Старший брат Солдатова, спин-офф цикла Путь Солдатова

Каждый месяц она взвешивала сына на безмене, прикидывала, сколько прибавил. Ярый рос быстро, наливался, округлялся. К трём месяцам он уже держал голову, глядя на мир мутными ещё, но уже осмысленными глазами. К пяти – переворачивался на живот, ловко, по-звериному ловко, будто всю жизнь только этим и занимался. К восьми – сидел, подпёртый подушками, и требовал к себе внимания громким, настойчивым криком, который разносился по всей избе, заставляя мать бросать всё и бежать к нему. К концу первого года он уже ползал по избе, хватал всё, до чего дотягивались ручонки, и тащил в рот, а когда Анисья отнимала, кричал так, что стёкла звенели.

Анисья следила за ним и чувствовала, как в груди разливается спокойствие, тяжёлое, как вода в половодье. Ярый был здоров. Не чах, не кашлял, не бледнел, не покрывался сыпью, как другие дети, которых она видела у соседок. Кожа у него была розовая, глаза ясные, волосёнки тёмные, крепкие, росли густо, не вылезали клочьями. Он был точь-в-точь как тот купец – дородный, справный. И это было хорошо. Это означало, что её не назовут порченой. Что её род не оборвётся. Что она сделала всё правильно.

Иногда к ней заходили бабки – Марфа, ещё две старухи, чьих имён она не знала, – смотрели на ребёнка, щупали ручки, ножки, заглядывали в рот, проверяли, нет ли признаков золотухи или другой хвори. Ярый терпеливо позволял себя ощупывать, только хмурился, когда холодные пальцы лезли ему под рубаху. Бабки кивали одобрительно, переглядывались, шептались.

– Крепкий, – говорила Марфа. – Справная баба Анисья. Не то что иные.

Анисья слушала и молчала. Внутри росло что-то, чему она не знала названия. Не гордость – гордость была для господ, не для крестьянок. Что-то другое, тяжёлое, уютное, как тулуп в зимнюю стужу. Она сделала своё дело. Теперь она могла ждать.

Когда Ярый пережил первый год, Анисья выдохнула. Негромко, чтобы никто не услышал. Просто выпустила воздух из груди, и вместе с ним вышло напряжение, которое держало её всё это время. Она сидела на лавке, глядя, как сын ползает по полу, хватает брошенную деревянную ложку, тянет в рот, и чувствовала, как плечи опускаются, как расслабляются мышцы спины, как уходит та глухая, постоянная тревога, которая не отпускала её ни днём, ни ночью. Он жив. Он здоров. Он будет жить.

В тот же день к ней пришла Агафья. Жена старосты, баба властная, с тяжёлым взглядом и цепкими руками. Посмотрела на Ярого, пощупала, заставила встать, проверила ножки. Ярый стоял, держась за лавку, и смотрел на неё без страха. Агафья кивнула.

– Добрый парень, – сказала она. – Справная ты баба, Анисья. Теперь можно и мужа тебе привести.

Анисья кивнула. Она знала. Теперь она могла ждать. Ждать мужчину, который войдёт в её дом, будет спать с ней, работать на её земле, растить её детей. Ждать, потому что у неё был сын, и никто не мог сказать, что она пустоцвет. Она сделала своё дело. Всё остальное – после.

По вечерам, когда Ярый засыпал, свернувшись калачиком на её руках, Анисья сидела у печи, гладила свой уже плоский живот и думала о том, что будет дальше. Приведут мужика – какого? Молодого или старого? Своего или из дальней деревни? Степана, говорят, присмотрели – соседского мужика, неженатого, крепкого. Он будет работать, она будет рожать. Так заведено. Так было всегда.

Она вспоминала ту ночь в сарае, тяжесть купца, его несколько сильных толчков, серебряные монеты, которые до сих пор лежали в сундуке, завернутые в тряпицу. Она не потратила их. Не могла. Они были памятью о том, что она сделала, чтобы выжить, чтобы стать справной бабой, чтобы родить сына, который сейчас спал на её руках, тёплый, живой, настоящий. Тогда она не знала, что станет с ней. Теперь знала. Она стала справной бабой. И её сын будет жить.

