Слепые и зрячие

— Ты я смотрю, отец, обрадовался шибко, что есть повод уехать отсюда?

Елизарий остановился и посмотрел на приятеля.

— Эх, Поликарпушка, как же мне не радоваться… На одном месте и камень мохом обрастает, а я тут уж и плесенью, глядишь, скоро покроюсь.

— Может, и останешься там? Вдруг тебе место в твоей Гатчине предложат по старой памяти-то?

— Да нет, Поликарп, куда мне? Кому я нужен, старый пень?

— Ой, не лукавь, отец! Понабрался от своих крестьян хитрованности, да меня не проведёшь. Нужен-не нужен… С мужиками ты на их языке говоришь, а видел я, какие ты книги читаешь… на греческом али ещё на каком? Такой образованный да опытный везде пригодится. Конечно, жить в столице намного почётнее, чем в нашей глуши, а тебе с нами, поди, и скучно, — ворчливо закончил он.

— Что ты, что ты, Поликарпушка, не скучно мне здесь, — слишком поспешно возразил Елизарий, — да и при чём тут столица?

На это приятель ему не ответил, задумавшись. Замолчал и Елизарий, пытаясь разобраться в нахлынувших чувствах. Что-то новое и радостное звало его в родные места. Неужто и вправду жизнь снова сделает поворот? Вот только с Поликарпом будет жаль расстаться, да ещё могила матушки тут…

— У тебя, отче, в Гатчине знакомцы, а мы тоже не лыком шиты, — возвестил вдруг полицме йстер, — в самой столице на Гороховой, — Поликарп поднял толстый и внушительный указательный палец, — у меня приятель работает, однокашник мой — Силантьев Арсений Викентьевич. Чуешь? Я-то ротмистр, а он уж, наверное, подполковник! Мы с ним вместе юнкерское училище в Нижнем заканчивали, а потом и повоевать пришлось. Я-то здесь осел, а его в скором времени в столицу перевели, но связи не теряем. Душевный человек, к родным могилам ездит и меня не забывает. Так что… будет надобность, обращайся, отец, прямо на Гороховую.

— Спасибо, Поликарп Петрович, только вряд ли мне понадобится помощь твоего друга. Я же не убийство расследовать еду.

— Добро… добро… Но скажу тебе, отец, по дружбе: острый язык — дарование, а длинный — наказание. У тебя и такой, и такой имеется. С мужиками ты за словом в карман не лезешь, а в столице всё по-другому. Учти, что не всякая пословица при всяком молвится, — обиженным тоном наставлял приятель.

— Я, по Божией милости, давно уж не тот, Поликарп, что с начальством спорит, — неожиданно для себя расстроился Елизарий, — у меня с нашим владыкой и проблем-то никогда не было.

Они снова замолчали. Ходики пробили семь часов.

— Ладно, пойду я, — тяжело поднялся приятель, — зайдёшь перед отъездом?

— Конечно, конечно, — засуетился Елизарий, — мне ещё и к владыке надо, да и прикупить всего в дорогу. Буду в городе, как не зайду? Зайду… — глядя в спину полицмейстеру, приговаривал Елизарий. — Прощай, Поликарп.

Однако тот, как не крепился, а, видно, всё-таки расстроился и, выходя, просто махнул рукой.

Елизарий застыл возле закрытой двери, ощущая, как мимолётно шевельнулась жалость к другу, но быстро отбросил её и присел на скамью, чтобы собраться мыслями.

Вспомнил он Руслана. Хороший был мальчик — чуткий, музыкальный, добрый. У Елизария с матушкой деток так и не случилось, поэтому племяннику вся их любовь досталась. С каждой оказией подарки слали. В отпуск ездили к ним каждый год. Сестрица часто писала да фотографические карточки присылала. Тем и утешались.

А лет пять назад Елизарий и не узнал его — будто подменили — вытянулся в долговязого юношу, внешне красивого, с тонкими чертами лица, длинными пальцами, но характером стал дерзким и по-юношески жестоким.

Елизарий сговорился с сестрой продать прохудившийся отчий дом, пока тот совсем не развалился. Покупателя нашли быстро, и за всеми хлопотами купли-продажи с племянником много пообщаться не удалось. Поразил Елизария разговор в последний день, почти перед поездом. Руслан учился играть на скрипке, но ноты уже едва разбирал. Злился, отчаянно плакал, не таясь. Елизарий и не знал, как его утешить. Понятно, что на всё воля Божия, но мало у кого хватает смирения утешиться этой простой, но заезженной мыслью. И говорить-то её не стоило… Однако Елизарий всё-таки сказал, да и пожалел.

