Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том III

ГЛАВА XIX. С. 451.

Разговоры капитана Бёрнса. — Его скромность. — Визит Мирзы-Сами-хана. — Решения амира и его советников. — Их раскрытие. — Моё несогласие. — Мнение наваба. — Сущность вопроса. — Извещение капитана Бёрнса о предложениях. — Рекомендации лорду Окленду. — Неоправданные опасения относительно Персии. — Заблуждение капитана Бёрнса относительно амира. — Небрежность капитана Бёрнса. — Спор о прерогативе. — Прибытие Виктевича. — Его подозрительные верительные грамоты. — Смятение капитана Бёрнса. — Его неосторожные признания. — Хусейн-Али. — Мнения в Кабуле. — Ответы правительства. — Отправление лейтенанта Лича в Кандагар. — Отказ от предложений Дост-Мухаммед-хана. — Затруднительное положение миссии. — Отсутствие наваба. — Гнев Дост-Мухаммед-хана. — Неприятное пребывание в Кабуле. — Письмо председателя Совета директоров. — Встреча с Мирзой-Сами-ханом. — Его замечания. — Предписание покинуть Кабул. — Беседы на дарбаре. — Решение уехать. — Предложения арестовать капитана Бёрнса. — Нападение на мой дом. — Доброжелательность жителей. — Прощальная встреча с Мирзой-Сами-ханом. — Замечания о миссии. — Афганская переписка. — Обманчивые сведения и сообщения. — Цель Виктевича. — Его ответ Дост-Мухаммед-хану. — Его возвращение в Кандагар. — Абу-хан. — Хаджи-Хусейн-Али-хан, персидский посол.

ГЛАВА XX. С. 483.

Продвижение в Пешавар. — Капитан Бёрнс вызван в Лахор. — Письмо капитана Бёрнса. — Ответ правительства. — Неудовлетворительная служба. — Письма капитана Бёрнса. — Письмо господина Макнотена. — Мои рекомендации. — Планы правительства. — Их развитие. — Господин Макнотен добровольно предлагает свои услуги. — Его карьера и судьба. — Еврей. — Русский шпион доктора Лорда. — Представление капитана Бёрнса лорду Окленду. — Записка господина Колвина. — Моё подчинение. — Оскорбительные сообщения. — Отказ от службы. — Экскурсия. — Путешествие в Лахор и Ферозпур. — Плавание вниз по реке. — Письмо господина Макнотена. — Встреча с сэром Александром Бёрнсом. — Предложения лорда Окленда. — Неискренность капитана Бёрнса. — Рассказ доктора Лорда. — Рассказ сэра Александра Бёрнса. — Обращение господина Макнотена. — Ссоры. — Заключение.

ПУТЕШЕСТВИЯ ПО БЕЛУДЖИСТАНУ, АФГАНИСТАНУ И ПЕНДЖАБУ

ГЛАВА I

Сайид Керамат-Али. — Его приключение. — Услуги наваба Джабар-хана. — Лейтенант Конолли. — Награда сайида Майхина. — Её причины. — Предложение правительства сайиду Керамат-Али. — Его переписка с капитаном Уэйдом. — Его рекомендация. — Суровость зимы. — Признаки весны. — Общее таяние снегов. — Тёплый и холодный снег. — Разрушение домов. — Назар Баба-Адам. — Весенние цветы. — Водоплавающие птицы. — Мошки. — Чукри. — Раваш. — Подъём воды в реке. — Приказ Дост-Мухаммед-хана. — Остроумное замечание. — Землетрясения. — Шакуфа. — Аргаван. — Ид-Курбан. — Абдул-Самад. — Его прибытие в Кабул. — Его арест. — Освобождение и назначение. — Его могущество. — Полковник Стоддарт. — Грозовые ливни. — Ветры. — Ход времени года. — Ранние овощи. — Досуг для исследований. — Известность Дост-Мухаммед-хана. — Его внешний вид в Газни. — Его популярность среди народа. — Мнения высших сословий.

