Детство Солдатова, книга 1

Детство Солдатова, книга 1

ЧАСТЬ I. КОРНИ

Глава 1. Постой

Зима в тот год выдалась лютая. Мороз крутил так, что деревья трещали, а снег под ногами визжал, как поросёнок. В Зеленуху сотня солдат вошла затемно, когда бабы уже управлялись со скотиной, а мужики сидели по избам, грелись у печей. Староста, суетливый мужичонка с вечно слезящимися глазами, бегал по улице, разводил постой.

В избу Степана постучали, когда ужин уже стыл на столе. Степан крякнул, глянул на жену, на ребятишек, что жались на полатях, и пошёл отворять. Ввалились двое: один пожилой, с седым усом, другой – молодой, гладкий, с ясными глазами. Степан покосился на молодого, но молча махнул: проходите, мол.

Солдаты скинули тулупы, разулись, полезли к печи греться. Анисья, жена Степанова, стояла у стола, теребя край передника. Молодой оглядел её с ног до головы, хмыкнул одобрительно и отвернулся к огню. У Анисьи лицо вспыхнуло, но она тут же опустила глаза и принялась накладывать в миски.

Ужинали молча. Степан подливал самогон, солдаты пили, закусывали хлебом. Старый вскоре захмелел, полез на полати, к детям, и захрапел. Молодой сидел, смотрел на Анисью немигающим взглядом. Степан мялся, теребил бороду, потом встал, кивнул жене и вышел в сени. Молодой поднялся следом.

В сенях Степан долго сопел, мял шапку, потом выдохнул:

– Ежели баба тебе надобна… ночью, то… ну, в общем, дело хозяйское. Долг, стало быть. Неча мёрзнуть одному-то.

Молодой усмехнулся, хлопнул Степана по плечу – тот аж присел – и вернулся в избу. Степан постоял ещё, глядя в темноту, потом плюнул и поплёлся на полати, к храпящему старику.

Анисья уже убрала со стола, сидела у печи, грела ноги. Молодой подошёл, сел рядом. От него пахло конским потом, махоркой и чем-то ещё, чужим, но тревожащим. Он тронул её за плечо, и она не отстранилась. Сама не поняла почему.

В избе было темно, только лампадка перед иконой теплилась алым. За занавеской уже посапывали ребятишки. Молодой взял Анисью за руку, потянул за собой. Она встала, как во сне, пошла.

Глава 2. Ужин

Солдаты расположились быстро, будто век тут жили. Старый скинул тулуп, разулся, полез на лавку к печи – погреться. Молодой остался у стола, крутил в руках ложку, поглядывал на Анисью. Та хлопотала у печи, доставала чугуны, резала хлеб, а спиной чувствовала взгляд – липкий, тяжёлый, как смола.

Степан достал из подпола жбан с брагой – угостить постояльцев полагалось. Налил всем, себе тоже. Выпили. Старый крякнул, похвалил:

– Добрая у тебя, хозяин, брага. Хмельная, а на ногах стоишь.

– Сами гоним, – ответил Степан, утирая усы. – У нас в Зеленухе все гоним. Лес рядом, ягода есть.

Молодой молчал, хлебал щи. Ложка ходила ровно, без спешки. Анисья стояла у печи, не зная, куда сесть – в избе тесно, лавки заняты. Старый подвинулся, хлопнул ладонью рядом:

– Садись, хозяюшка, не стой. В ногах правды нет.

Анисья глянула на Степана. Тот кивнул – садись, мол. Села на краешек, руки на колени сложила. Молодой перестал хлебать, поднял глаза, усмехнулся. И тут под столом она почувствовала – нога его, тяжёлая, в солдатском сапоге, прижалась к её ноге, чуть выше щиколотки.

Анисья дёрнулась, будто током ударило. Отодвинулась – нога последовала за ней. Прижалась плотнее, погладила по голени, по щиколотке, пальцем провела. У Анисьи лицо вспыхнуло, кровь бросилась в щёки. Она глянула на мужа – Степан смотрел в миску, жевал хлеб, не поднимал глаз. Видел? Не видел? А может, и видел, но молчал.

Старый солдат усмехнулся в усы, глядя на них. Взял жбан, налил себе ещё:

– Эх, хорошо у вас, тепло. А мы вон по морозу трое суток шли, ночевали в сёлах, где придётся. Иногда и под открытым небом, коли избы не хватало.

– Тяжело, поди, – поддакнул Степан, не поднимая глаз.