— Воля Божья, чтобы я ослеп окончательно? — звонким голосом переспросил тогда Руслан. — Что же у нас за Бог такой жестокий? Молишься, молишься ему, матушка уже, наверное, из-за меня все глаза выплакала, а мне всё хуже.

— Матушка? — эхом отозвался Елизарий, — а ты?

— А я и сейчас плачу, — злым голосом ответил Руслан, показывая на глаза, где, действительно, стояли слёзы, — только что толку? Где обещание Христа, что мы будем услышаны, лишь бы верили?

— Постой, Русланушка, — мягко попросил Елизарий, положив руку племяннику на плечо, — Бог всё делает нам на пользу…

— Да оставьте, батюшка, вы свои сказки, — скинул тот его руку, — нет никакого Бога, понятно вам? Нужно перестать верить и тогда всё становится на свои места. Болен — соберись и старайся выжить без оглядки на высшие силы, так хоть перестанешь быть всем в тягость. Мне вот матушка обещала, что в Парижскую консерваторию для слепых меня отправит. Вот что такое настоящая помощь… А ваш Бог меня не услышал.

Долго потом Елизарий сочинял ему ответ, целые проповеди в голове сложились, но донести их не мог, не имел возможности. В письмах красивые слова не напишешь, а встреча их отложилась на целых пять лет. Теперь вот увидятся, но время ушло, новые слова нужны. Сможет ли он их найти? Господи, помоги…

Елизарий очнулся и принялся неспешно перебирать вещи для дальней дороги. С поблекшего портрета за ним следила усопшая матушка. Остановившись перед ней, Елизарий перекрестился.

— Утешила ты меня сегодня, родимая. Видать, дошли твои молитвы до Небесного Владыки. Неужто и вправду судьба моя меняется? — на душе вдруг стало светло, — спасибо тебе, родненькая, — будто иконе он поклонился портрету жены. — Не зря народ говорит: где родился, там и пригодился, а там ведь родина моя, ты-то знаешь, матушка. Помнишь, как ты меня в дорогу, бывало, собирала? Я-то помню… Перво-наперво посылала к цирюльнику, — Елизарий взглянул в маленькое зеркало на полке, — да-а, на макушке волосы свалялись, будто гнездо воронье, — Елизарий попытался пригладить их, но те, седые да жёсткие, упрямо топорщились.— Пожалуй, к цирюльнику зайду перед визитом к владыке… Голову хорошо бы привести в порядок, а то в столице засмеют. Ишь, и борода как растрепалась. Ой, а ряса-то моя цела ли? — спохватился он, — помнишь, матушка, ты же мне её заказывала ко дню Ангела…Ткань шёлковая, хорошая, как раз на жару, — бормоча под нос, Елизарий поспешил к сундуку.

К счастью, моль не испортила дорогую вещь, и, примерив чёрную рясу, Елизарий с удовольствием отметил, что и не потолстел вовсе, а в новенькой рясе да в недавно подаренных полицмейстером башмаках он даже выше росточком сам себе показался. Здесь его вид точно никто не оценит, а вот в столице он будет выглядеть как надо. Только бы скорей доехать.

Глава 3

И вот на дубе у лесной опушки

Плетут клубок из сплетен две подружки:

- Кума, слыхала, волк запил?

Енот машину прикупил!

- Сорока, слышала ль ты новость –

Наш заяц бездарь пишет повесть.

…Вранье неслось, как горная река.

Немало перепортив крови - медведю, зайцу и лисе,

И даже заблудившейся в лесу корове.

(Неизвестный автор)

Елизарий и сам не ожидал, что владыко так легко даст разрешение на поездку. Впрочем, не обошлось без обещаний сугубо помолиться за преосвященного в Лавре, а впридачу привезти оттуда сувениры.

— Ну поезжай, отец, Бог с тобой. Раз уж такая надобность — сестра при смерти, — грех не буду на душу брать — запрещать. Поезжай.

Взяв билет в вагон второго класса, Елизарий первым устроился в купе и стал с любопытством ожидать остальных пассажиров.

За окном мелькали озабоченные лица, высматривавшие номер вагона. А здесь, в тиши ещё пустого купе, на душе Елизария будто соловьи запели — так домой захотелось… Давненько он не был в родных местах. Помнит ли кто его сейчас из местных? Он и сам-то себя едва помнит, того маленького.

