Свечная мастерская мадам Берты. Часть 1

Алёна Берндт

Свечная мастерская мадам Берты. Часть 1

Глава 1.

Июньский день был тёплым и по-особенному приятным. Семнадцатилетняя Луша шла по тропинке через лес и несла пустую корзину – ходила на базар, продавать сыр, теперь вот с кое-какой выручкой домой к родителям возвращалась. Она напевала любимую песню и думала, что совсем скоро такая её жизнь закончится и начнётся новая!

На осенины Луша повенчается с Семёном Воздальцевым и пойдёт жить в новый дом. Воздальцевы – семья большая и зажиточная, и потому Луша не поверила глазам, когда к ним сваты заявились от них. Она сама считала себя не ровней Семёну, да оно так и было. Она была старшей в семье, за ней ещё двенадцать мал-мала меньше, мать с отцом едва концы с концами сводят. Не думала Луша, что Семён своего добьётся и уговорит отца её засватать, а вот, поди ж. А пока надо родителям помогать, вот сыр продать, чтобы ей приданого какого собрать, а то один сарафан у неё только и есть, да пара рубашек. Ничего, Семён её и без приданого берёт, потому что полюбил!

Шире разнеслась Лушина песня, лес отозвался птичьими трелями и шумом реки за высоким бором. И вдруг оборвалась песня, Луша остановилась и прислушалась, ей почудился детский плач. Место глухое, тропинка не шибко хожалая, откуда здесь взяться… Ан нет! Так и есть, вот снова слышится – плачет, негромко так, едва слышно.

Луша огляделась, снова прислушиваясь. Холодок по спине пробежался, душа захолодела… тихо стало кругом, замолкли птицы и будто даже река… ничего не слышно, воздух вокруг Луши словно загустел, только этот плач, тихий, жалобный...

Луша поставила на траву пустую корзину и пошла на плач, раздвигая колючие кусты и не чуя от этого боли. Ожгла мысль – может Леший шалит? За то, что пела громко в лесу, вот и осердился Лесной Хозяин, станет водить… этак и пропасть недолго!

Луша вышла на небольшую полянку, здесь раскинулась небольшая липовая роща, она беспокойно шумела листвой, словно тоже слышала детский плач. Девушка испуганно оглядывала полянку, и уже собиралась повернуть обратно, решив, что ей всё почудилось, но тут приметила под молодым деревцем какой-то куль.

Перекрестившись, Луша подошла ближе и обомлела… Нежно-голубое покрывальце лежало на траве, словно облачко. В нём, в отороченной тонким кружевом пелёнке Луша увидала розовенькое личико младенца. Девушка всплеснула руками и стала озираться по сторонам.

- Отзовитесь! – негромко позвала Луша, страшась напугать ребёнка, - Ау! Отзовитесь!

Тишина была ей ответом, только снова загомонили птицы, вдалеке, на колесе водяной мельницы зашумела река. Растерянная Луша стояла на полянке, вглядываясь в заросли кустов, но никто не показывался и не отозвался.

Младенец подал голос, Луша взяла его на руки, прижала к себе. Это как же, кто мог бросить ребёночка здесь. В лесу? Ведь тропкой этой почти никто и не ходит! Верная погибель ребёночку, это что же за мать так могла поступить, оставить своё дитя на съедение волкам!

«Может на мельницу снести, - подумала Луша, - Старый Прохор со своей мельницы ни ногой, мимо него не пройдёшь тайно, так может он видал кого-то, кто ребёночка принёс!»

Девушка вернулась на тропку, уложила младенца в свою пустую корзину и свернула к мельнице, шагая по высокой траве заливного лужка над рекой. Младенчик притих, вроде бы заснул даже, Луша видела тёмный пушок на голове, длинные тёмные ресницы, ямочки на пухлых щёчках. Кто же эта мать, что своё дитя не пожалела!

