Ненужная жена генерала-дракона, или Лекарка с того света

В огромном резном шкафу висели платья. Шёлковые, атласные, бархатные, с кружевами, с вышивкой, с крошечными пуговками от горла до пояса. Голубые, жемчужные, нежно-розовые. Столичные. Все они застёгивались сзади, все требовали корсета и все были рассчитаны на то, что рядом стоит горничная и терпеливо затягивает шнуровку.

Я перебрала их по одному и вздохнула. Арианна, девочка моя, как ты в этом жила? В каменном замке на севере, где из окна дует так, что колышется гобелен на стене?

На самом дне шкафа, под сложенными шалями, нашлось одно простое платье. Тёмно-синее, шерстяное, с завязками спереди. Явно не столичное. Может быть, его положили «на всякий случай», а может быть, оно осталось от прежних хозяек. Я надела его на сорочку, затянула пояс, натянула шерстяные чулки и мягкие кожаные туфли без каблука. Волосы заплела в косу, как в студенчестве, и замотала вокруг головы, чтобы не мешались.

Посмотрела в зеркало. Бледная, худая, с синяками под глазами. Но уже похожа на человека, а не на привидение из готического романа.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась курносая физиономия.

— Миледи? Вы встали?

— Встала, Лиси. Заходи.

Лиси вошла и остановилась, глядя на меня во все глаза.

— Ой, — сказала она. — Это же старое платье покойной леди Хальвард. Матушки генерала. Его Гримсон велел убрать, а потом, видно, забыли…

— Ну вот, — сказала я. — Пригодилось. Ты завтракала?

Лиси растерялась так, будто я спросила её, умеет ли она летать.

— Я… да, миледи. На кухне.

— Отлично. Тогда веди меня на кухню.

— Вас? — Она уставилась на меня. — На кухню? Миледи, но вы же… вы никогда… Вам Нора всегда наверх носила. Вы и из комнат-то не выходили, почитай, с самого лета.

Вот как. Значит, Арианна сидела здесь четыре месяца, как в башне. Ела то, что приносила Нора. Пила то, что заваривала Нора. И медленно умирала, а все вокруг думали, что столичная неженка тоскует по балам.

— Значит, пора выйти, — сказала я. — Кстати, где Нора?

— Спит ещё, миледи. Она поздно ложится. — Лиси помолчала и добавила тише: — Она спросила меня утром, пили вы отвар или нет.

— И что ты ответила?

— Что я спала, миледи. — Лиси посмотрела на меня серьёзно. — И что чашка была пустая.

Я кивнула. Девочке семнадцать, а она уже соображает лучше половины моих интернов.

* * *

Крепость Хальвард была огромной, холодной и пустой.

Мы спускались по винтовой лестнице, где ступени были стёрты посередине тысячами ног, проходили по длинным коридорам с гобеленами, на которых скакали выцветшие всадники и летали выцветшие драконы. Из узких окон тянуло холодом и запахом реки. Где-то далеко внизу гудела вода: крепость стояла на скале, и под ней шумела Ледянка, быстрая и чёрная.

Слуги, которых мы встречали, замирали. Сначала замирали, потом кланялись, потом, когда я проходила мимо, начинали шептаться за моей спиной. Я слышала обрывки: «…сама вышла…», «…бледная-то какая…», «…столичная…».

Столичная. Это слово звучало так, как в нашей больнице говорили «проверяющий из министерства». С вежливой неприязнью и тайной надеждой, что скоро уедет.

Кухня оказалась в подвальном этаже, огромная, жаркая, с низкими сводами. Две печи, длинный дубовый стол, медные кастрюли на стенах, связки лука и трав под потолком. Пахло дрожжами, дымом и чем-то мясным. После промозглых коридоров это был рай.

У стола стояла женщина. Я сначала решила, что это не женщина, а небольшой шкаф в переднике. Высокая, широкая, с руками как у грузчика, по локоть в муке. Седые волосы убраны под платок, лицо красное, круглое, с маленькими острыми глазками. Она месила тесто и что-то сердито выговаривала мальчишке у печки.

