Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том III

На многих обрывках письменных листов знаки были весьма отчётливы и разборчивы. Мне пришло в голову, что исследование противоположного угла кургана может привести к подобным результатам; наши труды, однако, не подтвердили этого предположения. Затем мы вскрыли насыпь между двумя углами, и вскоре стало ясно, что это пространство занимал ряд небольших помещений. Некоторые из них мы расчистили. В одном, некогда увенчанном куполом, мы нашли несколько изваяний разной величины, причём одно из них достигало восьми или десяти футов в длину. Все они были изготовлены из чистой глины, покрыты сусальным золотом и лежали горизонтально. Мои спутники-мусульмане забавлялись тем, что соскабливали с них золото, но изваяния были столь пропитаны влагой, что невозможно было даже полностью освободить от земли хотя бы одно из них. В другом помещении, также украшенном лепными деталями и расписанном белой, красной и лазурной красками, мы нашли три глиняные лампы, железный гвоздь и один или два обломка железа. Кусков древесного угля попадалось много, а временами обнаруживались также отдельные кости и черепки красной и чёрной глиняной посуды; последняя была хорошей работы.

Я так подробно описал здесь результаты раскопок потому, что именно таких находок следует ожидать при исследовании многочисленных искусственных курганов, повсюду в этих странах привлекающих внимание и, несомненно, имеющих общее происхождение. Я не мог удержаться от предположения, что это место было намеренно засыпано землёй, что, впрочем, представлялось очевидным, или что его могли засыпать в какой-нибудь критический момент, когда поток завоевателей устремился на Кабул и было сочтено необходимым скрыть храмы и погребальные места, чтобы уберечь их от осквернения. Найденные обрывки письмен представляют известную ценность, поскольку исследования господина Принсепа позволили расположить в виде таблицы знаки нагари, употреблявшиеся в различные эпохи. Нашим находкам мы не можем приписать особенно глубокой древности. Если высказанные нами предположения имеют основание, это место могло быть покинуто и скрыто при вторжении Себуктегин-хана, основателя Газневидской династии.

Мои исследования стали предметом разговоров в городе, и после того, как сын ахунда Иддаитуллы продал ювелиру соскобленное им с изваяний сусальное золото, кажется, менее чем за рупию, друзья стали умолять меня впредь отказаться от подобных занятий, уверяя, что страна дурна, люди в ней не лучше и я, вероятно, навлеку на себя неприятности. Я улыбался, стараясь успокоить друзей и внушить им, что, пока плодами моих трудов будут лишь разбитые идолы, на меня едва ли обратят серьёзное внимание.

Мухаммед-Акбар-хан, сын Дост-Мухаммед-хана, прослышав о моих находках, прислал за мной и пожелал их увидеть. Он был восхищён двумя женскими головами и сожалел о том, что идеальную красоту, созданную ваятелем, невозможно встретить в природе. С тех пор между нами установилось некоторое знакомство, и молодой сардар стал часто приглашать меня к себе. Я сделался довольно постоянным гостем за его чайным столом и получил от него распоряжение, адресованное различным малекам и вождям Кохистана и Горбанда, оказывать мне содействие во всех исследованиях, какие я пожелаю предпринять в этих областях, где сардар тогда был хакимом, или правителем. Меня столь же обрадовал, сколь и удивил здравый смысл, проявленный молодым сардаром в понимании сущности и цели моих исследований. Тем из окружавших его, кто предполагал, что я ищу сокровища, он заметил, что единственное моё намерение состоит в содействии науке, что принесёт мне почёт по возвращении на родину; он добавил, что, если у дуррани пользуется уважением воин, то у европейцев почитают людей «ильм», то есть науки. Во время одного из этих маджлисов, или бесед, когда разговор зашёл о топах, один человек рассказал, что сопровождал Муркрофт-сахиба во время посещения Дарунты и что, когда тот осматривал тамошние памятники, ему принесли монету, на которую сахиб посмотрел через увеличительное стекло и сказал: «Теперь я понимаю значение топ».

