Контракт на НЕЛЮБОВЬ

— Принимается, — кивнул Артур.

Марк размашисто, с яростным нажимом поставил подпись на последней странице контракта. Бумага жалобно скрипнула под металлическим пером.

Он положил ручку перед Алиной.

Ее рука не дрожала. Она вытащила ладонь из кармана, взяла прибор — металл еще хранил тепло широких пальцев Марка — и вывела свою безупречную, каллиграфическую подпись с легким росчерком на конце.

— Мое условие только одно, Левандовский, — произнесла Алина, поднимая на него холодные серые глаза. — Ты никогда, ни при каких обстоятельствах не пытаешься готовить для меня за пределами съемочных заданий. Я не принимаю подачек от тех, кого презираю.

Марк криво усмехнулся. В этой усмешке сквозило такое же горькое, выжженное понимание их общей обреченности:

— Можешь не переживать, Ветрова. Я слишком ценю свои продукты, чтобы переводить их на человека, у которого вместо сердца — ледяной кубик из дистиллята.

Артур Борисович радостно хлопнул пухлыми ладонями по столешнице:

— Прекрасно! Просто великолепно! Кира, бронируй столик на двоих в «Меркаторе» на завтрашний вечер. Угловой, у панорамного окна. И предупреди светских фотографов: пусть наденут оптику с хорошей светосилой. Завтра страна узнает, что шеф Левандовский нашел путь к сердцу самого беспощадного критика столицы.

ГЛАВА 4.ПОСТАНОВОЧНЫЙ САХАР И ЖИВОЙ ОГОНЬ

Сцена 1. Спектакль для длинного фокуса

Ресторан «Меркатор» на Пресненской набережной был спроектирован так, чтобы каждый гость чувствовал себя экспонатом в подсвеченной витрине.

Шестиметровые панорамные окна от пола до потолка выходили прямо на изгиб Москвы-реки, по которой скользили прогулочные катера, взрезая черную маслянистую воду снопами желтых и неоново-синих огней. Внутри царил сумрак, выверенный до люкса: точечные споты теплого ячеистого света падали строго на центр круглых столов из брашированного ясеня, оставляя лица гостей в мягкой кинематографичной полутени. Воздух пах сухим можжевельником, морской солью от устричного бара и сладковатым древесным духом парфюма молекулярной марки, который распыляли через приточную вентиляцию.

Кира, пиар-менеджер шоу, инструктировала их еще на парковке, нервно щелкая колпачком стилуса по экрану планшета:

— Столик номер восемь. Лучшая точка в зале. Справа, на барной стойке, сидит фотограф из «Татлера» с длиннофокусным объективом под видом блогера с коктейлем. Слева, ближе к гардеробу — парень из крупного телеграм-канала о светской жизни. Никаких прямых взглядов в камеры. Вы увлечены друг другом. Марк, сними часы с титановым ремешком, они блестят и дают дешевый рефлекс. Алина, расстегни верхнюю пуговицу шелковой рубашки. Нам нужна интимность, а не заседание трибунала по военным преступлениям.

Алина пуговицу не расстегнула.

Она сидела на полукруглом изумрудном бархатном диване, положив ногу на ногу. На ней был свободный брючный костюм цвета горького шоколада и молочно-белая блузка из матового шелка, глухо застегнутая под самое горло. Ее спина оставалась безупречно прямой, взгляд скользил по открытой кухне заведения с бесстрастной скукой санитарного инспектора.

Напротив нее сидел Марк.

Он сменил поварской китель на темно-синюю льняную рубашку с закатанными рукавами и шерстяной блейзер, брошенный на спинку дивана. Его темные волосы еще хранили влагу после быстрого душа в служебной душевой телецентра. Под глазами залегли резкие тени — он провел ночь после скандала в кабинете Артура, пересчитывая накладные и проверяя морозильные камеры в «Золе & Мёде».

— Расслабь плечи, Ветрова, — негромко бросил Марк, взяв из запотевшего ведерка бутылку воды и наполнив ее бокал. Тяжелое стекло глухо звякнуло. — У тебя шея напряжена так, будто тебя сейчас подведут к эшафоту. Бармен уже трижды покосился в нашу сторону. Он решит, что я держу тебя под прицелом пистолета под столом.