За окном кружил снег. Ярый посапывал, причмокивал во сне, искал грудь. Анисья смотрела на него и чувствовала, как в груди крепнет то, что она не могла назвать. Не любовь – любовь была к детям, к будущим внукам, к роду. Это было что-то другое. Уверенность. Она сделала всё правильно. И теперь могла ждать. Ждать мужа, ждать новых детей, ждать, когда Ярый вырастет и тоже уйдёт в чужой род. Так заведено. Так будет всегда.

Глава 7. Привод мужа (Степан)

Весна 7058 года от сотворения мира, Зеленуха

Ярому шёл второй год, когда в избу привели Степана. Анисья знала об этом заранее – Агафья приходила ещё в конце зимы, сидела на лавке, пила чай с мятой и говорила, что есть мужик из соседней деревни, крепкий, неженатый, работящий. Не молодой уже, но и не старый – лет двадцати, с руками в мозолях, с плечами, которые не разгибаются после долгих лет работы. Жена у него была, да умерла родами, ребёнка не выходила. Теперь он жил один, хозяйство приходило в упадок, и община решила: пора ему найти новый род. Анисья только кивнула. Она ждала.

Степана привели вечером, когда уже стемнело и лучину зажгли. Он вошёл в избу, скинул тулуп, остался в одной рубахе. Лицо у него было суровое, обветренное, с глубокими морщинами вокруг рта и глаз. Руки в мозолях, пальцы толстые, узловатые, как корни старого дерева. Плечи широкие, но уже чуть ссутуленные – видно, немало лет в поле прошло. Он стоял у порога, не зная, куда сесть, оглядывал избу, детей, полати, где спал Ярый. Анисья смотрела на него спокойно. В глазах Степана она прочитала то же, что и у купца тогда, на постоялом дворе: оценивание, спокойную уверенность мужчины, который знает, зачем пришёл. Анисья не опустила взгляд. Она тоже знала, зачем он здесь.

Мать накрыла на стол – щи с капустой, кашу гречневую, хлеб ржаной, брагу из подпола. Ели молча. Ярый сидел на руках у Анисьи, смотрел на чужого мужика настороженно, хмурил брови, но не плакал. Степан изредка поглядывал на него, потом отводил взгляд. После ужина мать ушла к соседке, забрав Ярого с собой. В избе остались только Анисья и Степан. Лучина догорала, и в комнате становилось всё темнее, только красноватый свет от лампадки дрожал на образах.

Степан подошёл к ней, положил руку на плечо. Ладонь была тяжёлая, тёплая, пахла конским потом и табаком. Анисья не отстранилась. Он стянул с неё рубаху, огладил груди, живот, бёдра. Пальцы его были грубыми, но осторожными, он не спешил, будто приноравливаясь к чужому телу. Анисья стояла, чувствуя его взгляд, его руки, и внутри было пусто и спокойно. Не страшно, не стыдно – привычно. Она уже знала, что это значит и как это делается. Степан разделся сам, не торопясь, скинул рубаху, портки, остался голый. Тело его было крепкое, но уже тронутое годами – кожа на животе обвисла, грудь впалая, но руки и плечи всё ещё хранили былую силу. Он лёг на лавку, потянул её на себя.

Он вошёл сразу, без долгих предисловий. Двигался тяжело, сильно, но не больно – Анисья уже была рожаная, тело её знало, что делать. Она лежала, глядя в потолок, на чёрные балки, на трещины, знакомые с детства, и думала о том, что теперь этот мужик будет жить в её доме, спать на её лавке, работать на её земле. Она родит от него детей, и они будут носить имя её рода. Так заведено. Так было всегда. Степан дышал тяжело, иногда покряхтывал, двигался ровно, не спеша, будто делал привычную, давно знакомую работу. Анисья чувствовала его тяжесть, его пот, который капал ей на грудь, и думала о том, что это тоже часть жизни, такая же, как пахота или сенокос.

Степан кончил, отвалился, задышал часто. Анисья встала, накинула рубаху, подошла к печи, где стояла вода. Выпила ковш, вытерла губы. Степан лежал, глядя на неё, и в глазах его была нежность, которой она не ждала.

– Ничего баба, – сказал он. – Справная.– И ты справный, – ответила она, возвращаясь к лавке. – Работать будешь. Детей родим.

Он кивнул. Так и остался.