Моё общение с сардаром рассеяло опасения друзей и побудило меня безбоязненно продолжать исследования. Я всегда полагал, что они не вызовут неудовольствия, и был уверен, что, если стану действовать открыто и честно, со мной поступят столь же честно. Ничего более существенного из кургана извлечь не удалось; но я могу здесь заметить, несколько забегая вперёд, что в конце осени того же года, когда доктор Джерард прибыл в Кабул, я указал ему это место как такое, где можно найти какой-нибудь памятник, который он желал приобрести и увезти с собой в Индию. Оттуда он и добыл мраморную плиту с резным изображением, отправленную в Азиатское общество в Бенгалии; рассказ о ней, составленный его мунши и спутником Мохан-Лалом, появился в «Журнале Общества» за сентябрь 1834 года.

В предыдущем году я совершал пешие прогулки в пределах шести миль вокруг города; теперь я почувствовал, что могу безопасно расширить их радиус, и прежде всего направился в Кох-Даман и Кохистан. С одним слугой я предпринял последовательно несколько пеших походов в Шакр-Дару, Ферзу, Исталиф и наконец добрался до Чарикара. Во время этих вылазок я стремился не столько обстоятельно исследовать положение и древности этих областей, сколько освоиться с дорогами и завести знакомства. Чужестранцу вроде меня, путешествующему без палатки и свиты, нелегко бывает найти дом для ночлега, если, конечно, не воспользоваться мечетью. Ночевать под открытым небом и небезопасно, и неприлично. Мне удалось приобрести знакомых во всех селениях, служивших остановками на пути между Кабулом и Чарикаром, притом не только на одной дороге, но и на всех различных дорогах, соединявших эти места, и я был уверен, что, куда бы ни зашёл, меня примут любезно.

Июнь начался с пасмурной и ветреной погоды. Восьмого и девятого числа произошли слабые землетрясения. Оба сопровождались протяжным грохочущим шумом. Двенадцатого числа мой старый друг Хаджи-хан прибыл в Кабул. Он разбрасывал деньги среди народа и направился прямо во дворец сардара. Его торжественно произнесённое «Салам алейкум» встретило должный ответ Дост-Мухаммед-хана, который взял его за руку и повёл в свой гарем, где представил давно отсутствовавшего хана своей любимой жене, матери Мухаммед-Акбар-хана, сказав ей, что её баба (отец) вернулся. На следующее утро бабе сообщили, что его джаидад в Бамиане передан сыну сардара, Мухаммед-Хайдар-хану, а сам он будет ежегодно получать деньгами сумму, равную доходам с этого владения.

Полагаю, будет уместно вкратце рассказать здесь о действиях хана после того, как я оставил его в Бамиане. Я уже упоминал, что он состоял в переписке с Мир-Мухаммед-Мурад-бегом из Кундуза. По-видимому, средства к существованию у него истощились, и он решил стать гостем мира. Чтобы унять требования своих воинов о жалованье и избавить их от тревоги за семьи в Кабуле, он распорядился изготовить письма, которые затем зачитал солдатам как будто полученные от их родных из города и сообщавшие, что там по приказанию хана его доверенный выплатил каждому из них определённую сумму денег. Чтобы ещё более развлечь людей, он объявил о намерении построить город, а также разбить двух идолов, из которых один, по его утверждению, был полон алмазов, а другой — рубинов, сославшись, разумеется, на всем известную историю о султане Махмуде. Наконец, не имея возможности дольше оставаться в Бамиане, где он, по-видимому, задерживался сколько мог, быть может, не доверяя ещё не испытанной им земле Туркестана, он раздал каждому солдату по одиннадцать пайсов и отправился в Кундуз. Он избрал дорогу через Сейган и Кахмерд. Гостеприимство кундузского вождя не знало границ. На каждой остановке в изобилии доставлялось продовольствие всевозможных видов, не забывали и о лакомствах. Афганским солдатам выдавали чай и сахар, а служители мира изнуряли себя, переходя от палатки к палатке, чтобы удостовериться, что ни в чём нет недостатка. При приближении к Кундузу оказалось, что через болота и рисовые поля, окружающие город, специально для прохода хана и его войск была проложена дорога. Мир-Мухаммед-Мурад-бег был внезапно вызван для подавления восстания в Файзабаде Бадахшанском. Хаджи-хан из соображений чести настоял на том, чтобы сопровождать его. Афганцы не могли поспевать за стремительными передвижениями узбеков. Они следовали за ними и достигли Файзабада уже после его взятия. Мир по прибытии овладел городом приступом, обратил жителей в рабство, а их вождя Мир-Яр-бег-хана заточил в темницу.

