Ненужная жена генерала-дракона, или Лекарка с того света

Хорошие солдаты, подумала я. Не задают лишних вопросов.

— Это миледи, — сказал Ларс. — Она будет лечить генерала. Ножом. Ваше дело держать его так, чтобы не дёрнулся. Что бы ни случилось. Что бы вы ни увидели. Ясно?

— Так точно, капитан, — прогудел Харальд. Потом посмотрел на меня из-под кустистых бровей и добавил: — Миледи, вы уж простите. Он не дёрнется. Он под Красной Скалой сам себе стрелу из бедра выдернул и дальше пошёл. Только если он, ну… — Сержант замялся. — Если зверь проснётся. Тогда нам вчетвером не удержать.

Зверь. Я вспомнила золотые искры в глазах генерала.

— А если проснётся, что будет?

— Обернётся, — просто сказал Харальд. — Прямо тут. И от башни ничего не останется.

— Не проснётся, — тихо сказал Ларс. — Зверь молчит девять дней. Магистр говорит, спит.

Я ничего не ответила. Подумала, что разберусь с драконами потом. Как и со всем остальным.

* * *

Тильда пришла сама, без зова. Принесла ещё два ведра кипятка, огромный глиняный кувшин с остывшей кипячёной водой и маленький пузырёк тёмного стекла.

— Дрёмник, — сказала она, ставя пузырёк передо мной. — Настойка. Я её сама делаю, от бессонницы, для Гримсона. Он по ночам не спит, всё ходит. Ложка — и старик дрыхнет до обеда. Две ложки — быка свалит. Больше не давайте, сердце остановится.

— Спасибо, Тильда, — сказала я и посмотрела на неё внимательно. — Вы останетесь?

— А то как же. — Она закатала рукава. Руки у неё были как у кузнеца. — Я, миледи, тридцать лет свиней колю и кур щиплю. Крови не боюсь. Говорите, что делать.

— Мыть руки, — сказала я. — Огневицей. Вот так. До локтей.

Тильда посмотрела на бутыль, вздохнула и подставила ладони.

Мы приготовили всё, как могли. Лиси вынула из кипятка инструменты щипцами для углей и разложила на чистой простыне, ещё горячей. Нож, ножницы, щипчики, иглы, нитки, бритву. Я согнула самую тонкую иглу над пламенем свечи, плоскогубцами Харальда, в полукольцо. Лиси смотрела на это так, будто я показывала фокус.

— Зачем гнёте?

— Кривой иглой шить удобнее. Не надо лезть глубоко пальцами.

Я велела снять со стены большое зеркало в бронзовой раме и поставить его у изголовья кровати, а свечи расставить полукругом перед ним. Света сразу стало вдвое больше. Он ложился на спину генерала тёплым жёлтым пятном.

— Как в храме, — прошептал Олаф.

— Как в операционной, — пробормотала я себе под нос. Никто не понял. И хорошо.

Генерала переложили на правый бок, лицом к Ларсу, левую руку вытянули вперёд и вверх, чтобы лопатка отошла от рёбер. Харальд держал ему ноги, Олаф — левую руку, Ларс — плечи и голову. Тильда стояла рядом со мной с кувшином. Лиси — с другой стороны, с подносом инструментов и свечой.

Я отмерила ложку дрёмника, развела в воде и поднесла к губам генерала.

— Пейте, милорд. Это вас немного оглушит.

Он выпил. Поморщился.

— Огневицы бы лучше, — пробормотал он.

— Огневица для раны, — сказала я. — Не для вас.

— Жаль.

Ларс фыркнул. Харальд хмыкнул в бороду. Напряжение в комнате чуть отпустило. Совсем чуть-чуть.

Я подождала, пока подействует. Дыхание генерала стало медленнее, глаза затуманились, рука, которую держал Олаф, обмякла. Но он не спал. Дрёмник не наркоз, а всего лишь снотворное. Он будет всё чувствовать. Просто немного тупее.

Прости, подумала я. Прости, что больше ничего нет.