— Ты держишь под прицелом мой здравый смысл, Левандовский, — процедила Алина, не прикасаясь к бокалу. Ее губы едва шевелились, сохраняя для наблюдателей на баре иллюзию расслабленной светской полуулыбки. — И перестань сверлить меня взглядом, как кусок жесткой говядины перед маринованием. Это выглядит не как страсть, а как клиническая паранойя.

— Я смотрю на тебя, потому что за этот столик заплачено полмиллиона спонсорских денег, — парировал Марк. Его голос, низкий и хриплый, скользил по ее обнаженным запястьям. — И если мы провалим этот выход, Артур завтра же аннулирует банковский перевод. Так что будь любезна изобразить хотя бы минимальный интерес к мужчине напротив. Или твой эмоциональный диапазон ограничен шкалой от «ужасно» до «недопустимо»?

— Мой эмоциональный диапазон прекрасно справляется с тем, чтобы отличить фальшивку от подлинника, шеф. И то, что мы сейчас делаем — самая дешевая подделка в моей жизни.

К столику подошел официант — молодой человек с безупречной осанкой, державший на подносе две тяжелые керамические тарелки темного сланца.

— Тартар из сахалинского гребешка с эмульсией из юдзу и маринованным фенхелем — для дамы. Для шефа — филе утки сухого вызревания с ферментированной сливой, можжевеловым соусом и пралине из фундука. Приятного вечера.

Официант бесшумно исчез в полумраке зала.

Алина опустила взгляд на свою тарелку. Белоснежные кубики сырого гребешка лежали идеальным кругом, залитые полупрозрачным золотистым маслом. Подача была стерильной, журнальной, лишенной жизни. Она взяла десертную вилку, собираясь сделать первый тестовый надрез, но рука Марка внезапно накрыла ее пальцы.

Кожа шефа была сухой, горячей и шершавой от постоянных контактов с металлом плит и острыми краями гастроемкостей. Жесткое кольцо его пальцев сомкнулось вокруг ее тонкого запястья.

Внезапный разряд кинетического тепла прошил руку Алины до самого плеча. Ее дыхание сбилось на долю секунды.

— Что ты делаешь? — выдохнула она, пытаясь высвободить кисть.

— Не дергайся, — Марк не ослабил хватку. Его темные глаза сузились, поймав боковым зрением легкий блеск стеклянной линзы между бутылками на баре. — Папарацци поднял объектив. Он ловит контакт рук. Сиди смирно и дыши ровно.

Он не просто держал ее за руку. Он медленно провел большим пальцем по внутренней стороне ее запястья — ровно там, где под тонкой белой кожей яростно, часто пульсировала жилка. Это было бесстыдное, пугающе интимное движение, от которого у Алины пересохло во рту.

— Ты переигрываешь, Левандовский, — ее голос упал до свистящего шепота.

— Я работаю на результат, критик.

Марк свободной рукой взял со своей тарелки десертную вилку. Подцепил тончайший, почти прозрачный ломтик ферментированной сливы, густо покрытый темным, глянцевым уваренным соусом с ароматом жареного сахара и дикого перца.

Он перегнулся через стол, сокращая дистанцию между их лицами до двадцати сантиметров.

От него исходил сложный, пьянящий коктейль ароматов: ледяная свежесть октябрьского вечера, въевшийся в поры запах сухого тимьяна, дорогой шерсти и чистого, концентрированного мужского упрямства.

— Открой рот, Алина, — тихо, с обманчивой мягкостью приказал он.

— Марк, прекрати этот балаган...

— Открой рот, или я сделаю то, что прописано в третьем пункте соглашения: поцелую тебя прямо под вспышку на глазах у всего зала. Выбирай.

Алина посмотрела в его зрачки. В них не было насмешки. Там горел тот же темный, опасный огонь, который она видела на его лице перед раскаленной сковородой на съемках. Он не блефовал. Этот безумец был способен опрокинуть стол и поцеловать ее просто ради того, чтобы доказать свое превосходство.

Она стиснула зубы, чувствуя, как горячая краска заливает скулы, и медленно, с неохотой приоткрыла губы.

Марк подал вилку. Его пальцы на секунду коснулись ее нижней губы — мимолетное, но обжигающее прикосновение кожи к коже.

Слива коснулась языка.

Взрыв вкуса заставил Алину на мгновение забыть и о камерах на баре, и о дурацком контракте, и о своей ненависти к этому человеку.