Вот дорожка в храм… Тихий звон колокола, зовущий на службу. Они с папашенькой рано-рано утром идут на службу… Папашенька сосредоточен, но его мягкая, чуть шершавая рука надёжно обнимает пальцы маленького Елизария… Дрожащее счастье от детских воспоминаний с такой силой нахлынуло на сердце, что Елизарий чуть не задохнулся.

— Господи, скорей бы поехать, — прошептал он, оглядываясь на дверь. — Да где же попутчики?

Попутчики попались не особо дружелюбными. Две дамы сразу занялись беседой друг с другом, лишь изредка кидая на Елизария странные взгляды, а молодой человек, в дорогом костюме, и не смотрел ни на кого и всё читал беспрерывно какие-то документы.

Елизарию стало немного скучно. Он было достал из саквояжа книжку Аввы Дорофея, однако сложный текст требовал тишины и глубокой сосредоточенности, чего никак невозможно было достигнуть — дамы шептались всё громче, и уже не требовалось даже напрягаться, чтоб понять их разговор. В конце концов, он отложил книгу и принялся украдкой рассматривать попутчиц.

Одна из них была пожилой, вторая — помоложе. К удивлению Елизария, та, что помоложе, с увлечением рассказывала о каком-то монастыре.

— Нет, вы не подумайте, тётушка, что я неверующая, — тут она снова оглянулась на Елизария, — но после такого… — рассказчица понизила голос, однако её свистящий шёпот был слышен всем, — вокруг ни сада, ни сквера, одна грязь, а сами монахи одеваются в дорогие одежды, без конца пьют, а на службе тоже стоят м-м-м… навеселе… Говорит, сделают земные поклоны и тотчас принимаются за болтовню и смех… она же в Великий пост ездила… а потом, когда игумен уйдёт к себе, так и хихикают беспрерывно. Сразу понятно, что полупьяные… Всё время зыркают на девушек, а потом… Лариса Михайловна сказала… — молодая женщина покосилась и продолжила: — …как только кончится служба, сейчас рассылаются букеты цветов дамам, остановившимся в гостинице.

Следующий строго осуждающий взгляд Елизарию был послан пожилой “тётушкой”.

— Я ничуть не удивлена. Думаю, так в любом монастыре и будет, да и не только в монастыре. Что вы смотрите, батюшка, не согласны? Вы ведь всё слышали?

Елизарий прокашлялся. Внутри у него всё задрожало от возбуждения, но он попытался ответить спокойно:

— С чем же, дамы, я должен согласиться?

Молодая женщина повернула к нему своё сухощавое, не без приятности, лицо и сведя чёрные тонкие брови, тоном гувернантки спросила:

— Как с чем? С тем, что в монастырях обстановка, скорее, напоминает трактир, чем духовное заведение.

— Про какой монастырь-то вы рассказываете, матушка?

— Про Новый Иерусалим. Туда моя знакомая на богомолье ездила и прожила почти месяц… Уж еле дожила, родимая… Так её нервы расстроились, — она снова повернулась к тётке, — что пишет, ещё немного и начала бы богохульствовать, а может, и вовсе веру в Бога потеряла бы.

— В Новом Иерусалиме не был, не ведаю, какие там порядки, а вообще-то в словах вашей приятельницы, барышня, много небылиц…

— Это каких же? Извольте объясниться, батюшка! — вступила низким голосом пожилая дама.

Дрожь в груди сменилась каким-то судорожным весельем. Елизарий знал это состояние. Давным-давно он не впадал в такой азарт, но останавливаться не собирался.

— Эх, дамы, нашли у кого спрашивать, у старого невежды, — в последний раз он попытался примириться.

— Нет уж, извольте отвечать за свои слова, — в тон пожилой отрезала молодая женщина.

— Как угодно, как угодно… — Елизарий набрал воздуха и начал: — вот скажите, зачем же ваша знакомая, окружённая такими мерзостями, прожила без малого целый месяц в монастыре? Если там было так худо, не стоило ли сразу уехать?

Женщина продолжала хмурить брови, но в её карих глазах промелькнуло лёгкое удивление.

— Ну-у, может, у неё были такие обстоятельства… — неуверенно протянула она.