– Служба, – отрезал старый. – Царю служим, родине. А ты, хозяин, чем кормишься? Земля, поди?

– Земля, – кивнул Степан. – Пять душ, скотина. Тем и живём.

Молодой тем временем ногу не убирал. Наоборот, поднял выше, по колену провёл, по бедру, подол задрал чуть. Анисья сидела ни жива ни мертва, вцепившись руками в лавку. Хотела встать – не могла, ноги не слушались. Хотела крикнуть – язык прилип к гортани.

Старый всё видел. Усмехнулся, покачал головой:

– Молодой ты, хозяюшка, ещё. Деток-то сколько?

– Двое, – выдохнула Анисья.

– Хорошо. Ещё нарожаешь. Вон мужик у тебя крепкий, – кивнул на Степана. – Не пропадёте.

Молодой убрал ногу. Анисья выдохнула, вся дрожа. Встала, отошла к печи, схватилась за ухват, будто ища защиты. Молодой проводил её взглядом, усмехнулся и снова уткнулся в миску.

Ужин кончился. Старый полез на полати, к детям, захрапел сразу. Степан собрал посуду, понёс мыть. Молодой остался сидеть, крутил в пальцах пустую кружку. Анисья стояла у печи, не шевелясь.

Глава 3. Сговор

Ночь стояла глухая, хоть глаз выколи. В избе после сытного ужина всё затихло. Старый солдат на полатях храпел так, что половики вздрагивали. Дети Степановы – старшая девка лет восьми да мальчонка шести – приткнулись к нему, как кутята к суке, и тоже спали, сопели в две дырочки. За занавеской Анисья лежала ничком, не шевелилась, только слышно было, как дышит – часто, со всхлипом, будто вот-вот разревётся.

Степан не спал. Лежал рядом с женой, глядел в темноту, слушал, как за стеной ветер гудит. Внутри всё кипело, но не злостью – чем-то другим, горьким и липким, от чего воротило нутро. Он знал, что будет дальше. Знал с той самой минуты, как молодой солдат переступил порог и уставился на Анисью своими бесстыжими глазами.

Долг хозяина. Так заведено испокон веку. Принимать постояльцев, кормить, поить и… давать бабу, если потребуют. Не писано это нигде, но знают все: откажешь – беды не оберёшься. Солдаты народ вольный, обозлятся – и избу спалят, и самих в расход пустят. А пожалуешься кому? Кому пожалуешься, когда сами господа солдат на постой присылают?

Степан сел на лавке, нашарил ногами валенки. Анисья дёрнулась, затаила дыхание. Он наклонился к ней, шепнул:

– Лежи. Я скоро.

Она не ответила. Только плечи вздрогнули сильнее.

Степан вышел в сени. Холод ударил в лицо, в грудь, перехватил дыхание. Постоял, привыкая. Лучину не зажигал – и так видно: на пороге, прислонясь к косяку, стоял молодой солдат. Ждал. Глаза его в темноте блестели, как у кота.

– Ну что, хозяин? – спросил он тихо, без насмешки. Просто спросил.

Степан подошёл ближе, встал рядом. Долго молчал, мял в руках шапку, которую сдуру захватил. Потом выдохнул:

– Ежели надо бабу… пользуй. Неча на ночь глядя глаза мозолить.

Слова вышли хриплые, чужие. Будто не он говорил, а кто-то другой изнутри.

Молодой кивнул. Спокойно так, деловито. Будто о дровах речь шла или о воде.

– Ладно, – сказал он. – Ты не бойся, хозяин. Я тихо. Бабу не испорчу.

Степан стиснул зубы до скрежета. Хотел сказать: «Она не баба, она жена мне», – но язык не повернулся. Да и что толку? Всё уже решено. Не им решено.

Молодой хлопнул его по плечу – легонько, но Степан аж присел – и шагнул обратно в избу. Степан остался в сенях один. Холод пробирал до костей, а он всё стоял, глядя в темноту, и не мог заставить себя войти.

Глава 4. Первая ночь

За занавеской было темно, хоть глаз выколи. Анисья лежала на спине, не шевелилась, только грудь вздымалась часто-часто, будто после тяжёлой работы. Степан ушёл в сени и не возвращался, а она знала – не вернётся, пока всё не кончится. Так заведено.

Молодой солдат откинул край занавески и забрался на лавку. От него пахло махоркой, конским потом и чем-то ещё, чужим, мужским, от чего внутри всё переворачивалось. Анисья зажмурилась, вцепилась пальцами в край тулупа, на котором лежала.