Я полила огневицей себе на руки ещё раз. Потом смочила чистую тряпицу и протёрла кожу вокруг багрового бугра. Широко, от позвоночника до подмышки. Генерал зашипел сквозь зубы, когда спирт коснулся воспалённой кожи.

— Терпите, — сказала я. — Это только начало.

Потом взяла бритву.

Рукоять из чёрного рога легла в ладонь удобно, как родная. Лезвие блеснуло в свете свечей. Я смотрела на багровый бугор под лопаткой и привычно рисовала в голове: где мышцы, куда идут волокна, где проходят крупные сосуды, где начинается лёгкое. Анатомия у драконов, надеюсь, человеческая. По крайней мере, в человеческом облике.

Я наклонилась к ране.

— Ну, здравствуй, гнойник, — сказала я ей тихо. — Давай знакомиться.

За моей спиной Тильда шёпотом помянула светлые силы.

* * *

Разрез я сделала по нижнему краю бугра, туда, где кожа была тоньше всего и натянута сильнее всего. Не через восковой шрам, а под ним, по ходу мышечных волокон. Неглубоко сначала. Кожа разошлась легко, как перезрелая слива.

А потом брызнуло.

Гной ударил наружу тугой струёй, жёлто-зелёный, густой, с прожилками крови. Запах накрыл комнату, тяжёлый, тошнотворный. Олаф отвернулся и сглотнул. Лиси побелела, но поднос не уронила. Тильда сказала сквозь зубы: «Ох ты ж…» и подставила таз.

Генерал выгнулся. Харальд навалился на его ноги, Ларс прижал плечи. Из горла генерала вырвался хриплый рык, и он замер, тяжело дыша.

— Хорошо, — сказала я. — Хорошо. Это гной выходит. Это правильно. Сейчас станет легче.

И правда: бугор на глазах опадал. Гной всё тёк и тёк, Тильда меняла тряпицы, я осторожно надавливала по краям, выпуская всё, что скопилось. Это было много. Больше, чем я думала. Полость оказалась большой, она уходила глубоко под лопатку, к рёбрам.

Девять дней, подумала я. Девять дней это всё варилось внутри него под гладкой восковой крышкой.

Когда гной перестал идти струёй, я взяла кувшин с остывшей кипячёной водой, в которую Тильда по моей просьбе насыпала соли. Немного, ровно столько, чтобы вода была солоноватой, как слёзы.

— Тильда, лейте. Медленно. Прямо в рану.

Она лила. Я промывала. Мутная вода стекала в таз. Ещё раз. Ещё. Пока не пошла почти чистая, розоватая.

Теперь надо было найти то, что застряло.

Я вымыла руку огневицей снова. Генерал тихо зарычал, когда я ввела палец в рану. Я шла медленно, ощупывая стенки полости, как в темноте ищут выключатель на незнакомой стене. Мягко. Мягко. Вот рёбра под пальцем, гладкие, твёрдые. Вот край лопатки. Вот мышца, рыхлая, пропитанная гноем. А вот…

Твёрдое. Маленькое. Острое. Вошедшее под углом, глубоко, в мышцу у самого края лопатки. Я обвела его кончиком пальца. Треугольное. Острый край смотрит вверх, к позвоночнику. Обломанный хвостик — наружу.

Я вынула палец и взяла щипчики Арианны.

— Капитан, — сказала я, не отрывая глаз от раны, — держите крепче. Сейчас будет больно.

— Держу.

Щипчики вошли в рану. Я нащупала хвостик. Сжала. Потянула.

Щипчики соскользнули.

Генерал дёрнулся всем телом. Харальд крякнул, удерживая ноги. Ларс выругался сквозь зубы.

— Ещё раз, — сказала я.

Снова. Нащупала. Сжала. Потянула. Осколок шевельнулся, но не вышел. Он сидел в мышце крепко, как гвоздь в доске, обросший за девять дней рубцом.

Нужно было расширить. Я взяла бритву и сделала ещё один короткий надрез в глубине, вдоль осколка, чтобы освободить ему дорогу. Пошла кровь, яркая, алая. Тильда без команды прижала тряпицу. Умница. Я подождала, пока кровь утихнет.

— Лиси, свечу ближе. Вот сюда.