Через несколько дней после моего возвращения в Кабул меня удивило посещение человека, представившегося сайидом Керамат-Али, агентом верховного правительства Индии. Он рассказал мне о своих путешествиях в качестве спутника лейтенанта Артура Конолли и о своих приключениях в Кабуле. Оказалось, он желал сохранить инкогнито, но одно письмо, предназначенное для Герата, было перехвачено, вследствие чего открылись его присутствие и характер поручения, и он оказался заключён в банди-хану, или тюрьму Дост-Мухаммед-хана. Наваб Джабар-хан с радостью воспользовался представившейся возможностью проявить расположение к европейцам и людям, связанным с ними, и заметил брату, что тот довольно странным способом выражает желание установить дружеские отношения с сахибами Индии, помещая под стражу первого же их агента, прибывшего в Кабул. Вождь улыбнулся, признал справедливость упрёка наваба и приказал привести сайида, чтобы выслушать его объяснения. Тот рассказал, что единственное его дело — собирать известия об Аббас-Мирзе и его передвижениях. Дост-Мухаммед-хан заметил: «Очень хорошо, они интересуют также и меня; смотрите только, ничего не пишите обо мне». Наваб с радостью увёл сайида и поселил его в комнатах собственного дома, где под покровительством этого доброго человека тот в полной безопасности и без всяких стеснений продолжал свою деятельность.

Поскольку назначение этого сайида стало первым шагом в отношениях между правительством Индии и вождями баракзаев, полезно будет отметить причины, которые к этому привели, и объяснить характер самого назначения. Путешествия лейтенанта Артура Конолли известны публике. Я их никогда не читал, но знаю, что в Герате он столкнулся с затруднениями, из которых ему помог выйти сайид Майхин-шах из Пешина, сопровождавший его в Калькутту и получивший щедрое вознаграждение. Поскольку в Афганистане считали, что сайид воспользовался бедственным положением лейтенанта Конолли не меньше, чем помог ему, необычайная щедрость, оказанная ему, вызывала удивление; и я не мог вполне понять её, пока сам этот офицер не рассказал мне в 1840 году, что заслуга сайида заключалась в помощи одному из родственников тогдашнего секретаря Макнотена. Справедливости ради следует прибавить, что сайид не оказался недостойным или неблагодарным за полученные дары; однако, если бы он был полезен какому-нибудь другому лицу, возможно, его заметили бы с гораздо меньшей благосклонностью.

Поскольку правительство уже приняло участие в судьбе сайида Майхина, оно сочло себя обязанным распространить покровительство и на сайида Керамат-Али, спутника лейтенанта Конолли; ему предложили отправиться в Кандагар и время от времени представлять отчёты о действиях Аббас-Мирзы. Полагаю, правительство тогда придавало мало значения передвижениям наследного принца Персии и лишь приняло предложение самого сайида, который, однако, возражал против Кандагара и предпочёл Кабул; на это согласились с условием, чтобы он даже не сообщал о происходившем там. Когда сайид прочно обосновался в Кабуле и завёл более или менее тесные отношения с местными партиями, он стал включать в донесения некоторые сведения, за которые получил выговор от капитана Уэйда, политического агента в Лудиане, которому они адресовались; но впоследствии этот чиновник сообщил ему, что такие предметы представляют интерес, равно как и любые замечания по их поводу, и, таким образом ободрённый, сайид, несомненно, делал то, чего от него желали. На основании его собственных слов могу утверждать, что он рекомендовал образование нового президентства, столицей которого предлагал сделать Хайдарабад в Синде. Сайид отличался свободомыслием в религиозных вопросах, быть может более значительным, нежели было необходимо или прилично; и с приближением месяца Рамазана он проводил со мной много времени, поскольку не любил поститься, а в доме наваба, ради соблюдения приличий, не мог открыто обнаруживать этого.

На протяжении января и февраля суровость погоды была чрезвычайной. Не имея термометра, я не мог измерить падение температуры, но последствия показывали, что она должна была опускаться очень низко. Медные сосуды лопались по ночам, а вино, что случается редко, замерзало. В последние дни февраля наступила оттепель, а 1 марта заметили ласточку, которую приветствовали как предвестницу весны. Около середины февраля на базарах стали продавать диких уток и воробьёв, а вскоре появился и палак, или шпинат, вместе с нежными ростками так называемого рыбьего растения, употребляемыми здесь как овощи и собираемыми на обращённых к солнцу склонах холмов.