– Не бойся, – шепнул он, наваливаясь сверху. – Я не обижу.

Она сначала упёрлась руками ему в грудь – так, для виду, для порядка. Чтобы знал: не по своей воле, по нужде. Но он был тяжёлый, сильный, и руки её ослабели, упали вдоль тела. Тело само знало, что делать. Оно всегда знало.

Он вошёл сразу, без долгих предисловий. Анисья закусила губу, чтобы не закричать. Было больно – не так, как в первый раз с мужем, а по-другому, глубоко, до самого нутра. Но она терпела, только слёзы сами катились из глаз, щекотали виски, затекали в уши.

Молодой двигался ритмично, тяжело дыша. За занавеской слышно было только это – шлепки тел, скрип лавки, его прерывистое дыхание и её сдавленные всхлипы. В избе, на полатях, притворялся спящим Степан. Он лежал ничком, вцепившись зубами в край тулупа, и слушал. Каждый звук врезался в память, как ножом по сердцу. Рядом сопели дети, ничего не чуя, старый солдат храпел, уткнувшись в стену.

Анисья вдруг почувствовала, что боль уходит. Вместо неё приходит что-то другое – тёплое, тягучее, разливающееся по низу живота. Она задышала чаще, сама не заметив как, и выдохнула сквозь зубы. Молодой услышал, приподнялся на локтях, глянул ей в лицо. В темноте не разглядеть было, но она знала – усмехается.

– Хорошо? – спросил он, не переставая двигаться.

Она не ответила. Только отвернулась к стене и зажмурилась крепче. А внутри уже разгоралось то самое, знакомое, от чего в бане или в поле, бывало, сама себя доводила, когда мужа долго нет. Стыдно было, но тело не обманешь.

Кончил он быстро, дёрнулся, замер, выдохнул ей в ухо. Полежал немного, потом встал, натянул портки и вышел из-за занавески. Анисья осталась лежать, глядя в темноту. Между ног было мокро, липко, и она знала – это не просто так. Это семя.

Степан вернулся, когда солдаты уже спали. Лёг рядом, отвернулся к стене и ни слова не сказал. Анисья долго не спала, слушала, как он дышит – тяжело, с хрипом, будто тоже плачет, только без слёз.

Глава 5. Ветер перемен

Утро выдалось морозное, ясное. Солдаты поднялись затемно, старый кряхтел и матерился, молодой был молчалив и собран. Степан, не спавший всю ночь, вышел проводить их на крыльцо. Молодой на прощание скользнул по Анисье взглядом – коротко, будто прощаясь с вещью, – и шагнул в строй. Колонна тронулась, замелькали спины в серых шинелях, и скоро скрылась за околицей.

Анисья стояла у окна, прижав ладонь к низу живота. Внутри было странное чувство – не боль, не стыд, а какая-то тянущая пустота, смешанная с тревогой. Она знала, что с этой ночи что-то изменилось. Не только в ней – в доме, в отношениях со Степаном, в самой жизни.

День тянулся долго, муторно. Степан с утра взял жбан с брагой и сидел за столом, наливал стакан за стаканом. Анисья молчала, хлопотала по хозяйству, не глядя в его сторону. К вечеру он захмелел, но не буянил, только смотрел в одну точку и вздыхал.

В следующие дни стало ясно: прежней жизни не будет. Степан пил каждый вечер, работал спустя рукава, на Анисью косился с нехорошим прищуром. Она старалась не попадаться ему на глаза, всё больше возилась с детьми да со скотиной.

Прошла неделя, другая. Морозы не спадали, но Анисья чувствовала: в ней самой теплеет, наливается что-то новое. По утрам подташнивало, а к груди приливало так, что соски набухали, темнели. Она молчала, боясь признаться даже себе. Но когда пропали месячные, сомнений не осталось.

В тот вечер она сама подошла к Степану. Он сидел у стола, как всегда пьяный, уставившись в стену. Она положила руку ему на плечо, сказала тихо:

– Степан… я, кажется, понесла.

Он дёрнулся, обернулся. В глазах его, мутных от перегара, сначала мелькнуло что-то похожее на испуг, потом злоба. Он вскочил, схватил её за грудки:

– От кого? От солдата? Говори, сука!

Анисья не сопротивлялась, только смотрела ему в глаза спокойно и устало:

– Сама не знаю. Может, от тебя. Время такое… могло и от тебя.