Хан, зная о мусульманском рвении Мир-Мухаммед-Мурад-бега, приготовился предстать перед ним в выгодном свете. Многих своих домашних слуг он превратил в муфтиев, казиев, ахундов, мулл и тому подобных лиц и окружил себя внушительной алимой. При всех разговорах с узбекским вождём присутствовала эта шайка обманщиков, а хан, беспрестанно ссылаясь то на муфтия-сахиба, то на казия-сахиба, делал вид, будто и говорит, и действует исключительно согласно предписаниям Корана. Общение двух столь ревностных мусульман, должно быть, доставляло им великое удовольствие. Хан оставался в Кундузе, пока пребывание там было ему приятно; и я слышал, что Мир-Мухаммед-Мурад-бег раскаивался в том, что, по его собственному выражению, показал афганцам свою страну. Однако посещение оказалось выгодным для хана не в одном отношении, и он получил в разное время от дивана Атмара, надо полагать с ведома мира, тридцать пять тысяч рупий. Во время своего пребывания он заключил с вождём договор, по которому Кахмерд, Сейган и Аджер присоединялись к бамианскому владению, и покинул Кундуз, несомненно оставив Мир-Мухаммед-Мурад-бега в убеждении, что тот приобрёл в Кабуле могущественного и надёжного друга. Возвращаясь, он по прибытии в Кахмерд пожелал, чтобы Рахматулла-бег развёлся с одной из своих жён, отказался от вина и сделался мусульманином. Рахматулла спросил, как может он прогнать женщину, прожившую с ним тридцать лет и родившую ему много детей. Что же до вина, то, сказал он, Киллич-Али-бег разрешил ему его пить. На сей раз хан не мог с соблюдением хотя бы видимости приличия наложить руку на имущество кахмердского вождя и с неохотой вынужден был отказаться от этого намерения. Тем не менее он получил от него большое количество зерна под обещание уплаты, о которой склонен был позабыть. Ему указали, что подобное поведение нанесло бы урон его доброму имени, и подсказали, что представляется удобный случай распорядиться пленными вождями Дех-Занги, которых Рахматулла охотно принял бы вместо денег. Соответственно, пленников передали ему, а он объявил несчастным, что они получат свободу в обмен на определённое число рабынь. Рахматулла-бег проводил хана до вершины перевала, ведущего из его долины в Сейган, и, простившись с ним, повернулся к своему мирзе и сказал: «Он увёл с собой моего сына, но, если в следующем году он снова перейдёт через этот перевал, можете сбрить мне бороду и сказать, что я не мужчина». В Бамиане к хану присоединились эльчи из Бухары, Хульма, Кундуза, Шибергана и других мест. В его лагере находились вождь Аджера и сыновья вождей Кахмерда и Сейгана. Он собрал порядочное общество дипломатов и подвластных вождей и успел совершить немало дел, но, к несчастью, без каких-либо инструкций и полномочий. Весьма вероятно, что хан с большим удовольствием остался бы в Бамиане, нежели возвращался в Кабул, но выбора у него не было, да и удовлетворительных известий о продвижении шаха Шуджа-уль-Мулька он не получал. Поэтому он освободил родственников Мир-Езданбахша, до тех пор содержавшихся в оковах, и многозначительно сказал им, что смерть мира и обращение с ними были следствием приказаний, полученных им из Кабула, а теперь они покажут, мужчины они или нет. Мир-Аббас, главный среди них, понял намёк и принялся грабить караваны. В Сир-Чишме хана всё ещё одолевали сомнения, следует ли ему продолжать путь в Кабул, и он послал в город за деньгами и несколькими сотнями комплектов подков. Об этом донесли Дост-Мухаммед-хану, который без всяких замечаний распорядился немедленно отправить и деньги, и подковы. Весьма возможно, что он был бы очень рад, если бы хан вовсе исчез. Этого странного человека обвиняют в том, что тогда он замышлял ограбить караван, сопровождавший его отряд из Бамиана, и затем добраться до Тобы, откуда мог бы, по обстоятельствам, либо отправиться навстречу шаху Шуджа-уль-Мульку, либо устроить свои дела иным образом. Было известно, что к шаху присоединился Самандар-хан из попалзаев, а следовательно, почётное место при принце уже было занято, и Хаджи-хан не согласился бы играть второстепенную роль. Присоединение Самандар-хана было невыгодно и по другой причине: несколькими годами ранее, когда хан состоял на службе у кандагарских сардаров и управлял Сиви, он устроил засаду между Пешином и Шалом близкому родственнику сардара-попалзая и либо убил его, либо выдал кандагарским вождям на расправу. Эти обстоятельства, возможно, лишили шаха в ту пору услуг Хаджи-хана Хака. Во время его отсутствия осторожный Дост-Мухаммед-хан не произнёс ни единого слова, которое, будучи переданным, могло бы быть истолковано как признак подозрений относительно замыслов поставленного им правителя. В разное время он посылал семье хана кошельки с двумя тысячами и с одной тысячей рупий, учтиво осведомлялся об их нуждах и выражал сожаление, что хан подвергает себя лишениям. Многие на дурбаре открыто говорили, что хан поднял мятеж, но Мирза-Сами-хан и Хан-мулла горячо возражали против этого, причём последний утверждал, что хан слишком хороший мусульманин, чтобы когда-либо стать «яги», то есть мятежником. Добравшись до Арганди, хан положил конец сомнениям и душевным колебаниям, воскликнув, что он «ашак», или влюблён в самые глаза Дост-Мухаммед-хана. Оставив войско и спутников следовать за собой, как им заблагорассудится, он в сопровождении немногих избранных людей поскакал к городу. О его прибытии и приёме уже было рассказано.