Свет упал прямо в рану. Я увидела его. Тёмный, блестящий край в глубине розовой мышцы. Не металл. Что-то чёрное, гладкое, похожее на стекло.

Щипчики. Сжать. Покачать из стороны в сторону, совсем чуть-чуть, освобождая. Генерал дышал со свистом сквозь стиснутые зубы. Ещё чуть-чуть. Ещё.

И потянуть.

Осколок вышел.

* * *

Я не сразу поняла, что произошло.

Сначала погасли свечи. Не все. Половина. Будто кто-то сильно дунул. Потом те, что остались, вспыхнули втрое ярче, вытянулись длинными языками до самого потолка. В комнате стало жарко, как в кузнице. Зеркало у изголовья пошло трещиной, с тонким звоном, наискось, от угла до угла. Ставни на открытом окне грохнули о стену.

А генерал закричал.

Нет, не закричал. Это был не человеческий крик. Это был рёв, низкий, утробный, идущий откуда-то из самой глубины его груди. От него завибрировал пол под ногами, задрожали стёкла, с полки упала и разбилась глиняная кружка. Бублик на подоконнике распушился вдвое и зашипел.

Спина генерала под моими руками изменилась.

Вдоль позвоночника, от затылка вниз, кожа потемнела, будто по ней провели углём. Пошла рябью. Вспыхнула чешуёй. Чёрной, блестящей, с серебряной каймой по краю каждой чешуйки. Я видела, как она прорастает, как расползается к лопаткам, к плечам. Под моими ладонями кожа стала обжигающе горячей и твёрдой, как броня.

— Держите! — заорал Ларс. — Держите его, демоны вас побери!

Харальд навалился всем весом. Олаф держал руку, побелев как полотно. Генерал рвался из их рук, его спина выгибалась, пальцы вцепились в простыню и рвали её, как бумагу. Он повернул голову, и я увидела его глаза.

Они были золотыми. Целиком. Без белка, без зрачка. Два куска расплавленного золота, в глубине которых бился огонь.

Я не знаю, почему я сделала то, что сделала. Наверное, потому, что так делала всегда. С пьяными, которые вырывались из рук санитаров. С наркоманами в ломке. С детьми, которые боялись уколов. Есть такой голос, ровный, тихий, монотонный. Голос, которым разговаривают с испуганными животными и испуганными людьми. Он работает. Почти всегда.

Я не отпустила рану. Прижала к ней тряпицу левой рукой, а правую положила ему на затылок. Туда, где под чёрной чешуёй билась горячая жилка. И заговорила.

— Тише. Тише, Рейнар. Всё. Слышишь меня? Всё. Я его достала. Его больше нет. Ты свободен. Дыши. Просто дыши. Вдох. Вот так. Выдох. Я здесь. Я никуда не ухожу. Всё кончилось. Тише.

Я не знала, зачем назвала его по имени. Оно само вырвалось.

Рёв оборвался.

Он замер. Весь, разом, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Золотые глаза смотрели на меня. Не мимо, не сквозь, а прямо на меня. Огонь в них медленно гас, сворачивался, уходил вглубь.

— Вот так, — сказала я. — Вот так, хороший. Дыши.

Он вздохнул. Длинно, глубоко, со всхлипом, как ребёнок после долгого плача.

Чешуя на спине побледнела и начала таять. Медленно, снизу вверх, чешуйка за чешуйкой, уходя обратно под кожу. Жар под моими ладонями спадал. Свечи опустились до обычной высоты.

Глаза генерала снова стали тёмными, человеческими. В них плавало изумление, тяжёлое, сонное. Потом веки опустились.

Он уснул.

* * *

Несколько секунд никто не двигался.

Потом сержант Харальд медленно, очень медленно отпустил ноги генерала и выпрямился. Вытер лоб рукавом. Посмотрел на меня.

— Миледи, — сказал он хрипло. — Тридцать лет служу. Ни разу не видел, чтобы зверя голосом унимали.

— Я тоже, — сказал Ларс. Он сидел у изголовья, бледный, с мокрыми от пота волосами, и не сводил с меня глаз. — Я тоже, Харальд.

