мыслями заснула Глафира, сон принял её, увёл в свои владения, дал отдохновение за дневные труды. Тихо было в доме, недавно заново обретшем хозяев, только пенье сверчка нарушало ночную тишину. В окно робко заглянул в оконце, подмигивал и звал, мол, пора.

Берта тихонечко поднялась со своей лежанки и оделась, из-под подушки достала лоскуток, в который была завёрнута вторая свечушка, сестрица той, которая догорела в этот же вечер в каганце, в доме Усольцевых.

Девочка прибрала волосы, сунула свечушку в карман передника и неслышно ступая вышла на крыльцо. Небо в ту ночь было странным, сероватая дымка подёрнула край звёздного ковра, но пока ещё месяц по-хозяйски разгуливал по небосводу.

Где-то за деревней завыла собака, тоскливый вой пронёсся далеко, к реке, и затих в бору на другом берегу. Было прохладно, и, если бы какой-то прохожий вдруг оказался бы в это неподходящее для прогулок время возле двора, он немало бы удивился, что же вдруг пристало погулять этой маленькой девочке в такой час.

Но прохожих, конечно, не было, и некому было удивляться тому, как девчонка сбежала с крылечка и отправилась прямиком в лес, через луг, за липовую рощу. Туда, где вдалеке шумела река и затихала в запруде возле старой, покосившейся мельницы.

Ни единого огонька не было видно у мельничной избы, темны были маленькие окна, перекосившееся от времени крыльцо едва виднелось в темноте.

Берта шла так спокойно и смело, даже под ноги не глядела, словно каждый вершок этой заросшей и давно не хоженой тропинки был ей хорошо знаком. Вода в запруде заволновалась, словно каждый шаг девочки отдавался ей болью, у старого мельничного колеса что-то заплескалось, забилось о старое дерево. Что-то вскинулось над водою тёмной тенью и бросилось наперерез девочке, пытаясь преградить ей путь, но та и бровью не повела. Тёмное ударилось обо что-то, окружающее Берту белыми всполохами, гулко загудело, и рассыпалось прахом.

Дверь мельничной избы распахнулась, на крыльцо выскочил мельник с дубиной в руке. Его всклокоченная борода топорщилась, дырявые и грязные штаны, прихваченные бечевой, были так стары, что превратились в лохмотья.

- А ну! Куды идёшь?! – заорал мельник и замахнулся дубиной на девочку, - Пошла отселе, покуда башку не проломил тебе! Пошла! Ну?!

- Отойди, старик, не мешай, - спокойно, без всякого страха ответила Берта, она даже не глянула на мельника, продолжая идти к запруде.

Голос девочки прозвучал так глубоко, словно серебряный колоколец запел, от этого чёрная вода в запруде заволновалась сильнее, зелёные всполохи стали ходить там, в глубине омута, поднимаясь всё выше.