У речной запруды показалась чуть покосившаяся от старости мельница, широкое колесо морёного дерева было опущено в воду, но теперь не крутилось. Сам мельник, старый Прохор Купавин что-то ладил топориком возле мельничной избы.

Дед Прохор жил бобылём и держал доставшуюся ему после его отца и деда мельницу, в двух верстах от деревни. Чего только про него не болтали в деревне Липовке, где родилась и жила Луша… Говорили, будто мельник водит дружбу с чертями, привечая их в запруде возле мельницы, и для того в весеннее полнолуние льёт в воду козлиную кровь.

Луша остановилась у плетня и боязливо поглядела на мельника, а тот и головы не повернул в её сторону, тесал топориком какую-то деревяшку.

- Дедушка Прохор, здравствуй. Это я, Лукерья Крупина, - негромко позвала Луша, - Помоги…

- Чего надобно? – проворчал мельник, по-прежнему не обращая внимания на незваную гостью.

- Я тропкой шла, а там, в липовой роще… вот… Может быть ты видал кого? Мать-то поди извелась, ищет…

Дед Прохор повернулся и глянул на Лушу своими пронзительными глазами, та даже чуть попятилась, крепче прижав младенчика.

- Покажи! – строго сказал мельник и шагнул к плетню.

Луша в страхе замерла, а мельник своими узловатыми грубыми пальцами откинул белоснежную пелёнку и всмотрелся в лицо младенца. Он что-то пробубнил, Луша не разобрала слов, стояла, сама не своя.

- Отнеси туда, где нашла! А после уходи домой и никому про то не сказывай! - рявкнул мельник и пошёл от плетня, бурча себе под нос что-то недоброе.

- Но как же… а если волки…, - пролепетала Лукерья.

- Пошла отсюда, скудоумка! Али слов не понимаешь, ну так я сам сейчас дело управлю! – рассердился мельник и шагнул к Лукерье, подняв палку.

Луша со всех ног кинулась бежать. Страшно стало и от взгляда мельника, и от того, как потемнело его лицо. Младенец в руках Луши молчал, а она, не чуя ног бежала по тропинке в деревню, ей всё казалось, что мельник гонится за ними, и вот-вот опустится на Лушину голову его палка. Шумело позади, волной шёл за девушкой вихрь, по кустам, по траве, бросая ей вслед сухие ветки и вздымая пыль.

Но лёгкая девушка со страха летела, словно птица, и скоро впереди показался старый погост у околицы деревни, почему-то Луша подумала – там их спасенье! Так и сталось, как только ступила Луша меж старых, покосившихся голбцов, серая пыльная мгла, ступавшая вслед за беглянкой, рассыпалась, осела прахом на траву и кусты возле тропинки, пропала без следа.

Младенец в руках Луши заплакал, она откинула пелёнку и одеялко, давая ребёнку вздохнуть. Что делать дальше? Луша в растерянности постояла немного, отдышалась, и пошла домой. Матушка уж поди знает, как теперь быть, куда подкидыша девать и как отыскать непутёвую мать, оставившую своё дитя на растерзание диким зверям!

Глава 2.

- Это ж надо, где твоя голова была! – кричала на Лушу матушка, Степанида Порфирьевна, а та сидела на лавке у входа в избу, опустив голову, - Ты зачем взяла, что не тобой положено! Твоё дело было какое? Сыр продать, да домой вернуться! Чего теперь люди скажут? Тебе взамуж скоро идти, а тут – чего? Люди у нас на выдумки горазды, ещё, чего доброго, тебе грех этот припишут, тогда не видать тебе жениха! Мать-то Сёмкина тебя и на порог не пустит, и так ходит, губы поджимает, невестка такая ей не надобна, да вон как, отец дозволил сыну тебя в жёны взять!