Олаф молчал. Только смотрел на меня так, как, наверное, смотрят на святых на иконах.

Я ничего не ответила. Руки у меня дрожали. Колени дрожали тоже. Но рана была открыта, и работа не кончилась.

— Лиси, — сказала я. Голос был сиплый. — Ещё огневицы на руки. Тильда, промываем. Последний раз.

Мы промыли. Кровь из глубины шла слабо, ровно, без толчков. Значит, крупные сосуды целы. Хорошо. Я осмотрела полость при свете, как могла. Чисто. Ни обломков, ни щепок. Только розовая, отёчная мышца.

Потом я взяла длинную полоску прокипячённого льна, свернула её жгутиком и уложила в рану так, чтобы один конец лежал на дне полости, а второй торчал наружу.

— Это зачем? — шёпотом спросила Лиси.

— Чтобы рана не закрылась сверху, — объяснила я. — Чтобы всё, что ещё накопится, выходило наружу по этому жгутику. Как по фитилю. Она должна заживать снизу, от дна. Медленно. А не как у магистра, за час.

Я наложила два шва по краям разреза, редких, свободных, чтобы только стянуть кожу и не закрыть рану совсем. Кривая игла Арианны, белый вышивальный шёлк. Получилось неказисто. В моём мире меня бы засмеяли. Здесь сойдёт.

Сверху — сложенная в несколько слоёв прокипячённая ткань. Потом длинный бинт, разорванная на полосы простыня. Вокруг груди, через плечо, туго, но не слишком.

Когда я закончила, свечи прогорели наполовину. Где-то внизу часы пробили три.

Я выпрямилась. Спина ныла так, будто я простояла на ногах сутки. Хотя, в общем, так оно и было. Двое суток. Одни в одном мире, другие в другом.

На простыне у изголовья лежал осколок. Я подцепила его щипчиками, положила на чистое полотенце и поднесла к свету.

Чёрный. Блестящий, как обсидиан, но мутный внутри, будто в нём застыл дым. Треугольный, длиной с фалангу моего большого пальца. Острые края, отколотый хвостик. Он был холодный. Удивительно холодный. После раскалённой спины генерала он казался куском льда.

И ещё. Когда я держала его в щипчиках, свеча рядом со мной горела ниже. Тусклее. Как будто ей стало трудно дышать.

— Мёртвое стекло…

Голос был тихий, почти шёпот. Я обернулась.

В дверях стоял магистр Хорвен. Я не слышала, как он открыл дверь. Может быть, он и не уходил далеко. Может быть, стоял всё это время в коридоре и слушал. Рёв, грохот, мой голос.

Он смотрел на осколок в моих щипчиках. Лицо его было белым, как свечной воск. Совсем белым. Даже губы.

— Что это, магистр? — спросила я.

Хорвен вздрогнул, будто проснулся. Перевёл взгляд на меня. Потом на генерала, мирно спящего на боку. Потом на Ларса, на солдат, на Тильду с тазом.

На его лицо медленно вернулась маска.

— Морвенская дрянь, — сказал он ровно. — Камень, который глушит дар. Они делают из него наконечники для стрел, чтобы раненых нельзя было исцелить. Если я его не почувствовал… что ж. Неудивительно. Мёртвое стекло потому так и называют, что для дара оно мертво. Его не видно.

Он помолчал. Потом добавил, почти любезно:

— Поздравляю, миледи. Вам повезло. Посмотрим, что будет к утру.

Поклонился. И ушёл. На этот раз тихо, без хлопанья дверью.

Я смотрела ему вслед.

— Капитан, — сказала я, не оборачиваясь, — вы знали, что морвены делают наконечники из этого стекла?

— Знал, — медленно сказал Ларс. — Все знают. Поэтому магистр всегда проверяет раны от морвенских стрел. Ощупывает. Руками. Как вы.

— Руками, — повторила я.

— Руками, — сказал Ларс. И больше ничего не сказал. Но я видела его лицо. Видела, как сузились его глаза. Как сжались губы.

Он тоже думал.