Сначала рецепторы обожгла резкая, квашеная, почти винная кислотность долгой молочнокислой ферментации. Но, прежде чем язык успел сжаться от кислоты, ее накрыла плотная, маслянистая сладость жженого сахара мусковадо, в которую вплетался горький, смолистый дым можжевельника и глухой, землистый хруст тертого жареного фундука. Текстура соуса была шелковистой, обволакивающей, безупречно эмульгированной.

Это было вызывающе, дерзко и пугающе чувственно.

Алина непроизвольно прикрыла веки. Кончик ее языка медленно собрал остатки пряного соуса с губы. На долю секунды ее лицо потеряло маску холодного судьи, превратившись в лицо женщины, захваченной чистым, первобытным удовольствием.

Марк не отводил взгляда. Он замер, глядя на то, как дрогнули ее ресницы, как расслабились натянутые плечи, как порозовела ее шея над воротником блузки. В его горле встал тяжелый ком. Он почувствовал, как внизу живота завязался тугой, раскаленный узел — абсолютно не запланированный сценарием Артура.

Она открыла глаза. Серые радужки казались темными, почти штормовыми.

— Ну? — Марк с трудом вернул голосу привычную саркастическую интонацию, хотя в связках отчетливо сквозила хрипота. — Твой вердикт, великая и ужасная?

Алина сделала медленный вдох, пытаясь вернуть контроль над взбесившимся пульсом. Ее рука под его ладонью больше не пыталась вырваться.

— Слишком много ксантановой камеди в редукции, соус затянут агрессивнее, чем следовало, — ее голос прозвучал тише обычного, с легкой хрипотцой. — Но глубина ферментации сливы... сносная. Семь с половиной из десяти.

Марк медленно отпустил ее запястье, но не убрал руку со стола, оставив пальцы в сантиметре от ее ладони.

— Семь с половиной? От женщины, которая вчера обещала скормить меня моим же поварам? Я должен открыть шампанское.

— Не обольщайся, Левандовский, — Алина наконец взяла свой бокал с водой и сделала глоток, чтобы остудить пылающее горло. — Это готовил су-шеф «Меркатора». Ты к этой сливе не имеешь никакого отношения.

Марк наклонился еще ближе. Его локоть оперся о стол, сокращая дистанцию до опасного предела.

— Если бы эту сливу готовил я, Ветрова... ты бы сейчас не рассуждала о камеди. Ты бы просила добавки.

— Какое бесстыдное хвастовство, шеф.

— Это не хвастовство, Алина. Это физика высоких температур. И рано или поздно я заставлю тебя признать, что под твоим ледяным панцирем есть живой вкус.

Они замолчали. Напряжение между ними перестало быть профессиональным. Оно сгустилось, превратившись в осязаемую гравитацию, заставлявшую обоих балансировать на краю пропасти.

В этот момент на стойке бара щелкнул затвор фотоаппарата, зафиксировав идеальный кадр: двое самых яростных врагов ресторанной Москвы сидят в полумраке за бокалами, их лица разделяют считанные сантиметры, а в глазах горит огонь, который невозможно сымитировать ни за какие деньги телеканала.

ГЛАВА 5.ШЕЛК, УСТРИЦЫ И ПРОТОКОЛ

Сцена 1. Молния на спине

В номере отеля «Метрополь» пахло лаком для волос сильной фиксации, пудрой мелкого помола, свежесрезанными белыми лилиями и паникой стилиста.

— Алина Сергеевна, ради бога, не дышите так глубоко! — худощавый парень по имени Влад, чьи запястья были унизаны серебряными браслетами-гвоздями, судорожно дернул вверх бегунок потайной молнии. — Шелк винтажный, девяносто третий год, архивный Galliano. Если мы разойдемся по шву на фотоколле, Артур Борисович снимет с меня скальп прямо на глазах у главного редактора Vogue.

Алина стояла перед ростовым зеркалом в золоченой раме, упершись ладонями в мраморную консоль.

Она не узнавала отражение.

Исчезла строгая девушка в графитовом тренче и закрытых мужских жакетах, прячущая взгляд за темными стеклами очков. Из рамы на нее смотрела чужая, пугающе чувственная женщина.