- Ты погоди кричать-то, - заметила Лушина бабка Фёкла, разворачивая на младенце одеяло, - Погляди, кружево дорогое, и полотно тонкое, я такого даже в Лавке у Бурова не видала за всю жизнь. И вон, бумага положена тут, в одеяле-то! Не простой это ребёнок, али сама не видишь? Надо отнесть к игуменье, ведь коли станут искать в округе, первым делом куда идти знатному человеку? У нас тут в округе только и есть, что монастырь, вот туда и надо отнесть!

- Лушка! Чего расселась? – прикрикнула Степанида на дочь, - Ступай в монастырь, неси…

- Да ты и вовсе дура! – рассердилась старая Фёкла, - Куда девку посылаешь, нешто она такое дело справит? Сама ступай, да не раз игуменье-то скажи, что это мы, Крупины, ребёночка нашли да сохранили! Пусть она не позабудет про нас, когда родители отыщутся, да захотят отблагодарить за спасение! Ох ты, младенчик-то – девчонка!

Степанида только теперь смекнула, про что старая Фёкла говорит, ну а тут уж метнулась к сундуку, плат достала новый, к игуменье-то идти. После из клети корзину новую принесла, придётся отдать вместе с младенцем, но что уж, после урон этот вернётся, когда награду-то дадут!

Пока мать собиралась под наставления старой Фёклы, что говорить да как, Луша взяла на руки найденную ею девочку, обиходила малышку, и тишком поглядела на ту бумагу, которая была в одеяле у неё, и постаралась запомнить, что там написано было. Грамоты Луша не знала, в ученье её не отдали, кто же тогда с младшими помогать станет, и потому она просто запомнила, что начертано на бумаге. После спросит у жениха своего, Семёна, тот умеет грамоту разбирать.

- Лушка! Чего там копаешься! – сердито окрикнула Лушу мать, - Клади её в корзину, пойду к игуменье!

Луше было жаль девочку, которая теперь лежала у неё на руках и улыбалась, глядя на свою спасительницу тёмными своими глазами в обрамлении густых ресниц.

Степанида сама подошла, забрала из рук дочери девочку и уложила её в корзину. Торопливо поправила новый платок и пошла в сторону маленького и не очень богатого женского монастыря.

Луша вытерла набежавшие слёзы. Ей было так горько, и она всей душой надеялась, что мама девочки отыщется в самом скором времени, и ей не придётся оставаться в монастыре, разделить участь прочих сирот, живших при монастыре. А житьё у них было нелёгкое, работы в монастыре было много, игуменья Феофания была строгой, спуску никому не давала и маленькую обитель держала в строгости, духовной и телесной.

Вернулась Степанида из монастыря недовольная, с пустой корзиной и красным от злости лицом, но Луше не сказала, что там такое было. Они с бабкой Фёклой погнали Лушу справлять работу во дворе, а сами стали громко шептаться о чём-то у печи.

Луша пыталась было услышать, чего они говорят, проходя мимо растворенного настежь окна, но ничего не расслышала, так тихо те говорили. Вздохнув, Луша принялась за работу, задумав после вызнать, что же сталось с девочкой – найдёнышем.

- Лушенька моя, что же ты сегодня сама не своя? – спросил невесту Семён, когда ввечеру они вместе возвращались с вечорок, которые по тёплой погоде устраивали возле реки на большой поляне, - Что томит твою душеньку, скажи?

Семён Лушу любил, только тем и согревалась её душа, когда видела она его добрые глаза, и то, как он на неё глядит с нежностью. Любит её Семён, так крепко любит, что упросил отца сосватать любимую в жёны, хотя мать Семёна прочила за сына другую, из богатой семьи и с хорошим приданым.

Ничего не таила Луша от Семёна, всё рассказала, как есть. Семён глядел на неё синими своими глазами, улыбался и держал в своей ладони Лушину руку.

- Ничего, ты не тужи, в сердечко своё доброе тоску не впускай. Я выспрошу у матушки, как она пойдёт к игуменье с подаянием на монастырь, чтоб вызнала всё про эту девочку. А скажи, что в той бумаге-то было, что с младенцем лежала в одеяле?

