Легион Ада. Тень грядущего

В мастерских ниже школ кузнецы игв — те, чей род уходил к самым первым векам шрастра, — ковали орудия, назначение которых не все из них понимали, но все знали наизусть. Материал, из которого они делали свои изделия, не был металлом в человеческом смысле: это была инфраматерия, плотная, как застывшая ночь, и при работе с ней не было ни искр, ни жара, а только глухой звук, похожий на удар по сердцу. Стены мастерских были покрыты письменами, выведенными красной росой — той самой, которую игвы копили для уицраора, но малую толику которой каждый из них считал себя вправе употребить для собственных целей. Считалось, что письмена эти помогают работе; на деле они лишь напоминали о том, для чего эта работа.

А высоко над городом, там, где перевёрнутые вершины гор уходили в багровую мглу, стояли капища — их в Друккарге было немного, но каждое было огромно, как целый квартал, и смотрелось так, словно его выдолбили из цельной скалы задолго до того, как появились первые машины. В капищах этих, в особые часы, собирались на демонослужения; о них в Энрофе ходили слухи, и слухи эти, как ни странно, были ближе к правде, чем к вымыслу, — правда была просто слишком велика, чтобы её можно было пересказать без искажений.

Игвы-стражи, стоящие на выходах из города в мир поверхности, не знали сна — во всяком случае, в человеческом смысле слова. У них были свои способы бодрствования: они впитывали в себя гаввах, струящийся по трубам, и ждали. Ждали они одного — приказа. Приказы приходили редко, но стража верила, что приказ, который они увидят и исполнят, будет стоить всех циклов ожидания.

Были в Друккарге и те, кто не был ни строителем, ни школяром, ни стражем, — они называли себя Чтицами Росы, хотя игвы вообще не имеют пола в привычном нам понимании, и слово это было скорее данью древней памяти, чем живым именем. Они ходили по трубам, по которым текла шавва, и собирали капли, упавшие на пол; они же переписывали письмена, когда красная роса выцветала, и они же, по неписаной традиции, первыми слышали звуки, которые не должны были существовать: скрип в стене, стук в полу, шёпот в вентиляции. О том, что они слышали, они говорили мало, но когда говорили — им верили, потому что они никогда не имели права голоса и не имели причин лгать.

В самый низ, туда, где кончались штольни и начинался опоясывающий город ров с огненной жидкостью, попадали немногие. Оттуда доносились звуки, которые в Друккарге предпочитали называть работой машин, и в этих звуках было слишком много порядка, чтобы они могли быть случайными. Иногда ров выбрасывал на поверхность обломки — осколки чего-то, что некогда было большим и твёрдым, — и Чтицы Росы собирали их и складывали в хранилища, куда никто никогда не заглядывал. Археология, подумали бы вы. Нет. Это было забывание, организованное с той же тщательностью, с какой велась вся остальная жизнь шрастра.

Астерион не спускался вниз. Астерион вообще редко покидал верхние ярусы, где воздух был чище, а шавва — богаче. Он знал каждую деталь своей столицы — не потому, что видел её глазами, а потому, что она вся была его продолжением: каждый камень, каждый стебельчатый глаз, каждая капля росы. Он был Друккаргом, и Друккарг был им; и когда он говорил «мы станем их снами», он говорил это от имени всего этого огромного, тёмного, дышащего города.

***

В Сумеречном Саду, тем временем, трое новых саджаров — «Те, кто помнит», — закончив подготовку, стояли перед Игвой-Инструктором. Инструктор был стар, даже по меркам Друккарга, и его трубчатый рот был оснащён дополнительными щупальцами, которыми он, казалось, чувствовал саму мысль. Он не спешил. Он дал им простоять в молчании столько, сколько требовалось, чтобы они поняли: время здесь не течёт, а отмеряется.

— Вы помните свою цель? — спросил он наконец.

— Помним, — ответили они. Голоса их звучали пусто, как эхо в безлюдном коридоре.

— Назовите её.

— Проникнуть в сознание живых. Посеять страх. Создать хаос.

— Хорошо. Вы помните свои инструменты?