* * *

Солдаты ушли. Тильда унесла тазы и окровавленные тряпки, ворча, что всё это надо сжечь, раз миледи говорит, что гниль не любит огня. Лиси уснула прямо в кресле у камина, свернувшись клубком, как котёнок. Ларс сидел на стуле у двери, привалившись спиной к стене, и делал вид, что не спит.

Я сидела у кровати.

Генерал спал глубоко, ровно. Дышал медленнее, чем вечером, и не так шумно. Я считала пульс по песочным часам, которые нашла на его столе. Сто десять. Потом сто. Под утро — девяносто шесть. Лоб под моей ладонью всё ещё был горячим, но уже не обжигал. Испарина стала другой, обильной, тёплой. Жар уходил. Медленно, неохотно, но уходил.

Бублик забрался на кровать и улёгся у генерала в ногах, тяжёлый, серый, тёплый. Я не стала его прогонять. Кот, по-моему, имел право. Он тоже всю ночь дежурил.

Я смотрела на спящего мужчину и думала.

Девять дней назад в него выстрелили стрелой с наконечником из мёртвого стекла. Магистр-целитель, который, по словам Ларса, всегда ощупывает раны от морвенских стрел, в этот раз не ощупал. Вынул стрелу сам. Наконечник никому не показал. Затянул кожу. Велел лежать в тепле. Давал укрепляющий отвар. И когда стало ясно, что генерал умирает, велел готовить похороны.

А мне, Арианне, он прислал коробку с укрепляющим сбором. С серой пылью на дне.

Совпадение. Конечно. Мало ли совпадений на свете.

Генерал пошевелился во сне. Повернул голову на подушке, в мою сторону. Его лицо в рассветном полумраке было уже не серым, а просто очень бледным и очень усталым. Морщинка между бровей разгладилась. Губы приоткрылись.

Он что-то пробормотал. Одно слово, на незнакомом мне языке. Гортанное, рокочущее, похожее на тихий рык.

И снова затих.

За окном, над заснеженными скалами, медленно светлело небо. Снегопад кончился. Где-то внизу пропел петух.

Я положила голову на край кровати. Только на минутку. Только закрыть глаза.

И провалилась в сон.

Глава 6. Утро после

Рейнар

Он проснулся от холода.

Не того холода, что трясёт изнутри, когда жар отступает перед новой волной. А обычного, честного утреннего холода, который тянет из открытого окна и пахнет снегом. Он лежал на боку, укрытый меховым одеялом до плеч, и чувствовал, как этот холод касается лица. Это было приятно. Впервые за много дней что-то было просто приятно.

Потом он понял, что под лопаткой больше не горит.

Болит. Тупо, тяжело, как болит любая рана, которую растревожили. Ноет под повязкой, тянет, когда он пробует вдохнуть глубже. Но угля там нет. Того раскалённого угля, который девять дней жёг его изнутри, больше нет.

А потом он понял ещё одно.

Зверь был здесь.

Не так, как раньше, когда он метался, рвался наружу, требовал крыльев и неба. И не так, как в последние дни, когда внутри была пустота. Зверь лежал где-то глубоко, свернувшись кольцом, сытый, тёплый, тяжёлый. Как огромный пёс у очага. Он не спал. Он слушал. Он дышал вместе с Рейнаром, медленно и ровно, и от этого дыхания по телу растекалось тепло.

Рейнар закрыл глаза и долго лежал так, просто чувствуя его. Горло перехватило. Он не плакал с тех пор, как ему сообщили о Кайле. Не заплакал и сейчас. Но было близко.

Вернулся. Ты вернулся.

Зверь шевельнулся в ответ. Лениво. Тепло. А потом потянулся куда-то в сторону, наружу, как тянется кот к солнечному пятну на полу.

Рейнар открыл глаза и посмотрел туда, куда тянулся зверь.

Она спала.

Сидела на низком табурете у кровати, а голову положила на край его постели, на сложенные руки. Пепельная коса растрепалась, пряди упали на лицо. Рукава старого синего платья его матери были закатаны до локтей, и на тонком белом запястье темнели синяки. Четыре пятна, отпечатки пальцев. Его пальцев. Он вспомнил, как сжимал её руку ночью, и что-то неприятно кольнуло под рёбрами.