Луша взяла тонкий прутик и нарисовала на тропке то, что запомнила из той бумаги, точь-в-точь. Семён поглядел, поправил две чёрточки:

- Так? Значит, там написано - Берта. Видимо такое имя малышке мать родная дала, да от какой-то беды её в лесу и оставила.

- Берта…, - прошептала Луша, - Это что же за имя такое… Иноземное?

- Думаю, иноземное, - кивнул Семён, - Ну, что ты, не бойся, девочка теперь в монастыре, никто её там не обидит.

А у Луши не на месте была душа, она даже спать стала худо, ей во сне являлся страшный мельник Прохор, он всё приступал к ней и спрашивал, куда дрянная Лушка спрятала младенца, которые ему в жертву был назначен!

Луша пыталась убежать от мельника, но падала в какую-то бездонную яму и от того просыпалась. Мать сердилась на Лушу, что та вскрикивает ночью, всех в избе будит, и за то отправила Лушку спать в клети. А бабка Фёкла к знахарке сходила, которая на краю деревни жила, та снадобье дала для сна, и велела девку поскорее взамуж отдавать, чтоб тоска душу не ела.

Чуть погодя успокоилась Луша, сама себя охранила – под подушку клевер класть стала, и тогда не стало пути страшному мельнику, оставил он Лушу в покое. А она всё хотела пойти в монастырь, спросить про малышку, но мать строго-настрого запретила ей, сама ходила, чтоб если уж что – не упустить награду.

Глава 3.

- Какой у нас нынче месяц? Раньше прозывался Липень! – спрашивала у своей помощницы игуменья Феофания, жуя пустым ртом и недовольно хмурив брови, - Вот пусть и будет у неё такая фамилия - Липень. А имя… Берта? Что это за имя, такого в святцах не бывало отродясь, потому… окрестим завтра, Анной! Коли родители отыщутся, так им и скажем – Бог так управил, значит так тому и быть! Покуда отдай девочку под присмотр Глафире, пускай получше приглядывает да найдёт в деревне кормилицу! Ежели всё так, как Степанида говорит… родители девочки – люди не простые, станут доискиваться, а когда дитя потерянное отыщут, с нас за уход спрошено будет! Ступай!

Глафира при монастыре жила давно, после смерти мужа и четверых детей, одного за одним, она стала будто сама не своя, потому деревенские её в монастырь и отвели, боясь оставлять Глафиру в пустом доме – мало ли, печку упустит, а то и намеренно подпалит, после полдеревни выгорит, хоть дом Глафирин и стоит на отшибе, у реки. Так и прожила Глафира в монастыре лет десять, а то и больше. Молча делала, что прикажут, однако постриг так и не приняла. Сама не просилась, а игуменья не наседала, что с Глафиры взять, в сумраке душа пребывает, в тоске…

Первая помощница игуменьи, Евдокия, человеком была строгим, и даже чуть безжалостным. За какие грехи, как сама она говаривала, поставили её над сиротами приглядывать, она не ведала. Но дело своё справляла, что поделать, такой крест ей Господь определил. Сирот немного при монастыре было, да и сам монастырь небольшим был, в этакой глуши и деревень-то немного, а до города и вовсе вёрст сто будет, а может и больше.

Хоть и немного у Евдокии хлопот было с сиротами, а что же она – первая помощница, и сама всё будет управлять? Потому и выпросила себе в подмогу Глафиру – та молчаливая, безропотно любое указание исполняет, ничего не спрашивает.

- Глашка! – крикнула Евдокия, входя в избу, что в самом углу монастырского двора находилась, - Держи, обиходь младенца, да постирай как следует то, в чём девчонка есть! Мабудь родители объявятся, так что после не говорили, будто мы тут девчонку черно́й держали! Да пелёнку с покрывалом прибери, видать дорогие куплены!