С тех пор Степан жил в её избе. Спал с ней по ночам, работал в поле, колол дрова, чинил крышу. Ярый привыкал к нему медленно, сначала плакал, когда чужой мужик брал его на руки, потом перестал, потом сам потянулся. Анисья рожала – сначала девочек, потом ещё мальчиков. Дети росли, и все они были её рода, её крови. Степан был только мужем, пришлым, который когда-нибудь состарится и умрёт, а её род останется. Иногда, по ночам, когда Степан уже спал, Анисья лежала, глядя в темноту, и думала о том, как всё было. О той ночи на постоялом дворе, о серебряных монетах, которые всё ещё лежали в сундуке, о Яром, который рос и креп с каждым днём. Она сделала всё правильно. Сначала добыла семя от крепкого мужика, родила здорового сына. Потом приняла в дом мужа, который помогал ей растить детей и держать хозяйство. Так заведено. Так будет всегда.

Глава 7. Привод мужа (Степан)

Весна 7058 года от сотворения мира, Зеленуха

Ярому шёл второй год, когда в избу привели Степана. Анисья знала об этом заранее – Агафья приходила ещё в конце зимы, сидела на лавке, пила чай с мятой и говорила, что есть парень из соседней деревни, молодой, крепкий, неженатый. Восемнадцать лет ему, только из своего рода вышел, ищет, куда приткнуться. Работящий, не пьёт, с лица пригож. Анисья слушала, кивала. Восемнадцать – это хорошо. Молодой, значит, сильный. Детей много нарожает, работать будет в охотку, пока силы есть.

Степана привели вечером, когда уже стемнело и лучину зажгли. Он вошёл в избу, скинул тулуп, остался в одной рубахе. Молодой, высокий, плечистый, с ещё по-мальчишески тонкой шеей и руками, которые только начинали наливаться настоящей мужицкой силой. Лицо свежее, без морщин, только под глазами легкая синева – видно, не спал ночь перед тем, как его привели в чужой дом. Он стоял у порога, не зная, куда сесть, оглядывал избу, детей, полати, где спал Ярый. Анисья смотрела на него спокойно, оценивающе. Молодой, здоровый, справный. Такой и в поле поработает, и в постели не подведёт.

В глазах Степана она прочитала то, что видела уже у купца тогда, на постоялом дворе: оценивание, спокойную уверенность мужчины, который знает, зачем пришёл. Но было и другое – растерянность. Он впервые в чужом роду, впервые в чужой избе, впервые ляжет с чужой бабой. Анисья знала это чувство. Она сама его помнила. Но жалости не было. Так заведено. Так было всегда.

Мать накрыла на стол – щи с капустой, кашу гречневую, хлеб ржаной, брагу из подпола. Ели молча. Ярый сидел на руках у Анисьи, смотрел на чужого парня настороженно, хмурил брови, но не плакал. Степан изредка поглядывал на него, потом отводил взгляд. После ужина мать ушла к соседке, забрав Ярого с собой. В избе остались только Анисья и Степан. Лучина догорала, и в комнате становилось всё темнее, только красноватый свет от лампадки дрожал на образах.

Степан сидел на лавке, мял в руках шапку, не знал, с чего начать. Анисья ждала. Наконец он поднял на неё глаза – светло-карие, почти жёлтые, с ещё по-щенячьи наивным выражением.

– Я это… – начал он и запнулся.– Знаю, – сказала Анисья. – Дело житейское.

Она встала, подошла к нему, сама положила руку на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился. Она стянула с него рубаху, огладила грудь, плечи. Кожа была гладкая, молодая, без морщин, без складок. Под ладонями чувствовались ещё не до конца оформившиеся мышцы – не та тяжёлая, налитая сила, что бывает у мужиков в годах, а лёгкая, пружинистая, звериная. Степан стоял, не шевелясь, дышал часто, и Анисья чувствовала, как под её пальцами бьётся его сердце.

Она разделась сама, не торопясь. Степан смотрел на неё, и в глазах его уже не было растерянности – только жадное, молодое желание. Она легла на лавку, раздвинула ноги, позвала его. Он лёг сверху, тяжело, неумело, сразу начал тыкаться, ища вход. Анисья помогла, направила. Он вошёл, застонал, задвигался быстро, часто, не ритмично, не так, как делают опытные мужики, а по-молодому – жадно, неуклюже, не умея сдерживаться.