Её ладонь лежала на одеяле совсем близко к его руке. Почти касаясь.

В ногах у него, на одеяле, развалился Барон. Старый разбойник спал кверху пузом, раскинув лапы, и тихо похрапывал. Барон никогда не спал на его кровати. Барон вообще не спал на кроватях. Барон считал ниже своего достоинства подходить к людям ближе чем на три шага.

У двери, на стуле, сидел Ларс. Голова запрокинута, рот открыт, в руке — так и не допитая кружка.

Рейнар смотрел на всё это и пытался собрать мысли. Они собирались плохо, по кусочку.

Свечи. Её голос. Боль, такая сильная, что потемнело в глазах. Что-то вышло из спины. Что-то чужое, холодное. И сразу же внутри как будто прорвало плотину. Зверь вырвался из пустоты, как пламя из заслонки, и ему было больно, и страшно, и он хотел только одного: обернуться, расправить крылья, взлететь, разнести эту тесную каменную клетку. Рейнар не мог его удержать. Не было сил. Он чувствовал, как рвётся кожа, как прорастает чешуя.

А потом голос.

«Тише. Тише, Рейнар. Я его достала. Его больше нет. Дыши».

И зверь послушался.

Его зверь, которого не мог удержать никто. Ни отец, ни мать, ни старый наставник из Совета Крыльев. Зверь, который в семь лет чуть не сжёг конюшню, а в двадцать три разметал отряд морвенов вместе с их конями. Который слушался только самого Рейнара, и то не всегда.

Он послушался её голоса. И лёг. И уснул.

Рейнар смотрел на спящую женщину, и зверь внутри смотрел вместе с ним. Внимательно. С жадным, тёплым, сытым интересом.

Это неправильно, подумал Рейнар. Это ловушка. Кто ты такая?

Зверь не ответил. Только потянулся к ней снова.

* * *

Я проснулась от того, что на меня смотрели.

Это чувство знакомо любому дежурному врачу. Ты задремал на полчаса в ординаторской, и вдруг в дверях кто-то стоит, и ты просыпаешься раньше, чем он успевает открыть рот. Я открыла глаза.

Генерал смотрел на меня с подушки. В утреннем свете его лицо было бледным, осунувшимся, заросшим щетиной, но живым. Глаза ясные, тёмные. Никаких золотых искр. Только очень внимательный, тяжёлый взгляд.

Я выпрямилась. Шея затекла так, что хрустнула.

— Доброе утро, — сказала я хрипло. — Как вы себя чувствуете?

Он помолчал.

— Вы спали на моей кровати, — сказал он.

— На краю вашей кровати, — уточнила я. — Это разные вещи.

Уголок его губ дёрнулся. Как ночью. Совсем чуть-чуть.

Я не стала ждать ответа. Протянула руку и положила ладонь ему на лоб. Он замер, но не отстранился. Лоб был тёплый, влажный. Не горячий. Жар спал, наверное, до тридцати восьми, может, даже ниже. Потом я взяла его запястье. Пальцы привычно нашли пульс. Восемьдесят восемь. Ровный, полный. Хорошо.

— Повернитесь чуть-чуть. Нет, не на спину. Вот так, на бок. Мне нужно посмотреть повязку.

Он повернулся, сдержанно выдохнув сквозь зубы. Я отогнула край одеяла. Повязка намокла, но умеренно: розоватое пятно размером с ладонь, немного жёлтого по краям. Жгутик работает. Отёк вокруг спал, это было видно даже под бинтами. Кожа выше повязки уже не багровая, а просто розовая.

— Отлично, — сказала я. — Просто отлично.

— Что отлично? — спросил он в подушку.

— Рана чистится. Жар уходит. Сердце бьётся ровно. Если ничего не случится, через неделю будете ходить, а через месяц забудете, где болело. Только шрам останется. Некрасивый, уж простите. Я не швея.

Он молчал. Потом спросил:

— Что это было? То, что вы вынули.

— Осколок наконечника. Чёрный, как стекло. Магистр назвал его мёртвым стеклом.