— Помним. Страх. Боль. Отчаяние. Мы будем использовать их, чтобы сломать волю. Чтобы открыть путь для Великого Плана.

Инструктор медленно обошёл их, изучая каждого. Стебельчатые глаза его вращались, сканируя кармические узлы — те самые нити, которыми каждый из саджаров был связан с живыми: с сыновьями, дочерями, матерями, с теми, кого они любили и ненавидели. Узлы были на месте, тугие, прочные, как стальные канаты.

— Вы готовы к внедрению, — сказал он. — Следуйте за мной.

Он повёл их через серое пространство Сада к месту, которое выглядело как ворота — огромная арка, сотканная из багрового света. Свет этот не был светом в человеческом смысле: он был плотнее, тяжелее, он давил на глаза, которых у саджаров не было, и на окна, которых у них тоже не было. Но саджары знали: за аркой — мир, в котором горят другие огни, те, что для игв являются лишь слабым эхом.

— Это портал в мир живых, — сказал инструктор. — Вы войдёте в него и найдёте своих. Вы будете жить в их снах, питаться их страхами, расти в их подсознании. Когда вы станете достаточно сильны — вы выйдете наружу. Вы станете их реальностью.

Он посмотрел на каждого из них по очереди.

— Помните, — сказал он. — Вы не возвращаетесь. Вас не ждут. Всё, что вы помнили, — ложь, которую вам внушили, чтобы вы могли жить. Настоящая ваша память — ваша ненависть.

Саджары кивнули. В серых их глазах не было ни страха, ни сомнения. Там было только то, что игвы вложили вместо всего остального: пустота, огранённая в орудие.

Один за другим они шагнули в арку. Багровый свет принял их, сжал, переломил — и выпустил по ту сторону, в мир, где по улицам ходили живые, не зная, что совсем рядом, в нескольких шагах от их снов, уже стоят те, кто ждал, кто помнил и кто нёс в себе не своё имя.

Игва-Инструктор стоял у арки, пока багровое свечение не погасло. Потом он повернулся и пошёл назад, к камерам, где ждали своей очереди другие.

В Друккарге, в конусе главного капища, Астерион всё ещё стоял перед картой мира.

Он не оборачивался, когда в зал, тихо ступая, вошёл Ксерат. Игва-Исследователь остановился на почтительном расстоянии и произнёс:

— Верховный. Новые саджары вошли. Первый из них уже нашёл свою цель — дочь того самого кандидата, сорок седьмого. Она жива, она работает психологом в городе, о котором мы говорили. Её зовут Аня.

Астерион не ответил. Он смотрел на карту, на мерцающий узел связей над большим городом, и пальцы его, длинные, шестипалые, медленно перебирали воздух, будто ощупывая нити, которых не видел никто, кроме него.

— Аня, — повторил он наконец, пробуя имя на вкус, как пробуют на вкус каплю шаввы. — Хорошо. Очень хорошо.

— И... — Ксерат замялся. — Верховный, протокол требует доложить. Мы зафиксировали аномалию в северном секторе Сада. Её невозможно объяснить приборами и невозможно списать на сбой. Пятно.

— Пятно?

— Света, Верховный. Очень слабого. Почти неразличимого. Но оно есть, и оно не гаснет.

В зале наступила тишина. Раругги у входа переступили с лапы на лапу. Астерион медленно повернулся — так медленно, как поворачивается огромная машина, когда ей нужно сменить направление.

— Свет, — повторил он. — В Саду.

— Мы проверяем, не ошибка ли это приборов.

— Это не ошибка, — сказал Астерион, и в голосе его впервые за долгое время проскользнула нотка, которую трудно было назвать иначе, чем осторожностью. — Свет приходит вместе с новыми душами. Иногда — до них.

Ксерат молчал. Он знал, что нельзя спрашивать дальше, но знал и то, что не спросит, потому что ответ мог оказаться таким, что его пришлось бы забыть.

— Продолжай наблюдение, — сказал Астерион. — И усиль охрану всех порталов в Сад. Если Свет решил явиться сюда раньше нас — мы встретим его достойно.