Анисья лежала, чувствуя его тяжесть, его жар, его нетерпение. Он кончил быстро, выдохнул, замер, потом поднял на неё испуганные глаза.

– Я… я не хотел так быстро…– Ничего, – сказала она. – Молодой ещё. Научишься.

Он лёг рядом, тяжело дыша, и она чувствовала, как он весь напряжён, как стыдится своей торопливости. Она погладила его по груди, по животу, ниже. Он снова затвердел под её рукой, и она потянула его на себя.

– Ещё, – сказала она. – Теперь медленно.

Он вошёл снова, стараясь двигаться плавно, слушая её тело, её дыхание. Она показывала ему, как надо, руками, бёдрами, тихими словами. Второй раз он продержался дольше, двигался ровнее, и когда кончил, не торопясь слезть, прижался к ней, уткнулся лицом в плечо. Анисья гладила его по спине, чувствуя, как постепенно уходит напряжение, как дыхание становится ровным, как тело расслабляется. Молодой, горячий, справный. Из такого выйдет толк.

– Теперь ты мой, – сказала она. – Будешь жить здесь, работать на моей земле, растить моих детей.– Буду, – ответил он тихо.

С тех пор Степан жил в её избе. Спал с ней по ночам, работал в поле, колол дрова, чинил крышу. Ярый привыкал к нему медленно, сначала плакал, когда чужой парень брал его на руки, потом перестал, потом сам потянулся. Анисья рожала – сначала девочек, потом ещё мальчиков. Дети росли, и все они были её рода, её крови. Степан был только мужем, пришлым, который когда-нибудь состарится и умрёт, а её род останется. Но пока он был молод, силён, и она брала от него всё, что могла.

Иногда, по ночам, когда Степан уже спал, утомлённый дневной работой и ночной лаской, Анисья лежала, глядя в темноту, и думала о том, как всё было. О той ночи на постоялом дворе, о серебряных монетах, которые всё ещё лежали в сундуке, о Яром, который рос и креп с каждым днём. О молодом Степане, который пришёл к ней в избу восемнадцатилетним парнем и остался. Она сделала всё правильно. Сначала добыла семя от крепкого мужика, родила здорового сына. Потом приняла в дом молодого мужа, который помогал ей растить детей и держать хозяйство. Так заведено. Так будет всегда.

Глава 8. Исконный порядок

Весна 7058 года от сотворения мира, Зеленуха

Так и повелось. Анисья приняла в свой дом Степана, и он остался. Работал в поле, чинил крышу, колол дрова. По ночам спал с ней, и она рожала ему детей – девочек, потом ещё мальчиев. Ярый рос вместе с ними, старший, главный, первый сын, которому предстояло уйти в чужой род. Анисья смотрела на него и видела себя молодую. Так заведено.

В Зеленухе, как и по всей земле, женщина была началом и концом всего. Род шёл по матери, земля передавалась по женской линии, дети принадлежали материнскому роду. Мужчины приходили и уходили – кто на год, кто на десять, кто навсегда, как Степан. Но правили здесь женщины. Агафья, жена старосты, держала в руках всю деревню – она решала, кому выходить замуж, кого отдать в другой род, кому идти на заработки. Мужики подчинялись. Так было испокон веку, и никто не помнил иного порядка.

Анисья помнила, как её собственная мать рассказывала: «Наши бабки жили так же, и прабабки, и пращурки. Женщина – корень, мужчина – ветка. Ветка засохнет – другую привьём. Корень засохнет – дерево погибло». Анисья понимала это нутром, как понимала, когда сеять, когда косить, когда выходить на покос. Это было не знание – это была кровь. Кровь, которая текла в ней от матери, от бабки, от всех женщин её рода, которые жили до неё.

Девушки в Зеленухе не боялись рожать. Рожать было их естеством, их главным делом, их вкладом в общину. Но чтобы рожать, нужно было сперва добыть семя от крепкого, здорового мужика. У крепостных был барин – он сам спал с девками, и первенцы от него выходили здоровыми, потому что баре веками отбирали себе самых сильных холопок. А у них, царских, не было барина. Были только проезжие купцы, ямщики, изредка – молодые господа, что останавливались на постоялом дворе. И девки ходили к ним сами.