С наступлением марта перемена погоды стала весьма ощутимой. Вода перестала замерзать, и пошли смешанные дожди со снегом. К Ноурузу началось общее таяние снегов, и хотя чистый снег выпадал ещё 21 марта, он уже не лежал на земле. Земледельцы считают благоприятной зиму с обильными снегопадами, поскольку снег, как полагают, повышает плодородие почвы и защищает посеянное осенью зерно, из которого развиваются весенние всходы. Однако здесь различают два вида снега: тёплый и холодный; первый считают полезным, второй вредным. Под тёплым снегом в сущности разумеют обычный чистый снег, а под холодным — смерзшийся или обледеневший. Для городских жителей чрезмерное обилие хлопьев представляет не только неудобство, но и источник более тяжёлых бедствий. Теперь, когда наступила оттепель, глинобитные стены домов совершенно пропитались влагой, их основания не выдерживали тяжести верхних частей, и очень многие строения обрушились. Каждое такое происшествие сопровождалось страшным грохотом. По соседству со мной разрушились два или три жилища. Среди этих несчастий утешало сознание, что жители почти совсем не получали увечий: казалось, человеческую жизнь оберегала какая-то спасительная сила. Дети, как это обычно бывает во время бедствий, выходили на крыши домов, призывая заступничество перед небом своего Пророка и святых.

К 28 марта поля за городом настолько освободились от снега, что отпраздновали ежегодный сельский праздник, называемый Назаром, или приношением Баба-Адаму. В этот день земиндары, или земледельцы, впрягают волов в плуги и упражняют животных перед началом работ нового года. День заканчивается празднествами.

Начало апреля отличалось сухими заморозками, и один или два раза вода слегка покрывалась льдом. Теперь я мог удлинять прогулки за городскими воротами и наблюдать пробуждение различных весенних цветов, украшающих луга и подножия холмов. Среди множества видов первыми появляются луковичные. Самый ранний цветок называется «Гуль Ноуруз», цветок нового года. Он даёт крошечные жёлтые цветки, но настолько многочислен, что одевает любимые им невысокие холмы в золотой наряд. Водоплавающие птицы теперь в изобилии появлялись на болотах вокруг города, куда часто приходили шикари, или охотники на птиц. Сокольничие сардара заходили в воду и время от времени спускали ловчих птиц. Я наблюдал и другой способ преодолеть осторожность дичи. Двое мужчин с джезайлями, длинными тяжёлыми мушкетами, крались за волом, которого направляли в сторону птиц, а подойдя достаточно близко, спокойно стреляли поверх спины животного. В этом месяце вновь появлялись многие птицы, удалявшиеся с наступлением зимы: ласточки, голуби, трясогузки и мург-сулиман; жаворонок также возобновлял свои песни. Мухи, мошки и наконец бабочки порхали в весенних солнечных лучах. Мошки обычно не досаждают жителям Кабула, однако в эту пору на берегах болот и топей их рождается великое множество. Вечером, когда в воздухе их летают мириады, разумнее избегать этих мест. Около середины апреля с Пагманских гор начали доставлять чукри, или зелёные черешки листьев ревеня. Через неделю за ними последовал раваш, то есть выращенные в тени и отбелённые черешки. Жители радовались появлению одного из любимых лакомств. Теперь на рынках можно было видеть и кориандр, выращиваемый в городских садах и употребляемый как овощ. 10 апреля река, протекающая через город, настолько поднялась от таяния снегов, что возникло опасение выхода воды из берегов. Царила сильная тревога, и жители кварталов, наиболее подверженных опасности, переносили имущество, многие — в Бала-Хисар. Дома моих друзей-армян оказались набиты вещами их знакомых. Глашатаи объявляли по всем базарам приказ сардара, согласно которому каждый человек должен был принести четыре камня для сооружения и укрепления дамб или заграждений. Остроумцы замечали, что, прикажи Дост-Мухаммед-хан принести «се санг», или три камня вместо четырёх, распоряжение исполнили бы все. У афганцев принято, изгоняя жён, последовательно бросать на землю три камня, одновременно произнося: «Йек талак, до талак, се талак», то есть один развод, два развода, три развода. Тот же обычай соблюдается при прекращении дружбы или любых отношений с кем-либо.