Увидев меня, она перестала месить. Мальчишка уронил полено.

— Тильда, — тихо сказала Лиси, — это миледи. Она сама пришла.

— Вижу, что не принесли, — проворчала Тильда. Вытерла руки о передник, поклонилась коротко, без подобострастия. — Доброе утро, миледи. Что-то надо? Нора не заболела часом, раз вы сами спустились?

— Доброе утро, Тильда, — сказала я. — Нора здорова. А я голодная.

Тильда приподняла бровь.

— Голодная. Так. Нора вам завтрак не носит?

— Носит, — сказала я. — Только я его не хочу. Я хочу чего-нибудь горячего. Бульон, если есть. Кашу. Хлеб. И чай, только не мой. Обычный, какой вы сами пьёте.

Тильда смотрела на меня долго, прищурив свои маленькие глазки. Я выдержала взгляд. Потом она вдруг шагнула ко мне, взяла меня за запястье своей огромной лапищей и подняла мою руку к свету, как поднимают на рынке тушку курицы.

— Кожа да кости, — сказала она с отвращением. — Это что ж вас в столице-то не кормили? Или у нас не жрёте? Нора каждый день полный поднос наверх таскает, а обратно пустой несёт. Куда девается, спрашивается?

Хороший вопрос, подумала я. Очень хороший вопрос.

— Не знаю, Тильда, — сказала я. — Мне в последнее время совсем не хотелось есть. А сегодня захотелось.

— Ну так и правильно. — Тильда отпустила мою руку. — Садитесь. Лиси, табурет миледи. Нет, не этот, этот шатается. Митька, курицу из котла достань, живо.

Через десять минут передо мной стояла глиняная миска с куриным бульоном, жирным, золотистым, с кружочками моркови и зеленью. Рядом — ломоть тёмного хлеба, ещё тёплого, и кружка с травяным чаем, пахнущим мятой и мёдом.

Я ела. Ела медленно, маленькими глотками, как велела бы своему пациенту после отравления. Желудок принимал бульон с благодарностью. Тепло разливалось по телу, от живота к рукам, к онемевшим пальцам.

Тильда стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела, как я ем. Лиси сидела на краю лавки. Мальчишка Митька подглядывал из-за печки.

— Вкусно, — сказала я, когда миска опустела. — Тильда, вы волшебница.

— Я кухарка, — отрезала Тильда. Но щёки у неё порозовели ещё сильнее. — Волшебники у нас в гильдии сидят, в столице, в бархатных мантиях. Ещё налить?

— Налейте.

Она налила. Я ела вторую миску, а она вдруг села напротив на лавку, тяжело, со вздохом, и спросила совсем другим голосом, тихим:

— Миледи, вы уж простите, что спрашиваю. Вы болеете чем? Лиси говорит, вам ночью совсем худо было.

Я посмотрела на неё. На её красное доброе лицо, на руки в муке. Можно ли ей доверять? Я не знала. Я никого здесь не знала. Но в приёмном отделении быстро учишься понимать людей по рукам, по глазам, по тому, как они смотрят на чужую боль. Тильда смотрела на меня так, как смотрела бы на голодного щенка. Сердито и жалостливо одновременно.

— Не болею, — сказала я осторожно. — Мне кажется, я съела что-то не то. Скажите, Тильда, кто заваривает мне чай по вечерам?

— Чай-то? Нора и заваривает. Сама. Там, наверху, у неё жаровенка в каморке и коробка с травами. Столичными какими-то, от гильдейского магистра. Мне не даёт. Говорит, особый сбор, укрепляющий, его только по правилам заваривать можно. — Тильда фыркнула. — Укрепляющий. Оно и видно, как вы укрепились.

Я кивнула и промолчала. Тильда помолчала тоже. Потом сказала, глядя в сторону:

— Вы бы, миледи, ко мне приходили есть. Сюда. Тут тепло. И я сама вам всё сготовлю.