Степан отшвырнул её, она ударилась плечом о косяк. Он сел обратно за стол, уронил голову на руки. Долго сидел молча. Потом поднял глаза – и в них была уже не злоба, а какая-то безнадёжная тоска.

– Чтоб ты сдохла, – прошептал он. – И выродок твой.

И вышел вон, хлопнув дверью.

Глава 6. Проводы

А весна в тот год пришла дружная. Снег сошёл в неделю, и дороги обсохли, затвердели. Солдаты, стоявшие в Зеленухе целую зиму (вернулись ли те же или новые – Анисья не знала), собирались уходить. В деревне запахло талой водой и тревогой.

В то утро Анисья вышла на крыльцо и увидела его. Тот самый молодой солдат, отец её будущего ребёнка, стоял в строю, ровно печатая шаг. Но, поравнявшись с её избой, вдруг вышел из рядов, подбежал к крыльцу. Анисья замерла.

Он сунул ей в руку что-то тёплое, маленькое. Она разжала пальцы – медный крестик на суровом шнурке.

– Носи, – сказал он хрипло. – От меня. Авось пригодится.

И, не дожидаясь ответа, обхватил её лицо ладонями и поцеловал. Долго, крепко, при всех. По деревне пронёсся вздох. Анисья стояла ни жива ни мертва, чувствуя на губах его вкус – махорку, соль и что-то ещё, своё, уже родное.

Он оторвался, глянул в глаза – и побежал догонять строй. Даже не оглянулся.

Анисья смотрела вслед, сжимая крестик в кулаке. Слёзы текли по щекам, но она не плакала. Степан стоял за спиной, тяжело дышал. Потом развернулся и ушёл в избу. Дверь хлопнула так, что с крыши снег посыпался.

Глава 7. Тягота

Лето выдалось жаркое, хлебное. Анисья работала в поле с утра до ночи, как и все бабы, но к середине дня её мутило. Тошнота возвращалась каждое утро, а живот начал округляться, и скоро уж не спрячешь под фартуком.

Сказать Степану боялась. Но он сам всё понял. Вернулся как-то с покоса, застал её у печи, глянул на живот – и лицо у него перекосилось.

– Это что? – спросил тихо, страшно.

Она молчала.

Он шагнул к ней, схватил за волосы, рванул к себе. Заорал в лицо:

– Я спрашиваю, это что?! Солдатское отродье носишь?!

– Степан, не надо… – только и успела выдохнуть.

Ударил он с размаху, наотмашь, по лицу. Анисья отлетела к стене, сползла на пол. Он подхватил её, поставил на ноги и ударил снова – в живот, в грудь, по лицу. Бил долго, методично, пока рука не уставала. Анисья не кричала, только мычала глухо, закрывая голову руками.

В избе было тихо, только удары звучали да тяжёлое дыхание Степана. Дети сидели на полатях, забившись в угол, и не пищали. Боялись.

Наконец Степан выдохся. Отпустил Анисью, оттолкнул к стене. Она упала на лавку, вся дрожа. Он стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел с ненавистью.

– Чтоб ты сдохла, – прошептал он. – И выродок твой.

И вышел вон.

Анисья долго лежала, не шевелясь. Потом поднялась, доползла до лохани с водой, умылась. Губа рассечена, под глазом синяк наливается. Но внутри, там, где бил, что-то шевельнулось. Живое. Она прижала руки к животу и заплакала – тихо, беззвучно, чтобы дети не слышали.

Глава 8. Женский совет

Наутро после побоев Анисья не вышла в поле. Сидела дома, прикладывала к лицу мокрую тряпицу. Степан ушёл затемно, хлопнув дверью, и до сих пор не возвращался.

Ближе к обеду в избу постучали. Анисья вздрогнула, но голос был женский:

– Открывай, Анисья. Свои.

На пороге стояла Агафья, жена старосты. Баба дородная, с тяжёлой грудью и властным взглядом. За её спиной маячили ещё две – Марфа-повитуха да Дарья, вдова бойкая.

– Одевайся, – коротко бросила Агафья. – Пойдём ко мне. Разговор есть.

У Агафьи в горнице было чисто, пахло пирогами. На лавках уже сидели бабы – человек десять, всё больше пожилые, матерями семейств. При появлении Анисьи зашептались, закивали.

– Садись, – Агафья указала на лавку у стола. Анисья села, опустив глаза. Синяк под глазом налился багровым, губа распухла.