17 апреля внимание на короткое время привлекло слабое землетрясение; 19 апреля последовало гораздо более сильное. Я несколько привык к этим явлениям, но так и не примирился с ними окончательно. Здесь считают правильным и почтительным к воле небес спокойно сидеть во время толчков. Когда стропила моей комнаты дрожали и гремели над головой, я невольно думал, что снаружи было бы безопаснее. Обыкновенно толчок бывает столь краток, что заканчивается почти в тот же миг, когда его замечают. Ивы уже покрылись листвой, а на многих деревьях стали появляться первые листья. Однако главным украшением месяца была шакуфа, или цветение плодовых деревьев. Сады наполнялись компаниями, приходившими полюбоваться восхитительными картинами и насладиться ими. Окрестности города в это время действительно прекрасны, но воображению трудно представить чарующие виды живописных долин Пагмана и Кох-Дамана. В цветниках и при зияратах распускались наркис, или нарцисс, и замбак, или душистый аир, а на холмах бесчисленными разновидностями очаровывала лала, или дикий тюльпан. Возле некоторых зияратов великолепное дерево аргаван, покрытое кистями красных цветов, придавало горному пейзажу почти волшебный вид. Это дерево редко встречается в Кабуле, например у Панджа-Шах-Мирдана, Джахан-База, Хеддара и Бабур-Бадшаха, но в изобилии растёт в местности Се-Яран, или Трёх Друзей, и между нею и Топе-Дарой близ Чарикара в Кохистане. Это место, кроме того, упоминает Бабур, приказавший построить здесь летний павильон и посадить несколько чинар, или платанов, возможно, тех самых, которые видны там сейчас. Отсюда открывается широкий вид, и место как нельзя лучше подходило для его праздничных развлечений, позволяя в надлежащую пору наслаждаться сказочным зрелищем цветущих аргаванов. Они покрывают возвышения до подножия гор и благодаря занимаемому ими пространству во время цветения создают поистине великолепную картину, которая, быть может, объясняет местное выражение, что равнина объята огнём. Я не уверен, что это за дерево — аргаван, и какова его родина, поскольку для Се-Ярана оно пришлое и уже оттуда было перенесено в кабульские зияраты. Его стволы и ветви покрываются кистями ярко-розовых цветов, за которыми появляются стручки с семенами. Листья несколько напоминают листья сирени. Бабур или его переводчик, кажется, упоминает два арганана: красный и жёлтый. Последний представляет собой совсем иное растение и неправильно называется аргаваном. Оно встречается на всех равнинах этой страны, а также в Белуджистане и Персии. В последней его называют махак. Это кустарниковое растение с кистями жёлтых цветов, похожих на гороховые, и сложными очередными листьями. Оно принадлежит к множеству природных предметов, чьей красотой пренебрегают лишь потому, что они не редкость. Аргаван — небольшое дерево.

В конце апреля празднование Ид-Курбана, или великого мусульманского праздника в память о торжестве веры Авраама, дало повод для большой пышности и увеселений. День начался артиллерийскими салютами, а сардар в парадном облачении отправился в Ид-Гах за пределами города и совершил общую молитву. Он воспользовался случаем, чтобы пожаловать великолепный хилат, или почётное одеяние, печально известному Абдул-Самаду.

Следует отметить, что этот человек прибыл из Пешавара в марте. Распутный искатель приключений, родом из Тебриза, он успел громко прославиться своими деяниями во всех посещённых странах, как и на родине, откуда был вынужден бежать. Он побывал в Багдаде, Индии, Синде и Пенджабе. В Пешаваре он снискал расположение Султан-Мухаммед-хана и получил поручение сформировать пехотный батальон. Его беспринципные поступки и дерзость нажили ему множество врагов, и, опасаясь последствий начавшихся разбирательств, он бежал и сумел добраться до Кабула. Дост-Мухаммед-хан не был убеждён, что тот действительно боялся Султан-Мухаммед-хана, и подозревал, что он прибыл с каким-нибудь зловещим намерением, действуя в согласии с этим вождём. Приняв его самым любезным образом, он приказал схватить его и наложить арест на его имущество. Сардару, в самом деле, говорили, будто Абдул-Самад владеет примерно пятьюдесятью тысячами дукатов. Конфискация обнаружила около шестисот рупий, и сардару стало стыдно за своё столь бесплодное нарушение законов гостеприимства. Абдул-Самад между тем не сидел сложа руки. Даже находясь под стражей, он через посредство певицы, престарелой кинчини, сумел заручиться расположением одной из жён сардара, матери Мухаммед-Акбар-хана. Он велел объяснить ей, сколь полезен мог бы оказаться в случае какого-либо несчастья с сардаром для обеспечения престола за её сыном, которому едва ли удалось бы занять место отца без противодействия со стороны дядей и даже собственных братьев. Любящая мать побудила сына вступиться за Абдул-Самада, которого не только освободили, но и передали ему плохо организованный батальон, состоявший под началом некоего шаха Мухаммед-хана, поручив привести его в порядок и усовершенствовать. Вскоре этот авантюрист приобрёл в Кабуле такую же безраздельную власть, какой пользовался в Пешаваре, и его влияние, казалось, доказывало, что Дост-Мухаммед-хан ничуть не превосходил своего брата ни здравомыслием, ни нравственными принципами. Если кому-нибудь хотелось верить, что кабульский правитель — добрый человек, его связь с Абдул-Самадом опровергала это предположение и свидетельствовала об обратном. Зная о многочисленных злодеяниях этого человека, он мог держать его при себе лишь как пригодное и всегда готовое орудие злодейства. Должно быть, в душе сардара существовало немалое сходство склонностей с этим негодяем, если он ради столь порочной личности решился поставить под угрозу собственную репутацию и открыто пренебречь общественным мнением. Не было бы никакой нужды упоминать о таком человеке на этих страницах, если бы впоследствии он не придал пагубного направления политике Кабула.