Это не было унижением. Это было делом. Как пахота, как сенокос, как уход за скотиной. Тело женщины было её орудием, и она умела им пользоваться. Она умела выбрать справного мужика, умела принять его семя, умела выносить и родить здорового ребёнка. Она не боялась ни боли, ни крови, ни смерти. Она боялась одного – родить хилого, чахлого, который умрёт, не прожив и года. Тогда её назовут порченой. Тогда к ней не приведут мужа. Тогда её род может оборваться.

Анисья не боялась. Она выбрала купца – дородного, сильного. Родила Ярого – крепкого, здорового. Теперь она была справной бабой. Теперь она могла принимать в свой дом мужчину, рожать от него детей, растить их и знать, что её род продолжается. Степан был её вторым шагом. Не главным – главное уже было сделано, когда она зажала в кулаке серебряные монеты и вернулась к подругам. Степан был нужен для работы, для хозяйства, для того, чтобы в избе был мужик, который принесёт дрова, починит крышу, вспашет поле. И для того, чтобы рожать ещё. Чем больше детей, тем крепче род. Анисья рожала каждые два года, и дети были здоровые, крепкие, как тот первый, от купца.

Иногда, по вечерам, когда Степан уже спал, утомлённый дневной работой, а дети возились на полатях, Анисья сидела у окна и смотрела на улицу. За окном шумел ветер, где-то лаяли собаки, в избах мерцали огни. Жизнь текла, как вода в реке, медленно, неотвратимо, и она была частью этой жизни, такой же естественной, как смена времён года. Она вспоминала ту ночь на постоялом дворе, тяжесть купца, его несколько сильных толчков, серебряные монеты, которые до сих пор лежали в сундуке, завернутые в тряпицу. Она не потратила их. Не могла. Они были памятью о том, что она сделала, чтобы выжить, чтобы стать справной бабой, чтобы родить сына, который сейчас спал на полатях, подросший, окрепший, уже не младенец, а мальчишка, который скоро сам пойдёт по её стопам.

Ярый рос. И Анисья знала, что когда-нибудь и его отдадут в чужой род. Он ляжет в гроб, бабы будут голосить, а потом он встанет и уйдёт за околицу, в деревню, где его будет ждать чужая женщина. Он будет работать на её земле, растить её детей, а его собственные дети будут носить имя её рода. Так заведено. Так будет всегда.

Анисья перекрестилась, встала, погасила лучину. За окном уже светало. Завтра Ярого увезут в Белый Бор. Завтра она потеряет сына. Она лежала на лавке, слушая, как дышит изба, как скребутся мыши, как посапывают дети. Спать не хотелось, но она закрыла глаза. Завтра будет новый день. А послезавтра – ещё один. И так до тех пор, пока она не умрёт, уступив место дочерям, внучкам, правнучкам. Так заведено. Так будет всегда.

Часть 1. «Корни» (Ярый в Зеленухе)

Глава 9. Детство

Лето 7071 года от сотворения мира, Зеленуха

Ярому шёл пятнадцатый год. Он вымахал выше отца, плечи раздались, руки налились силой, какой не было у других парней его возраста. В деревне уже поглядывали на него с уважением – и бабы, и мужики. Он работал наравне со взрослыми: пахал, косил, возил сено, чинил крышу, колол дрова. Степан, отчим, хмурился, но молчал – перечить не решался. Ярый был сильнее его, и оба это знали.

По утрам Ярый просыпался от того, что тело было тяжёлым, твёрдым, не слушалось. Член стоял колом, упираясь в грубую холстину портов, и он лежал, глядя в потолок, пока жар не спадал. Это было привычно, как голод или жажда. Он не стеснялся – в бане, на сенокосе, в поле мужики и парни были голыми, и он видел, что у всех так. Но его был больше. Он не придавал этому значения. Тело есть тело. Оно работает, оно требует, оно даёт силу. Всё правильно.

Маленький Митяй всё ещё спал на полатях. Ему шёл седьмой год, но он был тихий, нелюдимый, не играл с другими детьми, сидел в углу или возился с матерью. Анисья не отпускала его от себя, особенно после того, как он тяжело болел. Болел долго, с жаром, с бредом, когда метался на лавке и кричал не своим голосом. Анисья не спала ночами, поила его травяными отварами, прикладывала к горячему лбу мокрые тряпицы. Потом, когда жар спал, он лежал тихо, смирно, с открытыми глазами, и смотрел в угол, где темнота клубилась гуще, чем положено. Анисья крестилась, шептала молитвы, но Митяй не крестился. Только смотрел.