— Приду, — сказала я. — Спасибо, Тильда.

* * *

Мажордом нашёл меня на лестнице.

Высокий, сухой старик в чёрном камзоле, с цепью на груди и белыми бакенбардами. Он стоял на площадке, сложив руки за спиной, и смотрел на меня сверху вниз так, будто я была пятном на ковре.

— Миледи, — произнёс он и поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет, ни на волос ниже. — Мне сообщили, что вы спускались на кухню.

— Доброе утро, — сказала я. — Вы, должно быть, Гримсон.

Его брови едва заметно дрогнули. Видимо, Арианна не называла его по имени. Или вообще не разговаривала с ним.

— Да, миледи. Мажордом крепости Хальвард. — Он сделал паузу. — Позвольте напомнить вам распоряжение лорда-генерала. Вам отведены покои в восточном крыле. Всё необходимое вам доставляют туда. Хозяйство крепости ведётся по заведённому порядку, и лорд-генерал просил вас не утруждать себя заботами о нём.

Красиво сказано. «Не лезь не в своё дело» на языке придворного этикета.

— Я не утруждала себя заботами о хозяйстве, Гримсон, — ответила я. — Я утруждала себя завтраком. Мне стало плохо ночью, и я решила, что горячий бульон поможет больше, чем укрепляющий отвар. Тильда со мной согласилась.

— Миледи нездорова? — Голос его не изменился. — Я пошлю гонца в Стылый Брод за лекарем.

— Не нужно. Мне уже лучше.

Он поклонился снова.

— Как будет угодно миледи. Также я должен сообщить вам новость. Вчера вечером прибыл гонец с перевала. Война окончена. Морвены подписали перемирие. Лорд-генерал возвращается в Хальвард с частью армии и будет здесь к первому снегу.

Он говорил это ровно, бесстрастно, но я заметила, как блеснули его глаза. Он любил своего генерала. Это было видно. И, похоже, очень не любил его жену.

— Хорошая новость, — сказала я. — Спасибо, Гримсон.

— Миледи. — Он поклонился и отступил в сторону, пропуская меня.

Я поднялась по лестнице, чувствуя спиной его взгляд.

* * *

В покоях было пусто. Нора не появлялась. Лиси я отпустила на кухню, к Тильде, а сама села за маленький письменный стол у окна и открыла шкатулку.

Шкатулка была дорогая, перламутровая, с серебряным замочком. Ключик висел на цепочке у меня на шее: я обнаружила его утром, когда одевалась. Внутри лежали письма. Много писем, перевязанных лентами. И одна тонкая тетрадь в кожаной обложке, запертая на маленькую застёжку.

Тетрадь я отложила. Дневник, судя по всему. Читать чужой дневник казалось почти неприличным, хотя чей он теперь чужой, если тело моё? Потом. Сначала письма.

Письма были от мачехи. Все до одного. Тонкая бумага с водяными знаками, ровный наклонный почерк, ни одной кляксы.

«Арианна. Твоё последнее письмо слишком коротко. Ты пишешь, что генерал не прислал вестей. Это недостаточно. Мне нужно знать, кто бывает в крепости, кто получает письма от генерала, о чём говорят офицеры, когда приезжают за припасами. Узнай, сколько в крепости солдат и есть ли у генерала связи с морвенскими купцами. Ты не дитя, ты понимаешь, о чём я прошу».

«Арианна. Я крайне недовольна. Граф В. ждёт подробностей, а ты пишешь мне о погоде. Напоминаю тебе, что твой брат Тимоти в этом году должен быть определён в учение. Ты знаешь, как слаб его здоровье. Военная школа в Остенграде сурова, и ему там не выжить. Но если ты будешь послушна, я найду для него место при гильдии писцов в Лирне. Всё зависит от тебя».

«Арианна. Последний раз предупреждаю».

Я читала и чувствовала, как холодеют пальцы. Не от яда в этот раз.