Агафья обвела взглядом собравшихся, подождала, пока стихнет шёпот, и заговорила:

– Бабы, дело у нас к вам. Про Анисью. Сами видите, что Степан с ней сотворил. И не впервой. А она, сама знаете, понесла. От того солдата, что зимой стоял.

Бабы закивали, загудели.

– Дитё это, – продолжала Агафья, – родом Анисьино. Наше, бабье. Солдат ушёл, а дитё останется здесь, в деревне, нашим будет. Нечего его изводить. И бабу нечего изводить. Поняли?

– Поняли, – ответили бабы хором.

– Тогда так. Степану скажем: ещё раз тронет – всем миром навалимся. Из избы выживем, ежели что. У нас баб много, а мужиков на стороне всегда найти можно. А ежели не уймётся – я его живо на место поставлю.

Бабы засмеялись, заулыбались. Анисья сидела ни жива ни мертва, боялась поверить.

Вечером к Степану пришли. Агафья сама, и с ней Дарья да ещё две бабы, покрепче. Степан только вернулся, сидел на лавке, пил. Увидел баб, нахмурился:

– Чего надо?

Агафья подошла близко, глянула в глаза:

– Ты это, Степан, слушай сюда. Анисью больше не тронешь. Ни пальцем. Дитё родит – твоим не будет, но в избе останется. А ежели ещё раз ударишь – мы тебя из деревни выживем. И никто за тебя не вступится. Понял?

Степан побагровел, вскочил, но под взглядами баб остыл. Плюнул под ноги и выскочил вон.

С тех пор Анисью он больше не бил. Пил по-прежнему, злился, но руки не поднимал.

Глава 9. Роды

Осень в тот год пришла ранняя, с холодными туманами. Анисья ходила тяжело, живот несла низко. В начале сентября, когда утренники уже прихватывали траву инеем, начались схватки.

Марфа-повитуха пришла быстро, велела вести роженицу в баню. Там было жарко, пахло берёзовым веником. Марфа постелила на полок чистую холстину, помогла Анисье забраться.

– Тужься, тужься, не жалей себя! – командовала она. – Ещё, ещё! Вижу головку, давай!

Анисья тужилась, выла, кусала тряпку. Пот лил градом, груди тряслись. Казалось, тело разрывается на части.

Марфа подхватила что-то мокрое, скользкое. Шлёпнула легонько – тишина. Перевернула, шлёпнула по заду сильнее – и тоненький, жалобный писк разорвал тишину.

– Живой, – выдохнула Марфа. – Да тщедушный больно. Не жилец, поди.

На руках у Марфы лежало что-то маленькое, сморщенное, синюшное. Анисья протянула руки, взяла сына, прижала к груди. Он завозился, ткнулся носом в сосок, зачмокал – слабо, еле-еле.

– Солдаткин, – прошептала Анисья. – Сынок…

Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Она смотрела на это тщедушное тельце и понимала: не жилец. Слишком слаб, слишком мал, слишком рано родился.

Марфа закончила с последом, подсела рядом:

– Ты это, Анисья, не убивайся. Кому суждено жить – тот выживет. А кого боги прибрали – значит, так надо.

Анисья молчала, только крепче прижимала сына. Он сосал грудь, и от этого было тепло и больно одновременно.

В углу бани, там, где лучины не доставали, шевельнулась тьма. Анисья не видела, но солдаткин вдруг открыл глаза – мутные, ещё незрячие – и глянул прямо туда. Тьма замерла, не решилась приблизиться.

Глава 10. Солдатский

Младенца назвали не сразу. В Зеленухе имена давали не торопясь: выживет – окрестят, а нет – так и нечего Бога гневить. Но проходили дни, неделя, а солдаткин всё жил. Плохо, слабо, но жил. Лежал в зыбке, подвешенной к потолку, пищал тонко и грудь брал плохо – пососёт чуток и бросает.

Анисья не отходила от него. Забыла про хозяйство, про других детей, про Степана – всё бросила, только глядела на это сморщенное личико и молилась.

Бабы в деревне помогали кто чем. Марфа травы носила, Дарья молоком делилась, Агафья холстину на пелёнки дала. И все в один голос называли младенца одинаково:

– Ну как там солдаткин твой? Жив ещё?

– Жив, – отвечала Анисья. – Борется.

Так и прилипло. Солдаткин да солдаткин. Никто и не спрашивал, как по-настоящему звать.

Степан, видя такое дело, только зверел. Днём ещё крепился, а как выпьет – начинал орать:

– Выбрось выродка! Чтоб ноги его в моём доме не было!