В дальнейшем мне ещё представится случай упомянуть о нём и коснуться обстоятельств, приведших к его изгнанию из Кабула. Оттуда он отправился в Бухару и, как ни странно, приобрёл там столь же значительную способность творить зло, как прежде в Кабуле или Пешаваре, несомненно потакая нечистым привычкам, позорящим нынешнего правителя. Судя по дошедшим известиям о заключении и обращении с нашим соотечественником полковником Стоддартом, я опасаюсь, что он немало пострадал от злодейства Абдул-Самада, хотя имеются сообщения, если не письма, самого несчастного офицера, согласно которым Абдул-Самад оказывал ему помощь. Покровительство подобного человека само по себе является бедствием.

Май начался неустойчивой и переменчивой погодой. Проходили ливни, иногда сопровождавшиеся градом и громом. Хотя на Пешаварской равнине грозы следуют почти непрерывно и порой доходят до Джелалабада, в Кабуле они редки. Ими могут отмечаться начало весны и конец осени. Для мая были характерны также сильные северные и северо-западные ветры, которых опасались владельцы садов. В этом месяце распускаются розы, а множество других цветов делает прогулки по садам ещё привлекательнее. Бабур-Бадшах теперь становится восхитительным местом, однако лишь в июне цветочное великолепие Кабула раскрывается вполне, а его рощи окончательно покрываются листвой. В середине мая салат становится приятным дополнением к овощам, продаваемым на базаре, а незрелые сливы и абрикосы, которые здесь едят все сословия и не считают вредными для здоровья, в изобилии поступают на рынки. Кресс-салат, редис и огурцы также имеются в большом количестве.

Досуг, которым я располагал во время своего пребывания в Кабуле в этот период, позволил мне лучше узнать мнения о Дост-Мухаммед-хане, равно как и познакомиться с историей его жизни, которую прежде я знал лишь несовершенно. Поскольку с тех пор он привлёк к себе столь значительное внимание общественности, даже за пределами своей страны, краткий очерк его истории, возможно, многим не покажется здесь неуместным, тем более что ошибочные суждения о его характере, по-видимому, довольно распространены, а обстоятельства принесли ему известность, которой он не заслуживал ни добродетелями, ни способностями; впрочем, как афганский правитель он, быть может, заслуживал уважения и даже превосходил большинство своих современников.

Когда я впервые увидел его в Газни, в 1827 году, он был высок и худощав, а выражение его лица явно свидетельствовало о лежавших на нём заботах. Его отличало простое белое льняное платье, резко контрастировавшее с щегольскими плащами и одеждами окружавших его вождей, расшитыми золотом. Среди низших слоёв своих подданных он пользовался несомненной популярностью, и в то время у меня не было возможности узнать чувства людей более высокого положения. На пути из Кандагара, встречая людей и расспрашивая их о новостях из Кабула, мы неизменно слышали один ответ: там «абад ва фариман», то есть процветание и изобилие. Все единодушно приписывали это благополучие «инсафу», или справедливости Дост-Мухаммед-хана. Уже прибыв в Кабул, я однажды прогуливался по направлению к лугам Чахар-Деха и услышал, как один человек жаловался другому, что кто-то сбросил его ребёнка с крыши, сломав ему руку. Его спросили, не умер ли Дост-Мухаммед-хан. На жалобы о несправедливости едва ли находился более частый ответ, чем напоминание, что Дост-Мухаммед-хан ещё жив. Эти случаи показывают, как высоко ценили его некоторые слои населения. Вскоре, однако, я обнаружил, что среди родственников и зависимых от него вождей он не пользовался подобной репутацией, ибо они придерживались совершенно иного мнения о нём и его достоинствах. Они считали его мнимую умеренность и любовь к правосудию лишь прикрытием честолюбивой политики и видимостью, необходимой, чтобы удерживать своих сторонников вместе и мешать им строить козни и объединяться с его братьями в Кандагаре и Пешаваре.