Ярый помнил тот вечер, когда Митяй в четыре года схватил оглоблю и встал против пьяного Степана. Тогда он понял: в этом мальчишке есть что-то, чего нет в других. Сила. Или судьба. Или то, что дала ему Шептунья, когда засунула в печь и перепекла, чтобы выжил. С тех пор Митяй выжил, но стал другим. Не таким, как все. Ярый чувствовал это кожей, когда брат смотрел на него – спокойно, тяжело, не по-детски.

Иногда, по вечерам, когда мать пряла, а Степан уже спал, Ярый садился рядом с Митяем. Молчали. Ярый строгал палочку, Митяй смотрел на огонь в печи. Однажды Ярый спросил:

– Ты чего такой?

– Какой? – спросил Митяй, не оборачиваясь.

– Тихий. Не как все. После той хвори ты… другой стал.

Митяй помолчал, потом ответил, глядя в красные угли:– Я вижу то, чего другие не видят. И слышу. И чую.

– Нечисть?

– И её тоже. – Митяй помолчал, добавил: – Они боятся меня. А я их – нет. Шептунья сказала: ты теперь отмеченный.

Ярый не стал спрашивать, что ещё сказала Шептунья. Он уже знал – от матери, от баб, от слухов, что ходили по деревне. Митяй был перепёкнутый. Его засунули в печь, когда он был совсем маленький, и он вышел другим. Не просто выжил – обрёл то, чего нет у обычных людей. Ярый чувствовал это, когда брат смотрел на него. Взгляд Митяя проходил сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, туда, где пряталась душа. И тьма, которая иногда шевелилась в углах избы, при этом взгляде сжималась, отползала, таяла.

– Ты боишься? – спросил Ярый.

– Чего?

– Чего видишь. Того, что другие не видят.

Митяй покачал головой:– Они меня боятся. Я их – нет.

Ярый кивнул, хотя не понял до конца. Он строгал палочку, и стружка вилась, падала на пол. Митяй сидел рядом, маленький, тощий, с огромными серыми глазами, и смотрел в угол, где уже сгущались сумерки. Ярый проследил за его взглядом – там было пусто. Но он знал: для Митяя там не пусто. Там что-то есть. Что-то, что боится его.

Позже, когда Митяй ушёл спать, Ярый долго сидел у печи, глядя на огонь. Думал о брате, о себе, о том, что скоро его самого отдадут в чужой род. Мать уже говорила, что ищут ему жену. Девка должна быть плодовитая, с ребёнком, из крепкого рода. Он не спрашивал, когда. Знал – скоро.

Он провёл рукой по груди, по животу, по твёрдому члену, который снова налился тяжестью. Тело требовало своего, но он умел терпеть. Научился ещё в бане, когда девки крутились вокруг, гладили, сосали, а он стоял истуканом и смотрел в стену, считал доски. Терпел, потому что так надо. Теперь он терпел по-другому – ждал, когда придёт его время. Ждал жену, чужой род, новую жизнь. Он был готов.

За окном ухал филин. Где-то в лесу, за околицей, шевелилась тьма. Ярый не видел её, но чувствовал спиной, затылком, как чувствуют зверя, который притаился в кустах. Нечисть не лезла в Зеленуху – боялась Митяя. Ярый усмехнулся: маленький, а силища в нём какая. Может, и правда выйдет из него что-то большое.

Он лёг на лавку, закрыл глаза. Завтра снова работа. А потом – жена, чужой род, новая жизнь. Он был готов. Тело его было готово.

Глава 10. Отчим

Осень 7071 года от сотворения мира, Зеленуха

Степан вернулся домой, когда уже стемнело. Ярый услышал его ещё издали – тяжёлые, нетвёрдые шаги, матюги, возня у крыльца, где он никак не мог попасть ногой на ступеньку. Он сидел за столом, чинил упряжь, и, не поднимая головы, знал: сейчас начнётся. Мать, Анисья, стояла у печи, вынимала ухватом чугунок со щами. Услышав шум, она вздрогнула, но промолчала. Только губы сжались, а руки, привычные, сильные, вдруг дрогнули.