Глафира молча кивнула и приняла из рук Евдокии корзину. В ней лежала черноглазая девочка, которая тут же заулыбалась, только глянув на Глафиру, а у той… зашлось сердце, которое до того словно мёртвое камнем в груди лежало.

- Как звать девочку-то? – тихо спросила Глафира у Евдокии, вынимая малышку из корзины.

- Завтра Анной окрестят, - махнула рукой Евдокия, - А в нею вон, бумажка писана лежала! Сложи с пелёнками после, для мамаши непутёвой, что дитёнка то ли потеряла, то ли сама бросила!

- А что здесь написано? – Глафира осторожно приняла бумагу из рук Евдокии, сама она грамоту не разумела, - Может имя, как мать нарекла?

- Бе… Берта! Бертой мать обозвала, прости, Господи! Откуда имя-то такое взяли! Всё, недосуг мне тут, гляди за ней хорошенько, матушка игуменья наказала! Поди уж скоро и родители хватятся!

Глафира и принялась управляться, как того дело требовало. Нашла в деревне кормилицу для девочки, хорошо игуменья на плату за это не поскупилась, в надежде, что родители девочки вот-вот объявятся и на благодарность не поскупятся. Вон одеялко-то какое богатое, и пелёнки, полотно тонкое, кружево и того дороже!

Но ни на другой день, ни через неделю, ни через месяц никто не объявился за девочкой-найдёнышем. Глафира втайне радовалась этому, хоть иной раз и стыдилась этого – что же, сироткой осталась девочка, а она, Глафира, этому радуется.

Сама Глафира жила не в келье, матушка игуменья не дозволяла этого, потому что считала Глафиру одержимой, только никому в таких своих думах не признавалась. Потому и поселилась Глафира в старом амбаре, который единственным своим оконцем выходил на старый погост возле леса. Покосившиеся стены и соломенная крыша, печка в углу да земляной пол – вот и всё убранство. Да Глафира и того не замечала, потому что права была матушка игуменья, в сумраке пребывала Глафирина душа, не могла она смириться с тем, что всех родных у неё Бог забрал, и деток малых, и мужа – молодого, сильного мужика во цвете лет скрутила неведомая хворь так, что и недели не прошло, как закрывала Глафира глаза покойному мужу, обряжала в последний путь. С той поры и ходила, как во сне. Себе смерти молила, и её, избавительницу, ожидала.

Только теперь, когда появилась эта темноглазая малышка, словно проснулась Глафира, глаза засияли, расправились плечи, руки и ноги налились силой. Никто не приметил таковых перемен, ни Евдокия, ни монахини, которые Глафиру сторонились, ни сама игуменья.

А время шло, девочка-найдёныш, которую хоть и окрестили Анной, а всё одно все Бертой звали, росла. Хотя кто хоть по имени звал, кроме Глафиры никто. Другие дети, кто по сиротству при монастыре жил, Берту за свою не приняли, бывало, что и обидеть норовили, но сперва Глафира тут же строжилась, да не шутя хворостиной грозила, а после и сама Берта себя в обиду не давала. Глафира девчонку жалела, опекала по-всякому, то ленту красную в косу вплетёт, то куколку из соломы сделает. Хотя и другим тоже таких делала, да у тех куклёхи не такие получались.

А после одного случая и вовсе Берту из сиротской спальни прогнали, лет шесть тогда Берте исполнилось. Той ночью одна из монахинь, Серафима, с детьми ночевала, как Евдокия назначила, а как только полночь миновала, задремавшая было нянька подпрыгнула от крика. Зажгла свечу да кинулась к ребятам, а те сами перепуганные сидят, одна только Берта у своей кровати стоит в рубашке, в руках у неё куколка, Глафирой сделанная, только вот голова у куколки оторванная валяется.