Значит, вот что это были за письма. Арианну заставляли шпионить за собственным мужем. Мачеха, а за ней некий граф В. И держали её на крючке младшим братом. Слабым, больным мальчиком, которого можно отправить туда, где он не выживет.

Под письмами лежали черновики её собственных писем. Неровный, детский почерк, кляксы, зачёркнутые строчки.

«Матушка, генерал так и не писал. Офицеры приезжали дважды за мукой и солью, я их не видела, они говорили только с Гримсоном. Я не знаю, сколько солдат. Я не выхожу из комнат. Здесь очень холодно. Пожалуйста, не отправляйте Тима в Остенград. Я стараюсь».

И снова:

«Матушка, я ничего не знаю. Правда. Мне никто ничего не говорит. Здесь все меня ненавидят. Пожалуйста».

Я положила черновики обратно и долго сидела, глядя в окно.

Внизу, во дворе, конюх водил по кругу гнедую лошадь. Двое солдат таскали мешки к амбару. Над стеной кружили вороны. Над всем этим нависало низкое серое небо, тяжёлое, набухшее снегом.

Бедная девочка. Она не шпионила. Она пыталась, наверное, потому что боялась за брата, но у неё ничего не выходило. Она сидела в этой комнате, писала мачехе отчаянные письма про погоду и пила чай, от которого медленно умирала.

А кто-то решил, что раз от неё нет толку, то и её самой больше не нужно.

* * *

Коробку с чаем я нашла в каморке Норы.

Каморка была за дверью в углу моей спальни: крошечная комнатка с узкой кроватью, сундуком и жаровней на треноге. Нора там не спала, видимо, ночевала где-то внизу, с прислугой. Или где-то ещё. На полке стояли склянки, мешочки, баночки. И жестяная коробка, расписанная золотыми листьями, с бумажной наклейкой:

«Сбор укрепляющий. Королевская гильдия целителей. Магистр Х. Сайл».

Я открыла коробку. Внутри были сухие травы: что-то похожее на ромашку, на мяту, на мелко порубленные корешки. Пахло приятно, горьковато. Я высыпала немного на ладонь, поднесла к окну и присмотрелась.

На дне коробки, под травами, лежал тонкий слой серой пыли. Мелкой, как пудра. Она не пахла ничем. Совсем ничем.

Я вспомнила вкус металла во рту. Белые полоски на ногтях.

Магистр Х. Сайл. Королевская гильдия. Память Арианны отозвалась неохотно, мутно: высокий мужчина в тёмно-зелёной мантии, холёные руки с перстнями, запах дорогих благовоний. Он осматривал невесту перед свадьбой, так положено. Сказал, что она слишком бледна, и вручил Норе эту коробку. «Каждый вечер, по ложечке. Для крепости духа и тела».

Для крепости, значит.

Я пересыпала часть сбора вместе с серой пылью в чистый платок, завязала его узелком и спрятала в своё платье, в потайной карман. Коробку поставила на место, ровно так, как она стояла. Вышла из каморки и закрыла дверь.

Мне нужно было подумать. Мне нужно было понять, кому здесь можно верить. Тильде? Наверное. Лиси? Да. Гримсону? Вряд ли, он меня ненавидит. Генералу? Генерал вообще меня не знает и знать не хочет.

А ещё мне нужно было выжить.

* * *

Когда я вернулась в спальню, на моём подоконнике сидел кот.

Огромный. Серый, полосатый, с белой манишкой, с порванным ухом и мордой старого разбойника. Он сидел на каменном подоконнике, как на троне, обвив лапы пушистым хвостом, и смотрел на меня жёлтыми глазами с таким презрением, что я невольно остановилась.

— Здравствуй, — сказала я.

Кот моргнул.

— Ты откуда?

Кот отвернулся и посмотрел в окно.

Дверь скрипнула, вошла Лиси с охапкой дров. Увидела кота и ахнула.