ГЛАВА II

Сирафраз-хан. — Мать Дост-Мухаммед-хана. — Её красота и привлекательность. — Дост-Мухаммед-хан остаётся без должного образования. — Месть Фатех-хана за смерть отца. — Его успехи и возвышение. — Молодость Дост-Мухаммед-хана. — Мухаммед-Азем-хан. — Зависть визиря и его замечание. — Вероломство Дост-Мухаммед-хана. — Он ищет убежища в царском лагере. — Мухаммед-Азем-хан умиротворён. — Знакомство Дост-Мухаммед-хана с Джай Сингхом. — Распущенность Фатех-хана. — Бегство Джай Сингха в Пешавар. — Политика Фатех-хана. — Таджики Кохистана. — Их положение. — Назначение Дост-Мухаммед-хана в Кохистан. — Его действия. — Ходжу Ханджи заманивают в ловушку и убивают. — Убийство вождей Кох-Дамана. — Обращение с разбойничьими предводителями. — Улучшение положения в Кох-Дамане. — Продвижение Фатех-хана к Тагхау. — Осторожность Фатех-хана. — Возвращение Кашмира. — Встреча визиря с Ранджит Сингхом. — Продажа Аттака Ранджит Сингху. — Сражение при Хайдаро. — Доблесть Дост-Мухаммед-хана. — Военные дарования Фатех-хана. — Его подозрительное поведение. — Деятельность его врагов. — Замысел экспедиции. — Возвращение Фатех-хана в Кабул. — Его торжество над врагами. — Поход на Герат. — Начало карьеры Хаджи-хана. — Дружба с Дост-Мухаммед-ханом. — Он помогает ему в нужде. — Захват Фироз-Дина. — Преступные действия Дост-Мухаммед-хана. — Бегство в Кашмир. — Шахзаде Камран. — Его характер. — Его зависть к Фатех-хану. — Предполагаемые намерения Фатех-хана. — Народные догадки. — Шахзаде Камрана побуждают действовать. — Упрёк его сестры. — Сражение визиря с Каджарами. — Его ранение и отступление. — Опасения Фатх-Али-шаха и его замечание. — Положение Афганистана. — Пленение Фатех-хана становится сигналом к распаду монархии. — Фур-Диль-хан попадает в плен к шахзаде Камрану. — Его назначают миром племени баракзаев. — Бегство в Андали. — Хаджи-хан отвергает предложения шахзаде. — Присоединяется к Фур-Диль-хану. — Сыновья Сирафраз-хана. — Их список и положение.

Дост-Мухаммед-хан — один из младших сыновей Сирафраз-хана, сардара племени баракзаев, убитого по приказу шаха Земана в Кандагаре в 1799 году. Подобно всем порядочным дурранийским вождям, Сирафраз-хан имел множество жён, самого различного происхождения и положения, и многочисленное потомство от них. Мать Дост-Мухаммед-хана происходила из семейства джаванширов и, надо полагать, была красива и привлекательна, поскольку в последние годы она стала любимой женой в гареме и единственной из женщин, которой, когда во время похода наступала её очередь исполнять супружеские обязанности, удавалось удерживать своего повелителя возле себя до утра, за что солдаты благословляли её и были бы рады, если бы эта очередь всегда доставалась ей, ибо тогда они могли отдохнуть, тогда как в дни остальных жён их покой жестоко нарушался: старый сардар, словно желая поскорее избавиться от их общества, выступал в поход в полночь.

К моменту гибели Сирафраз-хана у него оставалось в живых двадцать два сына. Дост-Мухаммед-хан и его единственный родной младший брат Амир-Мухаммед-хан, были тогда ещё совсем детьми. Отчасти именно ранней потерей отца можно объяснить то, что будущему правителю Кабула позволили вырасти без наставления и образования. Фатех-хан, старший сын Сирафраз-хана, который, если некоторые свидетельства верны, был виновнее собственного отца, бежал в Андали, родовой замок на Гильменде, а в следующем году вместе с шахзаде Махмудом захватил Кандагар; ещё через год, после разгрома царской армии при Нани, он овладел Кабулом, а затем и самим шахом Земаном, которого лишили зрения в возмездие за подобную же расправу, ранее учинённую им над шахзаде Хумаюном.