- Это Катя сделала! Она у меня куколку взяла и голову ей оторвала! – сердито насупившись, ответила Берта на расспросы.

А та самая Катя была чуть не вдвое Берты выше, и эту пришлую не любила, бывало, тайком и ударить могла, вкусные куски отбирала, пока Глафира не видит. И вот теперь эта самая Катерина сидела в углу за своей кроватью, трясясь и подвывая.

- Всем ложиться! – приказала Серафима, и увела трясущуюся Катерину с собой.

Утром Серафима стояла перед матушкой Феофанией, рядом с ней всё так же тряслась и пускала слюни на ворот рубашки бледная Катерина.

- Что стряслося, - недовольно глядя на Серафиму, спросила игуменья, - Говори! Кто девчонку так перепугал?

- Я не знаю. Она у этой… Анны куклу забрала и попортила, голова оторвалась. Вот теперь с ней что-то сталось, трясётся и говорит, что у неё самой голова оторвана!

- Настойку какую давали? Чего-то хоть делали?

- Давали, только хуже стало, - вздохнула Серафима, - Может лекаря деревенского позвать?

Матушка Феофания поджала губы. Звать лекаря, так ведь тот поди платы запросит сколько, а поможет или нет, это как сказать. Да и молва про монастырь нехорошая пойдёт, здесь такое быстро разносят…

- Ну-кось, лекаря! Посади эту вон туда, в угол! – приказала игуменья Серафиме, - А эту Анну приведи ко мне, немедля!

Серафима побежала за девочкой и обнаружила Берту возле Глафиры, которая стирала во дворе бельё.

- Куда ты её? – нахмурилась Глафира.

- Матушка Феофания зовёт, - испуганно ответила Серафима, она побаивалась Глафиру, про неё говорили, что она одержимая, мало ли…

- Ступай, доченька, - ласково проговорила Глафира, пригладив на Берте сарафанчик, - Как знать, может отыскалась матушка твоя родная, али отец.

Серафима ничего не стала говорить, что скорее хворостину, а то и чего похуже отведает девчонка, которая теперь без страха глядела на Серафиму своими тёмными, цвета гречишного мёда глазами.

С беспокойством провожала глазами Глафира девчушку, ставшую ей заместо дочки. Горела душа, вдруг и в самом деле заберут родители, а ну как нашлись… Вроде и хорошо, несладко сиротское житье, а всё одно, тоскливо…

Глава 4.

Старая Феофания сидела на стуле, положив подбородок на палку, служившую ей опорой. Она смотрела на Катерину, которая сидела в углу, перебирая попавшую ей в руки травинку и водя в разные стороны безумными глазами.

Это что же такое приключилось с девкой, ведь справная была, сердито думала Феофания, она уже уговорилась, что по осени Катерину заберут прислуживать в богатый дом, в уездном селе, а монастырь за это получит хорошее подношение. И что теперь? Вон, сидит, подол задрала, чисто блаженная…

И эта тетёха Серафима, как не углядела, чего приключилось! И что эта Берта…тьфу, вот же и ей самой это имя заместо крещёного на ум приходит! Что эта Анька могла сделать со здоровой девкой, ведь мала совсем, шесть годков всего-то!

«Ох, да что ещё сегодня за напасть приключилась, - Феофания страдальчески поморщилась, - Как назло ноги ноют, сил нет, и спина… ажно в глазах темнеет. И эта маленькая чертовка… Прости меня грешную, Господь Милосердный!».

В дверь стукнули, в ней показалась Серафима, она ввела девочку и поставила её перед Феофанией, которая строго сдвинула брови и сверлила глазами Берту. От взгляда игуменьи не ускользнуло то, как сжалась в своём углу Катерина.

- Ну? Что ты молчишь? – строго проговорила игуменья, - Говори, что ты сделала с Катериной? Чем опоила?

- Я ничем её не поила, - спокойно сказала Берта, без тени страха и стеснения глядя на игуменью, - Она сама виновата, взяла мою куклу и оторвала ей голову.