Платье цвета увядающей чайной розы струилось по телу жидким, тяжелым шелком, обрисовывая изгиб бедер и тонкую талию. Спереди — глухой ворот-качели, спадающий до ключиц. Но сзади... Сзади ткань отсутствовала вовсе: глубокий, вызывающий вырез обнажал всю спину до самого основания крестца, оставляя на виду бледную, фарфоровую кожу и четкую линию позвоночника, похожую на натянутую тетиву лука.

Волосы стилисты уложили в небрежную мокрую волну, закрепив с одной стороны массивной черепаховой заколкой. На губах тлела матовая помада оттенка переспелой брусники.

Дверь смежного сьюта распахнулась без стука.

Марк шагнул в комнату, застегивая на ходу запонку из черного оникса на манжете белоснежной сорочки с воротником под бабочку.

Он ненавидел классические костюмы. В смокинге от Tom Ford из тяжелой шерсти с шелковыми шалевыми лацканами он выглядел не как столичный денди, а как наемник, которого обманом заставили надеть парадную форму. Его широкие плечи натягивали ткань спины до предела, воротник душил привыкшую к свободе шею, а темная, аккуратно подстриженная щетина придавала образу опасную, хищную брутальность.

Он поднял глаза, собираясь отпустить дежурную колкость насчет тайминга выезда, но слова застряли у него в глотке.

Марк замер посреди ковра.

Его темные, почти черные глаза медленно скользнули от кончиков ее атласных туфель цвета шампанского вверх по струящемуся подолу, задержались на тонкой талии и застыли на обнаженной спине. В полумраке номера ее кожа казалась светящейся изнутри, гладкой, беззащитной и вызывающе нагой на фоне темного шелка.

Алина поймала его взгляд в зеркале.

Ее дыхание перехватило. В тишине комнаты стало слышно, как за окном шуршат шины представительских мерседесов по Театральному проезду. Взгляд Марка был не просто оценивающим — он был тяжелым, физически осязаемым, словно шеф провел по ее позвоночнику раскаленным лезвием ножа.

— Ты... — Марк сглотнул, прочистив охрипшее горло. Он заставил себя сделать шаг вперед, но его пальцы на манжете сорочки сжались так сильно, что ткань натянулась. — Ты собираешься выйти к камерам в этом?

— Пункт 3.4 дополнительного соглашения, шеф Левандовский, — Алина заставила свой голос звучать с привычной ледяной невозмутимостью, хотя сердце под ребрами забилось вдвое быстрее. — «Стороны обязуются соблюдать дресс-код категории Black Tie с элементами повышенной медийной аттрактивности». Артур лично согласовал этот наряд с дирекцией премии «Золотой нож». Что-то не так с моей аттрактивностью?

Марк подошел вплотную.

Стилист Влад, обладавший редким для своей профессии инстинктом самосохранения, тихо пискнул, подхватил сумку с кистями и испарился из номера, мягко прикрыв за собой дубовую дверь.

Они остались одни.

Воздух между ними мгновенно сгустился до плотности густого кленового сиропа. От Марка пахло свежестью дорогого лосьона после бритья, сухим кедром, железом и тем самым въевшимся в поры ароматом жареного тимьяна, который не смывался никакими пятизвездочными гелями для душа.

Он остановился за ее спиной.

Алина почувствовала волну жара, исходившую от его тела. Марк медленно поднял правую руку. Его пальцы — широкие, огрубевшие, со следом недавнего термического ожога на указательном суставе — зависли в миллиметре от ее обнаженной лопатки.

Она видела в зеркале, как расширились его зрачки.

— На улице плюс четыре градуса и ледяной дождь, Ветрова, — негромко, с хриплыми бархатными нотами произнес он. — Ты посинеешь через две минуты на красной дорожке. Редакторы напишут, что у тебя не только сердце изо льда, но и плечи.

— Я выдержу тридцать секунд протокольной съемки, — выдохнула она, не отводя взгляда от его отражения. — В отличие от тебя, я умею терпеть дискомфорт ради работы.

Марк опустил руку. Но не убрал ее.

Подушечка его большого пальца коснулась ее голой кожи прямо между лопаток.

Прикосновение обожгло. Алина вздрогнула, по ее спине пробежала волна мурашек, заставившая шелк платья затрепетать. Палец Марка медленно, с гипнотической неспешностью опустился вниз по ложбинке позвоночника — позвонок за позвонком, считая каждый миллиметр ее наготы, пока не замер у самого края ткани на пояснице.