Анисья молчала, прижимала сына к груди. А Степан, разойдясь, мог и замахнуться, но тут вступались дети. Старшая Глашка, девяти лет, визжала, Петька, шестилетний, за ноги хватал, не давал подойти. И Степан отступал.

Бабы, прослышав про это, взяли младенца под свою защиту. При встрече со Степаном смотрели волком, при нужде могли и словом резануть, а то и делом пригрозить. Степан злился, но утихал.

А солдаткин рос. Плохо, медленно, но рос. К трём месяцам голову держать начал, к пяти – сидеть пытался, а к году уже ползал по избе. И все, кто на него глядел, видели: глаза у него не детские. Слишком взрослые, слишком внимательные. Будто видит он то, чего другие не видят.

Глава 11. Хилый

Месяц шёл за месяцем, а солдаткин всё не рос. Лежал в зыбке, завёрнутый в тряпьё, и пищал тонко, жалобно. Анисья к нему и днём и ночью – то грудь сунет, то водицы с ложки. А он берёт грудь плохо, пососёт чуток и бросает, засыпает. И спит, и спит.

Кожа на нём жёлтая, сморщенная, тельце лёгкое, тощее. Только глазёнки открывает иногда – мутные, незрячие, и смотрит куда-то в угол, где темно. А в углу том, где раньше мыши шуршали, теперь тишина. Даже мыши не бегают. Боятся.

Анисья извелась вся. Спать перестала, есть перестала, только и делает, что качает зыбку да молится. Травы заваривала, какие Марфа дала, в бане парила дитё – ничего не помогает.

Степан, видя такое, начал радоваться. Придёт пьяный, заглянет в зыбку, усмехнётся:

– Сдохнет, поди, солдаткин-то? Ишь, дохляк какой. Туда ему и дорога.

Анисья молчит, только крепче прижимает сына.

Однажды, когда уже совсем отчаялась, Анисья взяла сына на руки и пошла к бабке Марфе. Та сидела на завалинке, грела старые кости. Глянула на младенца, покачала головой:

– Плох твой солдаткин, Анисья. Очень плох. Не жилец он вроде.

– Что ж делать, бабушка? – взмолилась Анисья. – Научи, помоги!

Марфа долго молчала, потом сказала тихо:

– Есть одно средство. Только боязное. К Шептунье тебя надо. На болото. Она таких, как твой, перепекает. Коли выживет – сила в нём будет великая. А не выживет… значит, не судьба.

Анисья побледнела. Про Шептунью страшное говорили: что с нечистью знается, что детей крадёт. Но глянула на сына, на его бледное личико – и решилась.

Глава 12. Шептунья

Слухи про Шептунью ходили по округе страшные. Говорили, живёт она на болоте одна-одинёшенька, с нечистью знается, детей в печи запекает. Бабы её боялись пуще огня.

Но Анисье терять было нечего. Солдаткин совсем плох стал – не ест, не кричит, только дышит еле-еле. Ещё день-два – и помрет. Анисья собрала узелок: десяток яиц, холстину чистую, краюху хлеба да узелок с солью – и пошла.

Лес встретил её тишиной и сыростью. Тропинка петляла меж гнилых пней, под ногами хлюпало. Чем дальше, тем гуще висел туман, и в нём чудились голоса, шёпоты, всхлипы. Анисья крестилась, шептала молитвы, но шла, не останавливаясь. Солдаткин лежал за пазухой, тёплый, живой ещё.

Избушка Шептуньи стояла на краю трясины, на высоких пнях – и впрямь как на курьих ножках. Вокруг ни души, только вороны на голых ветках. Анисья перевела дух, поправила узелок и постучала.

Дверь отворилась сама. Внутри пахло сушёной травой, мышами и ещё чем-то древним, сладковатым. На печи сидела старуха – голая, худая, кожа да кости, груди висели до пупа, седые волосы разметались по плечам. Она глянула на Анисью, на свёрток, и засмеялась беззубым ртом.

– Солдаткина принесла? Давай сюда.

Анисья протянула сына, сама опустилась на лавку – ноги не держали. Шептунья взяла младенца, развернула, осмотрела. Понюхала, лизнула даже – Анисья вздрогнула, но смолчала.

– Квелый, – сказала Шептунья. – Но не безнадёжный. Чуешь? – ткнула пальцем в тёмный угол избы. – Там они ждут. Чуют, что свой. А он их чует. Отмеченный.