Он снова повернулся к карте. Позади него Ксерат замер на миг — ровно настолько, чтобы запомнить это мгновение, — а потом вышел так же тихо, как вошёл.

Астерион остался один. Он смотрел на карту мира, на линии психоэнергий, на узлы, которые уже начали пульсировать под его пристальным взглядом, — и он не видел того, что видел бы человек, стоящий рядом. Он не видел надежды. Он видел только расчёт.

Но где-то в глубине Друккарга, там, куда не доходил даже его взгляд, в серой камере Сумеречного Сада, человек, которого игвы называли сорок седьмым кандидатом, снова закрыл глаза — и увидел перед собой белое, чистое пятно.

Пятно было похоже на свет.

А света в Сумеречном Саду не бывает.

(Запись обрывается)

ГЛАВА1. ГОРОД ПОД УРАЛОМ

«Они не знают страха, потому что страх — это их пища. Они не знают любви, потому что любовь — это их отрицание. Они есть то, что остаётся, когда из души вырезано всё человеческое.» — Из дневника неизвестного узника Друккарга

Город под Уралом не был похож ни на одно творение человеческих рук. Он простирался на десятки километров вглубь и вширь, выдолбленный в толще компенсационного выступа — того самого геологического образования, которое в мире людей называли просто Уральскими горами. Но здесь, в четырёхмерном пространстве шрастра, эти горы не были горами в привычном понимании. Они были перевёрнуты — их вершины устремлялись не вверх, к небу, которого здесь не существовало, а вниз, к центру планеты, образуя гигантские сталактиты из базальта и лавы, на которых, словно гнёзда исполинских насекомых, крепились города античеловечества.

Друккарг — столица российского шрастра — был самым большим из них, и он же был единственным, где жизнь не замирала ни на один цикл.

Верховный Игва Астерион стоял на смотровой площадке одного из верхних ярусов центрального капища и смотрел вниз. Там, в багровом полумраке, кипела жизнь миллионного города. Его стебельчатые глаза вращались медленно, фиксируя каждую деталь — движение раруггов в нижних уровнях, мерцание инфракрасных огней в окнах-щелях жилых ульев, ритмичное пульсирование труб, по которым текла питательная роса — шавва, — собранная игвами на поверхности и доставляемая сюда для уицраора.

Сто сорок три цикла он правил этим городом. Сто сорок три цикла он вдыхал воздух, пропитанный серой и теплом исходящих из недр планеты газов. Сто сорок три цикла он наблюдал, как его народ — его игвы — трудятся, творят, воюют и умирают, чтобы возродиться вновь в следующем каррохе.

И за все эти циклы он ни разу не усомнился в правоте своего дела.

***

Город жил не по часам, а по циклам — так же, как жили все шрастры. Цикл был мерой времени, в которой не было ни начала, ни конца, потому что начало и конец здесь определялись не стрелками, а событиями: появлением новой партии шаввы, завершением очередного яруса цитадели, прибытием каравана с поверхности. Всё остальное — то, что в Энрофе называли минутами и бессонными ночами, — было лишь фоном, на котором разыгрывались события, достойные того, чтобы их запомнили.

В жилых ульях, выдолбленных в стенах верхних ярусов, игвы спали — точнее, отдыхали в тех положениях, которые их каррохи считали допустимыми. Сон у игв был коротким и подчинённым общему ритму: он кончался не тогда, когда тело требовало отдыха, а тогда, когда будильный сигнал — низкий, проникающий сквозь стены гул — разносился по всем уровням. Подъём был мгновенным, без потягиваний и зевков; игвы вставали, как встаёт стена, когда её поднимают краном, — целиком и сразу.

Каждый ярус имел своё назначение. Верхние, самые чистые, принадлежали Совету, жрецам-служкам капища и стражам; средние — строителям, мастерам, школярам; нижние, куда даже воздух доходил тяжёлым и горячим, — работникам шахт, переработчикам шаввы и тем, кого в Друккарге предпочитали не называть никак, потому что их было слишком много, чтобы давать им имена.