— Барон! Ты как сюда залез? Миледи, простите, это генеральский кот, он у нас по всей крепости шастает, он никого не любит, его и гладить-то никто не смеет, он только генерала и признаёт, и то не всегда…

Барон тем временем спрыгнул с подоконника. Тяжело, мягко, как падает мешок с мукой. Прошёл через всю комнату, задрав хвост, подошёл ко мне и ткнулся крупной лобастой головой в мои колени. Потом ещё раз. Потом сел у моих ног и включил мотор. Мурлыканье у него было такое, что, кажется, дрожали стёкла.

Лиси замолчала на полуслове. Дрова выпали у неё из рук и раскатились по полу.

— Светлые силы, — прошептала она.

Я наклонилась и почесала кота за порванным ухом. Он зажмурился и привалился ко мне всей своей тушей.

У меня защипало в глазах. Глупость, конечно. Просто кот. Чужой кот в чужом мире. Но он так похож был на моего рыжего Бублика, который где-то там, в другой жизни, спит сейчас на моей подушке и ждёт, что я приду с дежурства.

Я не приду. Я теперь знала это точно.

— Барон, — сказала я коту, — не обижайся, но это имя тебе совершенно не идёт. Ты Бублик.

Кот приоткрыл один глаз. Посмотрел на меня. Подумал. И замурлыкал громче.

— Он согласен, — сказала я Лиси.

Лиси смотрела на меня с открытым ртом.

* * *

Вечером пошёл снег.

Первый в этом году, мелкий, колючий, косой. Он сёк по окнам и таял на подоконнике. Я сидела в кресле у камина, укутавшись в шаль, с Бубликом на коленях. Кот весил, наверное, килограммов десять и грел лучше любой грелки. Лиси принесла ужин от Тильды: гречневую кашу с мясом и кружку молока. Я съела всё.

Нора так и не пришла. Лиси сказала, что та с обеда ушла в Стылый Брод, в лавку за нитками. Я подумала, что для похода за нитками пять часов — это многовато. Но ничего не сказала.

Я как раз собиралась открыть дневник Арианны, когда снаружи протрубил рог.

Долгий, низкий, тревожный звук. Он прокатился над крепостью, отразился от скал и ушёл куда-то в долину, к реке. Бублик на моих коленях вскинул голову и прижал уши. Потом протрубил второй рог, ближе, у самых ворот. Залаяли собаки. Внизу, во дворе, захлопали двери, забегали люди. Кто-то кричал, кто-то звал Гримсона.

Я подошла к окну. Во дворе в свете факелов метались тени. Ворота открывались, медленно, со скрипом. В них въезжали всадники, много всадников, в тёмных плащах, присыпанных снегом. Лошади храпели и выдыхали пар.

Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. На пороге стояла Лиси, без передника, с красными щеками и огромными глазами.

— Миледи! — выдохнула она. — Генерал! Генерал вернулся!

— Уже? — Я обернулась. — Гримсон говорил, к первому снегу…

Я посмотрела на снег за окном и осеклась.

— Его везут, миледи, — сказала Лиси, и голос у неё дрогнул. — Генерала везут. На носилках.

Глава 3. Генерал на носилках

Я сбежала по лестнице так быстро, как позволяли слабые ноги и длинная юбка. Лиси бежала следом, на ходу пытаясь накинуть мне на плечи шаль. Бублик, к моему удивлению, тоже бежал, перепрыгивая через ступени тяжёлыми мягкими прыжками.

Во дворе было светло от факелов и шумно, как в приёмном отделении в новогоднюю ночь. Снег валил всё гуще, крупными мокрыми хлопьями, и в оранжевом свете казалось, что с неба сыплются искры. Всадники спешивались, лошади фыркали и переступали, конюхи бегали между ними. Солдаты в тяжёлых плащах, с обветренными лицами, с оружием, кто-то с перевязанной головой, кто-то с рукой на перевязи. Пахло конским потом, мокрой шерстью, дымом и железом.

И в центре всего этого, на широких носилках из жердей и натянутой кожи, лежал он.

Четверо солдат держали носилки на плечах. Они остановились посреди двора, ожидая, пока откроют двери главного дома. Человек на носилках был укрыт тёмным плащом до подбородка. Даже лёжа он казался огромным: плащ едва прикрывал широкие плечи, из-под него торчали сапоги.