— Кожа холодная, — прошептал он ей на ухо, склонившись так близко, что его дыхание овеяло влажный завиток волос на ее шее. — Пульс сто десять. Ты боишься их, Алина.

— Я никого не боюсь, — ее голос дрогнул, выдав ее с головой.

— Ты боишься, что они увидят под маской критика живую женщину, — Марк положил вторую руку ей на талию, слегка сжав пальцы, разворачивая ее к себе лицом.

Теперь она стояла, прижатая спиной к холодному мрамору консоли, а Марк возвышался над ней, нависая всей своей мощью, отрезая свет ламп. Его глаза горели темным, опасным пламенем.

— Сегодня будет грязно, — тихо предупредил он, глядя прямо в ее приоткрытые губы. — Там будут все: рестораторы, которых ты втоптала в грязь, инвесторы, которые закрыли передо мной двери, журналисты, жаждущие крови. Они будут улыбаться и ждать, пока мы оступимся. Если ты дрогнешь хоть на секунду — они сожрут тебя живьем.

— Я не дрогну, — Алина подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза. Ее рука поднялась и легла на шелковый лацкан его смокинга. Пальцы слегка сжали плотную ткань. — Главное — не дрогни сам, шеф. Твоя бабочка завязана криво.

Марк коротко, сухо усмехнулся. В этой усмешке сверкнула прежняя бойцовская искра.

— Держись за меня, Ветрова. Сегодня мы играем по моим правилам подачи.

Сцена 2. Красный ковер и лед для устриц

Колонный зал Дома Союзов гудел, как высоковольтная подстанция.

Красная дорожка, накрытая прозрачным пластиковым навесом от дождя, начиналась прямо от гранитных ступеней Большой Дмитровки. Десятки фотографов в черных жилетах толкались локтями за ограждениями, слепя прибывающих гостей вспышками профессиональных камер. В воздухе висел тяжелый аромат селективной парфюмерии, табачного дыма, выхлопных газов лимузинов и озона от осенней грозы.

Когда тяжелая дверь черного представительского седана распахнулась, толпа репортеров взревела.

Марк вышел первым.

Он не стал суетиться или позировать. Он просто шагнул под дождь, расправил плечи и подал руку в глубину салона.

Тонкая белая ладонь Алины легла в его широкую ладонь.

Когда она ступила на ковер и шелк цвета чайной розы вспыхнул под светом пятидесяти вспышек, светская хроника столицы на секунду замолчала.

Это был визуальный нокаут.

Брутальная, почти первобытная мощь шефа в строгом смокинге и хрупкая, царственная нагота главного гастрономического палача рунета. Марк не отпустил ее руку. Он властно, по-хозяйски положил ладонь ей на поясницу — ровно на границу обнаженной кожи и шелка, закрывая собой вырез от наглых объективов бульварных таблоидов. Тепло его пальцев жгло спину Алины, служа невидимым щитом.

— Алина! Повернитесь к первой камере! — орали репортеры.

— Марк, это правда, что вы открываете совместный проект?!

— Как ваш роман пережил разгромную рецензию на «Золу & Мёд»?!

— Алина, поцелуйте шефа на камеру!

Марк наклонился к ней, делая вид, что поправляет прядь волос у ее щеки.

— Улыбайся, Ветрова. Они хотят шоу — дай им картинку, за которую Артур отдаст правую почку.

Алина медленно повернула голову к нему. На ее губах расцвела та самая опасная, гипнотическая улыбка, от которой у ресторанных сомелье холодело в животе. Она скользнула ладонью по его плечу, приподнялась на цыпочки и коснулась губами его колючей щеки — ровно на миллиметр ниже скулы.

Затворы камер затрещали, как пулеметы на полигоне.

Они вошли в парадный зал.

Под хрустальными люстрами екатерининской эпохи собрался весь гастрономический бомонд: рестораторы первой сотни Forbes, шефы с мишленовскими звездами, гастрокритики, блогеры-миллионники. Официанты в белых перчатках разносили на серебряных подносах ледяное шампанское blanc de blancs и устрицы на колотом льду.

Шепот покатился по залу, как круги по воде.

— Смотрите, он привел ее за руку...