Между ярусами, по вертикальным штольням, круглосуточно двигались подъёмники — платформы, несущие на себе десятки тел, стоящих неподвижно, как изваяния. Никто не разговаривал в подъёмниках. Разговоры в Друккарге вообще были редкостью: игвы общались жестами, реже — шипящими обрывками односложного языка, и только в крайних случаях, когда вопрос касался смерти, рождения или войны, — полноценными фразами, которые тут же записывались протоколистами.

Красная роса — шавва — текла по городу, как кровь по телу. Трубы, опутывавшие стены, пульсировали с той же частотой, с какой билось сердце Астериона: связь между Верховным и городом была не метафорой, а физической реальностью. Когда он был спокоен, город дышал ровно; когда гнев поднимался в его груди (если у игв, лишённых человеческих органов, есть грудь, вмещающая гнев), трубы начинали дрожать, и Чтицы Росы в нижних уровнях знали, что где-то наверху случилось событие, требующее тишины.

Гаввах — страдание, стекающее с поверхности, — был для Друккарга тем, чем для человеческих городов является еда, вода и топливо вместе взятые. Его собирали те же трубы, но в иных, особых резервуарах, расположенных глубоко под капищем. Там, в темноте, куда не заглядывали даже Чтицы, гаввах сгущался, ферментировался, превращаясь в субстанцию, которую игвы впитывали не ртами — их трубчатые рты служили для речи и для ритуальных глотков, — а всей поверхностью карроха, латая трещины, восстанавливая утраченные связи между циклами. Гаввах был их лекарством, их хлебом и их стимулом. Без него Друккарг превратился бы в мёртвую пещеру.

Питание шаввой было привилегией уицраоров и, частично, Великих Игв. Рядовые игвы питались гаввахом и сушёной инфрарастительностью, которую выращивали в специальных пещерах на границе шрастра — там, где четыре измерения ещё не полностью выродили трёхмерный свет. Растения эти были безжизненно-серыми, ломкими, и вкус их напоминал вкус золы, но игвы не замечали горечи: они вообще не замечали вкуса. Вкус в шрастрах был привилегией тех, кто мог позволить себе роскошь помнить, каково это — иметь чувства.

***

В школах, выдолбленных в скалах средних ярусов, шёл урок, который вел один из старейших наставников Друккарга — Игва-Учитель по имени Ругг. Он был стар даже по меркам Верховного, и его каррох имел такой вид, будто его высекли из камня заодно с самими скалами. Ругг не передвигался по городу с той скоростью, что молодые, но его слово в Совете значило больше, чем слова некоторых Великих Игв, — потому что он учил тех, кто через циклы будет учить других.

— Человек, — говорил Ругг, обращаясь к десятку молодых игв, сидящих перед ним на каменных глыбах, — это не враг. Врага уважают. Человек — это урожай. Урожай не уважают, его собирают. Но и не презирают: презрение портит сборщика. Урожай — это данность. Его сроки, его всхожесть, его запах — всё это можно изучить.

Молодые игвы слушали, не моргая. Стёкла их стебельчатых глаз были прозрачны, как у всех юных, — они ещё не накопили той мути, что отличает старых, но уже усвоили главный урок Друккарга: смотреть можно только туда, куда приказано.

— На их языке есть слово «надежда», — продолжал Ругг. — Запишите его. Это самое ценное из того, что мы выращиваем в них. Надежда — это ведь вера в то, что ещё можно что-то спасти. Мы выводим эту веру в такое качество, когда она становится тюрьмой: человек цепляется за неё сильнее, чем цеплялся бы за жизнь, потому что надежда ему дороже жизни. А мы — мы знаем, где у этой тюрьмы дверь.

Он сделал паузу и добавил, понизив голос:

— Дверь — это мы.

В конце урока каждый из молодых подошёл к стене, где висела карта психоэнергий, и пальцем, обмакнутым в красную росу, вывел одно слово. Слова были у всех разные: «Москва», «терапия», «сон», «мать». Это были их первые задания на будущее.