Я подошла ближе. Никто меня не останавливал. Кажется, меня вообще никто не замечал: слишком много было суеты, криков, топота.

Генерал Рейнар Хальвард лежал с закрытыми глазами. Я узнала его сразу, по тому мутному воспоминанию из храма. Жёсткое лицо с высокими скулами, тёмные волосы, мокрые от снега и пота, прилипшие ко лбу. Белый шрам через бровь. Щетина, недельная, не меньше. Губы сухие, потрескавшиеся.

И цвет лица. Серо-жёлтый, восковой, с лихорадочными красными пятнами на скулах.

Я смотрела на него, и во мне сам собой включился внутренний счётчик. Тот, который включается в приёмном, когда открываются двери и закатывают каталку. Дыхание частое, поверхностное, раз тридцать в минуту. Губы сухие, значит, обезвожен. Пот на лбу при том, что на улице мороз. Вена на шее бьётся часто, вижу отсюда. Пальцы правой руки, лежащей поверх плаща, подрагивают. Озноб.

А потом порыв ветра откинул край плаща, и до меня долетел запах.

Сладковатый, тяжёлый, тошный. Запах, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз вскрывал гнойник.

Мне стало холодно, хотя Лиси наконец набросила на меня шаль.

— Кто здесь главный? — спросила я громко. — Кто командует?

Несколько человек обернулись. Высокий молодой мужчина в забрызганном грязью плаще, с огненно-рыжими волосами и рыжей же бородкой, отдал поводья конюху и подошёл ко мне. Окинул меня взглядом, быстрым и цепким. Поклонился.

— Миледи. Капитан Эйвин Ларс, адъютант лорда-генерала. Простите, что так, без предупреждения. Мы гнали коней, сколько могли.

— Что с ним? — спросила я.

Капитан помрачнел.

— Стрела, миледи. На Волчьем перевале, в последнем бою, девять дней назад. Под левую лопатку, вот сюда. — Он показал на себе. — Морвенская стрела, они бьют из-за скал, подло. Магистр Хорвен рану затянул в тот же день, всё было хорошо, генерал даже на коня садился. А три дня назад начался жар. И не проходит. Магистр говорит, это от усталости и холода. Что дома, в тепле, всё пройдёт. Вот мы и спешили.

Девять дней. Рану затянули в тот же день. Три дня назад начался жар.

Я знала эту историю. Я видела её десятки раз. Человек приходит с занозой в ладони, её вынимают, но не до конца. Ранка затягивается, а через неделю рука красная, горячая, раздувается, и человек сидит в приёмном с температурой под сорок и спрашивает, почему так, ведь всё же зажило.

Только здесь была не заноза в ладони. Здесь была стрела под лопаткой. В двух пальцах от лёгкого.

— Он принимал… — Я осеклась. Что он мог принимать? Антибиотиков здесь нет. — Чем его лечили?

— Магистр делает очищение крови. Каждый вечер. И даёт укрепляющий отвар.

Укрепляющий отвар. Я почувствовала, как у меня дёрнулась щека.

— Я хочу посмотреть рану, — сказала я.

Капитан Ларс моргнул. За его спиной кто-то из солдат хмыкнул.

— Миледи, — начал капитан осторожно, — я не уверен, что это…

— Леди Арианна!

Голос прозвучал от кареты, которая въехала во двор последней. Чёрная лакированная карета с гербом на дверце, совсем неуместная среди грязных, усталых всадников. Дверца открылась, и из неё вышел мужчина.

Я узнала его тоже. По чужому воспоминанию: высокий, в тёмно-зелёной мантии, подбитой мехом, с аккуратной седеющей бородкой. Холёные руки в перчатках. На пальцах, поверх перчаток, перстни. Он ступил в снежную кашу и брезгливо поморщился, как будто его заставили пройти по помойке.

Магистр Хорвен Сайл. Королевская гильдия целителей.