— Боже, какое платье... Неужели Левандовский действительно приручил эту змею?

— Да бросьте, это пиар перед финалом шоу...

— Выпей шампанского, — Марк снял с проходящего подноса два тонких хрустальных бокала, протянув один ей. — У тебя пальцы ледяные.

Алина сделала крошечный глоток. Сухой, минеральный брют ожег язык колкими пузырьками, но внутренний холод не ушел.

В пяти метрах от них, у массивной белой колонны, стояла группа влиятельных инвесторов. В центре круга стоял Денис Соколов.

На нем был серый бархатный пиджак с шелковой бабочкой. В руке покачивался бокал виски. Он смотрел прямо на Алину — немигающим, тяжелым взглядом удава, прикидывающего размер добычи.

Марк перехватил этот взгляд.

Челюсти шефа мгновенно сомкнулись. Рука на талии Алины сжалась с такой силой, что шелк платья жалобно натянулся.

— Спокойно, Левандовский, — тихо, сквозь улыбку произнесла Алина, не глядя на бывшего. — Мы на приеме, а не на боксерском ринге. Если ты разобьешь ему нос здесь, нас вычеркнут из всех списков до утра.

— Разбивать ему нос — слишком быстрое удовольствие, — процедил Марк, глядя Соколову прямо в переносицу. — Я предпочитаю блюда длительного томления.

Денис отделился от группы и неторопливой, вальяжной походкой направился к ним. Толпа вокруг инстинктивно расступилась, образуя полукруг немого ожидания.

— Марк. Алина, — Соколов мягко улыбнулся, слегка приподняв бокал в шутливом тосте. — Какая восхитительная пара. Надо признать, Артур превзошел сам себя в кастинге. Вы смотритесь вместе почти... убедительно.

— Мы не нуждаемся в твоих рецензиях, Денис, — ледяным тоном ответила Алина. — Твой предел экспертизы — подсчет маржи на пальмовом масле в эклерах.

Улыбка Соколова на долю секунды остекленела, но он виртуозно удержал светскую маску: — Остро, как всегда. Но осторожнее с сарказмом, дорогая. Ветреная погода в кулинарном мире переменчива. Сегодня ты блистаешь на дорожке в архивном платье, а завтра... наступают суровые рабочие будни. Кстати, Марк, как поживают твои поставщики мяса? Слышал, у холдинга «Северный резерв» сменился совет директоров. Прежние льготные контракты для молодых шефов аннулированы со вчерашнего дня.

Марк не шелохнулся. Но Алина почувствовала, как под ее пальцами на его локте напряглись мышцы, превратившись в гранит.

«Северный резерв» был единственным эксклюзивным поставщиком дичи для «Золы & Мёда». Если поставка сорвана перед выходными — ресторан останется без флагманского сета.

— Моя кухня работает на огне, Соколов, а не на бумажках твоих директоров, — ровным, пугающим басом произнес Марк. — Отойди с дороги. От твоего одеколона устрицы портятся прямо на подносах.

Марк не стал дожидаться ответа. Он властно увлек Алину за собой, рассекая нарядную толпу, как ледокол взламывает весенний лед, направляясь к выходу на открытую террасу.

ГЛАВА 6.ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА В «ЗОЛЕ & МЁДЕ»

Сцена 1. Ад за распашными дверями

В пятницу в 18:30 ресторанный мир делится на две касты: тех, кто пьет аперитив в уютном зале, и тех, кто горит заживо в десяти квадратных метрах горячего цеха.

Алина приехала в «Золу & Мёд» без предупреждения.

Ее привел не контракт. Ее привели слова Соколова об аннулированных поставках мяса. Весь день внутри нее свербело неясное, тревожное предчувствие. Она надела простые темные джинсы, черный кашемировый джемпер и кеды, оставив бронежилет светской львицы в гардеробе.

В зале заведения царил полумрак: мягкий свет латунных ламп, тихий инди-поп из скрытых колонок, тридцать нарядных гостей уже изучали меню, потягивая просекко.

Но когда Алина толкнула маятниковые двери служебного входа на кухню, звуковая и обонятельная волна сбила ее с ног.

— Чек сорок два! Два тартара, одна щека, севиче без лука!

— Где оленина, я вас спрашиваю?! Где заготовки?!

— Шеф, эмульсия расслоилась на водяной бане!