Генерал повернул голову. Медленно. Посмотрел на меня через плечо.

— Мёртвое стекло, — повторил он. Голос стал жёстким. — Хорвен видел?

— Видел. И сказал, что не почувствовал его, потому что мёртвое стекло для дара невидимо.

— Для дара невидимо, — повторил генерал. — Да. Для дара. Не для пальцев.

Мы смотрели друг на друга. Я видела, как он думает. Как в его тёмных глазах медленно складывается та же картина, которая сложилась у меня ночью.

— Где он? Осколок.

— У меня. Завёрнут в платок.

— Ларс!

Капитан подскочил на стуле, как ужаленный. Кружка вылетела у него из руки и покатилась по полу. Бублик на одеяле открыл один глаз, посмотрел на капитана с бесконечным презрением и снова закрыл.

— Милорд! Вы… вы очнулись! — Ларс шагнул к кровати, увидел лицо генерала и расплылся в улыбке до ушей. — Демоны меня побери, вы живы. Вы правда живы. Миледи, он живой!

— Я заметила, — сказала я.

— Ларс, — сказал генерал. — Миледи отдаст тебе осколок. Положишь в мой железный ларец, в кабинете. Ключ только у тебя. Никому не показывать. Хорвену — особенно.

Улыбка Ларса чуть потускнела. Он посмотрел на генерала, потом на меня. Потом кивнул.

— Будет сделано.

Я достала из кармана платок с осколком и отдала ему. Ларс взял его осторожно, как гадюку.

* * *

— А теперь, — сказала я, когда Ларс ушёл, — правила.

Генерал смотрел на меня так, будто я предложила ему станцевать.

— Правила, — повторил он.

— Да. Первое. Лежать. На правом боку или на животе. Не на спине: на спине жгутик будет пережиматься, и рана перестанет чиститься. Не вставать. Совсем. Даже если очень хочется. Даже если вам кажется, что вы здоровы. Особенно если вам так кажется.

— Я не…

— Второе, — продолжала я. — Пить. Много. Вода, в которую добавлены соль и мёд. Тильда знает, как. Кружка каждый час. Вы потеряли много воды с жаром, и почкам нужно работать, чтобы вывести из крови всю дрянь, которая туда попала.

— Мёд с солью, — сказал генерал с отвращением.

— Третье. Никакого укрепляющего отвара магистра. Ни капли. Никакого вина. Еда — бульон, каша, хлеб. Мясо потом.

— Почему никакого отвара?

Я помедлила.

— Потому что я ему не доверяю, — сказала я наконец.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Но ничего не сказал.

— Четвёртое. Перевязки два раза в день. Утром и вечером. Делать их буду я. Никто не трогает рану, кроме меня. Жгутик выну на третий день, если всё будет хорошо. Швы сниму на десятый.

— Вы мне приказываете? — спросил генерал. Тихо. С каким-то странным выражением.

— Я вам назначаю, — ответила я. — Это другое.

— В чём разница?

— Приказ можно не выполнить и остаться в живых, — сказала я. — Назначение — нет.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. За окном каркнула ворона.

— Кто вы? — спросил он вдруг. Совсем другим тоном. Без иронии, без жёсткости. Просто спросил.

Сердце у меня ухнуло вниз.

— Ваша жена, — сказала я. И добавила, прежде чем успела подумать: — Временно.

Его брови поползли вверх.

— Временно?

Ну что ж. Раз начала.

Я села обратно на табурет, сложила руки на коленях и посмотрела ему прямо в глаза.

— Милорд. Я знаю, что вы обо мне думаете. Что меня навязал вам король. Что меня подослал граф Вейлс. Что я пишу в столицу доносы. Что вы терпите меня в своём доме, потому что не можете ослушаться указа. — Я перевела дыхание. — Я не стану вас переубеждать. Сейчас не стану. Просто… Я вам не нужна. Вы мне тоже. Мы с вами чужие люди. Нас связали лентой в храме, и мы разошлись в разные стороны. Я знаю, что брак по указу можно расторгнуть. Если союз не скреплён. Наш, как вы понимаете, не скреплён.