***

В мастерских ниже школ, под сводами, с которых капала инфрароса, кузнецы ковали не металл, а инфраматерию — ту самую аггу, из которой состояли их собственные каррохи. Работали они не по одному, а группами, потому что агга сопротивлялась рукам и требовала согласованного давления многих тел. Письмена, выведенные красной росой на стенах, были не украшением, а чертежами: каждый узор соответствовал определённому изделию, и, глядя на него, кузнец знал, что должно получиться, даже если сам ни разу не видел готового оружия.

Среди изделий были и такие, о назначении которых кузнецы не спрашивали. Запрет на вопросы в Друккарге был абсолютным, но подобные изделия вызывали даже у старых мастеров безмолвное недоумение: это были формы, которые, если их оставить в покое, начинали шевелиться — не механически, а так, как шевелится живое, когда не понимает, где находится.

Одно такое изделие — длинный, гибкий клинок из спрессованной тьмы — хранилось в отдельной нише, затянутой паутиной. Чтицы Росы говорили, что клинок этот родился ещё до прихода первых игв в Друккарг, и что он помнит то, чего не помнит ни один живой. Их словам не верили — но ни один игва не решился взять его из ниши.

***

Астерион не спускался вниз. Астерион наблюдал.

Стоя на смотровой площадке, он видел город целиком — не глазами, а той особой, шестой формой чувств, которая позволяла ему различать движение гавваха по трубам, как человек различает пульс по венам. Он видел, как в нижних уровнях закипает работа, как на поверхность уходят караваны, как возвращаются они с полными резервуарами шаввы, как растут новые ярусы цитадели. Всё это было его. Всё это было правильно.

Позади него раздался звук — сухой, шуршащий, как шорох сухих листьев. Астерион не обернулся. Он знал, кто стоит за ним: Игва-Исследователь по имени Ксерат, один из самых молодых в Совете, но уже успевший проявить себя как выдающийся ум. Его трубчатый рот был оснащён дополнительными чувствительными щупальцами, позволявшими улавливать тончайшие оттенки гавваха — той самой энергии страдания, что питала всё античеловечество.

— Верховный, — произнёс Ксерат. — Аналитический центр завершил обработку данных по сорок седьмому кандидату.

— Говори.

— Сорок седьмой кандидат — мужчина, пятьдесят три года, русский. Бывший сотрудник органов государственной безопасности. В 1989 году участвовал в подавлении протестов в Тбилиси. В 1991-м — в событиях в Вильнюсе. Затем — длительный перерыв в карьере, работа в частных охранных структурах. В 2008-м — возвращение на государственную службу. Участвовал в операциях на Северном Кавказе. Имеет на счету не менее двенадцати подтверждённых убийств, не считая тех, что остались в статистике как «сопутствующие потери».

Астерион медленно повернулся. Его стебельчатые глаза остановились на лице Ксерата — точнее, на том, что у игв считалось лицом: цилиндрической голове с тремя парами глаз, расположенных по сторонам, и трубчатым ртом, из которого то и дело высовывался раздвоенный язык-щуп.

— И что делает его ценным для нас?

— Главное — не его деяния, — ответил Ксерат, и в его голосе послышалась нотка, которую у людей назвали бы воодушевлением. — Главное — его кармические узлы. У него есть дочь. Она жива. Она работает психологом в Москве. У неё есть пациенты — люди с травмами, люди с тёмными пятнами в прошлом. Через неё мы сможем добраться до них. А через них — до их пациентов. Это идеальный канал для внедрения.

— Он согласился?

— Он ещё не знает, что умер. Мы перехватили его душу в первые секунды после остановки сердца. Сейчас он находится в транзитной камере Сумеречного Сада. Ему кажется, что он всё ещё жив, что он просто спит. Через несколько циклов, когда его сознание адаптируется к новому состоянию, мы начнём обработку.

Астерион кивнул. Это была отработанная схема — годами они совершенствовали методику вербовки душ, создавая легионы Сумеречного Сада. Каждая душа — это не просто солдат. Это ключ. Ключ к живым, ключ к их страхам, ключ к их подсознанию.