— Леди Арианна, — повторил он, подходя. Голос у него был мягкий, бархатный, привыкший к придворным залам. — Какая радость видеть вас на ногах. Мне писали, что вы нездоровы.

Мне писали. Кто ему писал? Нора?

— Я здорова, магистр, — сказала я. — В отличие от моего мужа. Я хочу осмотреть его рану.

Хорвен улыбнулся. Снисходительно, как улыбаются ребёнку, который заявил, что будет пилотом.

— Миледи, это зрелище не для дамы. Уверяю вас, рана закрыта и чиста. Лорд-генерал страдает от лихорадки утомления. Тело его изнурено войной и дорогой. Я каждый день очищаю его кровь. Через несколько дней покоя и тепла он поднимется.

— Рана закрыта, а он горит, — сказала я. — Если снаружи закрыто, а внутри жар, значит, под кожей гной.

Тишина. Не полная: где-то ржала лошадь, где-то стучали двери. Но вокруг нас, в кольце солдат, стало тихо.

Хорвен приподнял брови.

— Гной? — переспросил он и тихо рассмеялся. — Где же миледи набралась таких слов? В столичном будуаре? Может быть, вы читали медицинские трактаты между балами?

Солдаты засмеялись. Не все. Но достаточно.

Я почувствовала, как краска заливает лицо. Чужое лицо, тонкокожее, предательски краснеющее. Хорошо. Пусть смеются. Надо мной смеялись и не такие. Когда я, двадцатишестилетний ординатор, сказала заведующему, что у его любимого пациента не гастрит, а инфаркт, смеялось всё отделение. Пациент выжил, потому что я тогда не отступила.

— Магистр, — сказала я, — от него пахнет. Вы чувствуете? Сладковатый запах. Так пахнет гниение. Если под раной гной, его нужно выпустить, иначе он уйдёт в кровь.

Улыбка Хорвена застыла. На долю секунды. Потом снова стала мягкой.

— Миледи переутомилась, — сказал он, оборачиваясь к капитану. — Её можно понять. Тревога за супруга. Капитан, проводите леди Арианну в её покои.

— Ларс.

Голос был хриплый, низкий и такой тихий, что я не сразу поняла, откуда он. Потом поняла.

Генерал открыл глаза.

Глаза у него были тёмные, почти чёрные. И в глубине их, в самой середине, тлело что-то, похожее на угли в камине. Золотистые искорки. Лихорадочный блеск, подумала я. Или не только лихорадочный.

Он смотрел на меня. Долго. Пристально. С высоты носилок, снизу вверх, и всё равно казалось, что сверху вниз.

— Леди Арианна, — сказал он. Каждое слово давалось ему с трудом, но голос был ровный, командирский. — Что вы делаете во дворе?

— Встречаю мужа, — сказала я.

Что-то дрогнуло в его лице. Удивление? Насмешка? Боль?

— Встретили, — сказал он. — Ступайте в свои покои. Здесь не место для вас.

И отвернулся. Посмотрел мимо меня, на крыльцо, где стоял Гримсон с фонарём в руке.

— Гримсон. Почему она здесь?

Мажордом поклонился.

— Миледи изволила спуститься сама, милорд.

Генерал ничего не ответил. Закрыл глаза.

Вот и всё. Вот так. При всём дворе, при солдатах, при слугах, при этом холёном магистре с перстнями. «Здесь не место для вас». Я стояла посреди двора в старом шерстяном платье его матери, в чужой шали, и снег падал мне на волосы.

Арианна бы заплакала. Наверное. Или убежала. Или опустила бы глаза и ушла, как ей велели.

Я не Арианна.

— Как прикажете, милорд, — сказала я. Громко. Чтобы слышали все. — Но если к утру жар не спадёт, вы умрёте.

На этот раз тишина была полной. Даже лошади, кажется, замолчали. Солдаты, которые держали носилки, переглянулись. Капитан Ларс смотрел на меня так, будто увидел впервые. Хорвен побледнел, потом покраснел.