- Ты смеешь мне лгать? – игуменья хотела встать, но не смогла, ноги не слушались, боль билась во всём теле, - Отвечай правду! Или получишь розог!

- Я говорю правду, - сказала Берта, - Катерина сказала, если я скажу про неё, то она и мне оторвёт голову, как кукле.

- Скажешь про неё… что? Не бойся, говори мне всё.

- То, что она забирает у меня хлеб за обедом, - махнула рукой Берта, - Но я и не собиралась ничего рассказывать, пусть берёт, мне не жалко. Она большая, и всегда голодная…потому что в ней живёт… этот.

- Кто?! Кто… в ней живёт? – игуменья побелела и едва могла говорить.

- Тот, кого ты теперь видишь, - ответила девочка и указала на сидевшую в углу Катерину.

Игуменья глянула туда и душа её ушла в пятки. В углу уже сгустился сумрак, оттуда сверкали два красных глаза, звериный оскал обезобразил лицо Катерины. Из тени на игуменью смотрел… зверь.

Феофания хотела перекреститься, но рука отказалась служить ей, а то, что сидело в углу, утробно захохотало. Рука игуменьи потянулась к ножу, который лежал тут, у блюда с яблоками, Феофания мотала головой и силилась подняться, руки не слушались, они другому приказу теперь служили, и нож оказался уже у её горла…

Страх пронзил душу старой игуменьи, вот она, кончина… страшная и неотвратимая! Хохот зверя будет сопровождать её, пока душа не покинет её тело… страшно, страшно! Своей рукой вот-вот полоснёт она по собственному горлу!

Ни слова не могла вымолвить Феофания, отнялся язык, а перед глазами все её дела явились, праведные и… другие, тайные. Никто не поможет, и даже молитву она не может прошептать теперь, перед ликом Смерти, холодною своей рукой объявшей Феофанию.

Угасающим взором увидела старая игуменья, как темноволосая девочка в зелёном сарафанчике, сшитом заботливой рукой Глафиры, подошла к кандилу перед иконами и взяла своей маленькой ручонкой горящую свечу.

Пламя свечи, уже угасающее от дыхания зверя из угла, теперь вздрогнуло и заиграло веселее, Катерина в углу взвыла. Берта прикрыла ладошкой огонёк на тонкой свече и смотрела на то, как он разгорается, сияние пламени отражалось в её глазах.

Берта убрала ладошку, и свет от свечи разлился широкой волной, осветив тот угол, где страшно выла Катерина. Она закрывалась руками от свечи, но огонёк разгорался всё сильнее, и вой зверя перешёл в предсмертный рык. И тут Берта дунула на свечу, огонёк вспыхнул, его отсветы полыхнули по всем углам, и рык зверя оборвался. Оконное стекло разлетелось вдребезги, словно кто-то только что из окна выскочил наружу.

Когда старая игуменья открыла глаза, переводя дух, который чуть только не вылетел из неё, она увидела, что мрак в углу рассеялся, там сидела растерянная Катерина и вертела головой по сторонам.

Берта сидела у окошка и что-то катала в маленьких ладошках. Феофания с трудом поднялась и подошла к девочке, не обращая внимания на Катерину. Она увидела, что Берта катает в руках воск, который остался от растаявшей свечи.

- Что ты делаешь? – хриплым голосом спросила игуменья, в горле у неё пересохло, ноги и руки тряслись.

- Держи, матушка, это тебе, - девочка протянула игуменье маленькую свечушку, неровную, коротенькую, вместо фитилька в ней торчала какая-то травинка.

- Что это? – игуменья будто против воли взяла свечушку.

- Как спать станешь ложиться, зажги. Ноги у тебя перестанут болеть, и спина тоже. Только ты больше про доброе думай, а не про то, сколько тебе дадут денег за то, что ты Катерину в прислугу отдашь.