— Хорошо, хорошо, — Елизарий кивнул, доброжелательно улыбнувшись, — тогда укажу вам вторую нелепицу: невозможно, чтобы все поголовно монахи страдали алкоголизмом, ведь кто-то из них звонил на колокольне, служил в церкви, убирал гостиницу, готовил обед. Новый Иерусалим всё ж монастырь, а не лечебница для пьяниц. Следующая…

Елизария прервал короткий, резкий смех мужчины, по-видимому, уже давно наблюдавшему за разговором.

— Простите, батюшка, продолжайте, — попросил он, отсмеявшись.

— Итак… следующая нелепица. Молиться Богу, да ещё при длинной монастырской службе, очень тяжело. Зачем же тогда монахи, при такой их, яко бы, беспредельной распущенности, ходили в церковь, клали земные поклоны? Думаю, при первом же поклоне никто бы уже и не встал. А в Пост поклонов мно-о-го, только успевай кувыркаться. Нет, в подпитии этого сделать никак невозможно.

Дамы переглянулись, а мужчина снова рассмеялся.

— Да вы почище любого адвоката, отче… Я сам адвокат, и знаю, что говорю. Прошу вас, не останавливайтесь.

Елизарий усмехнулся и продолжил:

— Насчёт смеха… Постоянно проводить время в разговорах и смехе — по-моему, скучно и тяжело. Да и о чём же говорить, а тем более, по поводу чего непрерывно смеяться? Самое же нелепое, на мой взгляд, то, что монахи после службы отсылали дамам букеты. Где же они доставали цветы? Ваша знакомая пишет, что ни сквера, ни сада вокруг не высажено. Неужто покупали? И как часто? И откуда же у них столько денег? — обе женщины молчали, поджав губы, — простите, дамы, я был и на Валааме, и в Соловецком монастыре и скажу вам, что те, кто хотят за женщинами ухаживать, в монастырь не поступают. Уж больно жизнь там тяжёлая…

— Ну и зачем же моей приятельнице было врать? — наконец, выдавила молодая женщина.

Вздохнув, Елизарий ответил:

— Одна врала, другая не разобрала, третья по-своему переврала… Так и бывает. Рассказ у нас не без прикрас.

Тяжёлое молчание, повисшее после последних слов Елизария, нарушил всё тот же адвокат.

— Да, горькую пилюлю вы подсунули нашим попутчицам, — подвёл он итог, — не серчайте сударыни, а только я батюшке больше верю, чем вашей приятельнице.

— И всё же вы не будете спорить, что нравы нашего духовенства оставляют желать лучшего, — выдавила пожилая дама. — Скажете, что пьяные монахи или… уж извините, пьющие белые священники редкое явление?

— Нет, не скажу, — помолчав, ответил он и вдруг воодушевился: — но, любезные дамы, послушайте… ведь в монастырь идут, чтобы от винопития из-ле-чить-ся. Кто знает, как закончат эти монахи? Может, излечатся с Божией помощью, а может, ваша приятельница, не дай Бог, действительно, веру потеряет да и запьёт с горя? А?

Дамы принялись возмущённо-сбивчиво возражать, перебивая друг друга. Но Елизарий вдруг почувствовал, что от непривычки спорить как-то резко устал, и откинувшись на мягкую спинку, уже почти их не слушал. Захотелось побыстрее выйти на воздух.

Наконец все успокоились, и остаток дороги прошёл в молчании. После остановки дамы холодно кивнули и вышли, а мужчина учтиво поклонился:

— Прощайте, отче. Теперь всем своим знакомым расскажу, какого удивительного священника довелось встретить.

Елизарий только устало кивнул.

В столице было заметно холоднее, чем в Нижнем. Небо как будто кто-то выкрасил в серо-стальные краски.

— Хорошо бы до дождя успеть, — пробормотал Елизарий, завидев чёрную тучу, наползавшую на поезд. — И чего это я зонтик-то не взял, раззява? Сейчас под дождь попаду, и единственная ряса моя пропадёт. В чём я ходить-то буду? Ишь, похоже, уж и не дождь, а целый ливень…

Поезд пришлось ждать целый час, но дождь как зарядил, так и не думал прекращаться. Прикрывая котомкой голову, Елизарий всего лишь пробежал от вокзала до вагона, но успел вымокнуть, словно под холодным душем.

— Батюшка, вы, я смотрю, без плаща и без зонта? Откуда вы к нам такой смелый? — насмешливо обратился к нему приличного вида господин, сосед по купе.