Возвращение ханского джаидада, ловкий ход Дост-Мухаммед-хана, свело влияние вождя Хака до сравнительно ничтожной величины и на время лишило его возможности действовать. Оно также вынуждало его распустить многочисленных приверженцев, которых он больше не мог содержать, и таким образом сардар достиг важной цели, не прибегая к неприятной необходимости отдавать категорический приказ. Хан, усевшись на гилам, чтобы принимать от друзей фатихи по случаю смерти своего брата Гуль-Мухаммед-хана, на несколько дней избавился от унижения являться на дурбар и получил возможность тайно посоветоваться со своими сторонниками о дальнейшем образе действий. Когда он наконец возобновил посещения сардара, то заговорил с ним высокомерным тоном. Сардар упрекнул его в убийстве Езданбахша. Хаджи-хан спросил, разве оно не было совершено по его приказу. «Нет, — сказал Дост-Мухаммед-хан, — я никогда не велел вам давать семь ложных клятв, а потом убивать человека. Я постоянно писал вам, чтобы вы осыпали его хилатами, обеспечили его безопасность и привезли в Кабул, где спустя некоторое время я поступил бы с ним великодушно и отпустил его». Хан возразил, что странно слышать от сардара упрёки кому-либо за ложные клятвы, и спросил, каким образом тот заманил в ловушку и умертвил вождей Кохистана. Сардар ответил, что посредством «ильм-бази», или ловкости, поскольку посылал им куски дерева, а не Кораны.