— Из Нижнего я, — обрадовавшись доброжелательному тону, ответил Елизарий, — вот сетую, что забыл про погоду-то столичную, а ведь сам я из Гатчины. Видно, старый стал, память уж никуда.

— Бросьте на себя наговаривать, выглядите вы молодцом, и не старый, и выговор у вас хороший, не деревенский, — открыто улыбнулся попутчик. — Кстати, позвольте представиться — доктор Зиновьев.

— А я отец Елизарий. Вы, ваша милость, тоже из Гатчины?

— Нет, я сюда к приятелю еду, по делам. Сам я на Васильевском острове живу, там у меня и кабинет.

— А где же ваш приятель живёт? Может, нам по пути?

— На Люцевской улице.

— А мне на… ой, забыл, сейчас найду письмо сестры, — засуетился Елизарий, — вот… на Багговутовскую нужно.

— Ну, это совсем рядом. Я вас подвезу, за мной коляска приедет. Кстати, а как фамилия-то вашей сестрицы?

— Была Кирсанова по первому мужу, а сейчас…

Доктор вдруг выпучил глаза.

— К-кирсанова? Которая вдова?

— Недавно овдовела, — кивнул Елизарий удивлённо, — Так вы её знаете?

Теперь Зиновьев почему-то сконфузился и замешкал с ответом.

— Да… то есть, нет, не знаю лично. Так… знавал её покойного супруга… Впрочем, не близко знавал, поверхностно…

Елизарий видел, что попутчику хочется ещё что-то добавить, он даже покраснел от внутренней натуги, однако, глубоко вздохнув, так ничего и не сказал больше. Замолчал и Елизарий. В душе его заскребла неясная тревога, но любопытствовать он не стал.

Дождь закончился, и небо, будто только-только вымытое, осветило яркое солнце. Гатчина показалась приятной во всех отношениях — дороги, хоть и с большими лужами, были ровными, коляска на ужасных колдобинах не подпрыгивала, как в Нижнем. Заметил Елизарий и тротуары, в юность его бывшие непроходимыми из-за грязи. Всё остальное было родным и знакомым — то там, то здесь проезжали на лошадках офицеры его любимого Кирасирского полка, на обочинах дороги, заросшей лопухами, мальчишки играли в городки, на крыльце сидели важные коты, — и Елизарий душой оттаял.

Теперь лишь бы сестра с мужем хорошо приняли, — немного волновался он.

— Кстати, доктор, а вы не знаете ли купца Николая Хрисанфовича Калинникова?

— Так вы к нему едете?

— Да, за него сестра и вышла во второй раз.

— Что ж… повезло вашей сестрице, — усмехнулся попутчик, похоже, радуясь, что может поболтать, — о купце Калинникове весьма хорошо отзывался мой приятель. Он у него, почитай, чуть не каждый день бывает. То по делу, то по-дружески. Как вы говорите, его зовут? Николай Хрисанфович? Так вот он и на новую церковно-приходскую школу пожертвовал, и на богадельню средства выделил, да ещё много куда… Только… это я вам по секрету, как его родственнику, так сказать, говорят, что горяч он чрезвычайно. Как умерла его первая жена, так дочек в оборот взял — из дома ни ногой без его разрешения… Первая-то, старшая, быстро замуж выскочила и уехала, а вторая на курсах Бестужевских в ту пору училась, но прослышал купец, что процветает в среде бестужевок нигилизм… Слышали, что это такое, батюшка? — Елизарий кивнул головой, — так грозный отец, не долго думая, забрал свою дочку и дома запер.

— Так уж и запер? — улыбнулся Елизарий.

— Ну… я уж подробностей не знаю. Всё, что мне приятель мой рассказал, то и вам передал. Не удивляйтесь, что мы всё про всех знаем, здесь же не столица… Хотя, и в столице, я думаю, так же сплетничают.

Елизарий и не удивлялся. Он пытался представить, как можно примирить с таким крутым отчимом своего ранимого, впечатлительного племянника. Задача выходила сложнее, чем ему казалось с самого начала. Но, поразмыслив, пришёл к выводу, что души молодых людей более-менее похожи. Елизарий на своём веку много перевидал молодёжи, и, наверное, Руслан не так уж от всех отличается.

Коляска остановилась возле двухэтажного деревянного дома, с резными аккуратными наличниками и с террасой, украшенной белыми колоннами. Во всём чувствовалась хозяйская рука рачительного хозяина.

Попрощавшись с приятным попутчиком, Елизарий подошёл к заборчику и остановился, раздумывая. Однако долго стоять ему не пришлось. На втором этаже отворилось окно.

— Батюшка, приехал! — ахнула высунувшаяся из окна сестра. — Наконец-то!

Но первым его встретил сам купец Калинников. Елизарий его видел очень давно, да и то мельком, и почему-то представлял себе маститым, высоким мужчиной. Но Николай Хрисанфович был хотя и высоким, однако не толстым, не особо солидным, а, скорее, худощавым, с умным лицом. Его карие глаза смотрели настороженно, оценивающе, но доброжелательно.

— Добро пожаловать, отче, — протянул он было руку к Елизарию, но в последний момент вдруг подставил ладони под благословение.

Елизарий благословил, а потом обнялся с ним, как с равным. Со слезами на глазах, без всяких церемоний сестра бросилась к нему на шею.

— Зинаида Ильинична уже все уши мне прожужжала про вас, батюшка, — приятным, спокойным баритоном заметил купец. — Что-то вы долго не приезжали к нам в гости.

Замявшись, Елизарий хотел отделаться общими фразами, но вдруг бухнул правду.

— Да как-то не хотел мешать вам, молодожёнам, — ухмыльнулся он. — Зачем вам лишние хлопоты с родственниками? Нужно ведь ещё друг с другом ужиться.

Ответ купцу понравился. Немного грустно улыбнувшись в ответ, он кивнул:

— Да, с вашей сестрой-то мы ужились, а вот с детьми не можем справиться.

— А где они, кстати? — оглянулся Елизарий.

— К обеду обещали быть. Алевтина у подруги, а Руслан с конюхом Иваном на речку коней купать поехали. Проходите, батюшка, отдохните с дороги. Слуга вам в комнату чай принесёт.

Пока Елизарий отдыхал, внизу возрастало оживление. Сначала раздался звонкий девичий голос, — это, видно, Алевтина, — понял Елизарий, а где же Руслан? Но вот снова послышались шаги и восклицания сестры:

— Русланушка, пойдём! Николай Хрисанфович уже спрашивал, ждём тебя обедать… Как не хочешь? А к нам дядя твой приехал, батюшка Елизарий… Давай, раздевайся… Обед через пятнадцать минут.

Елизарий сел в кровати. В общем-то, всё ясно — капризный юноша, которому кажется, что все ему что-то должны. Жаль, что из красивого, нежного мальчика вырос, похоже, обычный нигилист. Чего Зинаида понять не может? Обычный спор отцов и детей. Николай Хрисанфович молодец, сразу раскусил, где опасность — запретил Алевтине курсы посещать, а Руслан, небось, в Париже либеральных мыслей нахватался, вот ему в России-то и не нравится.

Елизарий, по привычке кряхтя, стал подниматься с кровати. Луч солнца скользнул по иконам в углу. Перекрестившись на них, он вспомнил свой храм. Стоит, как сирота, закрытый, — мазнуло по сердцу. Хоть бы староста зашёл да акафист почитал…

Кто-то робко постучал в дверь.

— Батюшка Елизарий, — донёсся мелодичный голос молоденькой горничной, — вас к столу просят.

— Иду, — крикнул он и про себя добавил: — ну, давай снова знакомиться, Русланушка.

Глава 4

Странным образом Руслан походил на отчима. Тонкая высокая фигура была подстать купцу. Елизарий искал в нём знакомые детские черты, однако лицо его тоже вытянулось, и прежний, пухлый мальчонка исчез. Перед ним стоял красивый молодой человек, с бледным, отрешённым лицом. Лишь глаза племянника, хотя и не зрячие, по-прежнему отливали небесной синевой, так что хотелось на них смотреть и смотреть. Елизарий протянул руку и дотронулся до его худощавого плеча.

— Здравствуй, племянничек.

Нежная тень пробежала по юношескому лицу, длинные чёрные ресницы опустились на глаза и снова распахнулись, словно испытывая, не удасться ли увидеть. Но взор остекленел. Руку Елизария слепо накрыли тонкие длинные пальцы.

— Здравствуйте, батюшка, — негромко ответил тот. — Вы всё такой же, не потолстели?

— Нет, вроде, — улыбнулся Елизарий, — можешь проверить.

Рука племянника провела по плечам, потом по длинным волосам Елизария и перешла к бороде.

— Подстриглись, небось, перед отъездом?