— А что с другими кандидатами?

— Всего в активной фазе обработки находится четыреста тридцать семь душ. Из них триста двенадцать уже прошли первичную адаптацию и готовы к внедрению в Сумеречный Сад. Сто двадцать пять — на финальной стадии подготовки. Остальные — в резерве.

— Хорошо, — Астерион снова повернулся к панораме города. — Но этого мало. Нам нужно больше. Нам нужны не просто души — нам нужны души с сильными кармическими узлами. Священники. Учителя. Психологи. Врачи. Люди, к которым прислушиваются. Люди, которым доверяют.

— Мы работаем над этим, Верховный. Но процесс отбора требует времени.

— Времени у нас нет. Великий план требует ускорения. Гагтунгр ждёт.

При упоминании этого имени Ксерат вздрогнул — едва заметное движение, которое, впрочем, не укрылось от глаз Астериона. Имя Гагтунгра — планетарного демона, великого противника всех сил Света — внушало трепет даже самым высшим из игв. Не потому, что они боялись его гнева — они знали, что гнев Гагтунгра обрушивается на всех одинаково, без разбора. Они боялись его внимания. Внимание Гагтунгра означало, что ты стал достаточно важен, чтобы быть им замеченным. А быть замеченным Гагтунгром — значило быть либо избранным, либо обречённым.

— Верховный, — Ксерат сделал шаг вперёд, его шестипалые кисти рук сложились в жесте, означавшем просьбу о разрешении говорить. — Я должен задать вопрос.

— Задавай.

— Операция «Агасфер». Она действительно необходима? Я понимаю, что Великий план требует расширения. Но цена... цена может быть слишком высокой. Если Синклит Мира вмешается...

— Он не вмешается, — отрезал Астерион. — Мы провели достаточно анализов. Синклит Мира сейчас занят другими проблемами. Третий уицраор России — Жругр — поглотил их внимание. Они пытаются освободить Навну из плена, но не могут. Они связаны. Они слабы.

— Но если они узнают о Сумеречном Саде...

— Они не узнают. Мы работаем в полной тайне. Ни одна душа, прошедшая через наши руки, не сохранит воспоминаний о том, что с ней происходило. Мы стираем их память, оставляя только инстинкты — инстинкты страха, ненависти, желания разрушать. Когда они войдут в Сумеречный Сад, они будут казаться обычными умершими, ожидающими перехода в Олирну. Никто не заподозрит, что они — наши.

Ксерат молчал, но его стебельчатые глаза продолжали вращаться, выдавая внутреннюю борьбу. Астерион знал эту борьбу — он сам проходил через неё много циклов назад, когда впервые столкнулся с необходимостью пожертвовать тысячами душ ради достижения цели.

— Ты сомневаешься, — сказал он не столько вопросительно, сколько утвердительно.

— Я анализирую, — ответил Ксерат. — Сомнение — это не моя функция. Но анализ требует рассмотрения всех возможных исходов. В том числе и негативных.

— И каковы негативные исходы?

— Если Синклит Мира всё же узнает о нашей операции, они могут нанести упреждающий удар. Если они смогут заблокировать наши каналы в Сумеречном Саду, мы потеряем не только легионы, но и саму возможность дальнейшего проникновения. Если они поймут нашу стратегию...

— Они не поймут, — перебил Астерион. — Потому что наша стратегия — это не стратегия. Это хаос. Это страх. Это то, против чего они бессильны. Они могут сражаться с нашими армиями. Они могут блокировать наши порталы. Но как они будут сражаться с тем, что не имеет формы? Как они будут блокировать страх, который мы посеем в их собственных душах?

Он шагнул к краю площадки и простёр вперёд свою верхнюю правую конечность, указывая на раскинувшийся внизу город.

— Посмотри на это, Ксерат. Посмотри на наш город. На наши творения. На нашу цивилизацию. Мы создали всё это — вопреки силам Света, вопреки демиургам, вопреки самому Планетарному Логосу. Мы выжили там, где нас пытались уничтожить. Мы процветаем там, где нас пытались изолировать. И теперь мы готовы сделать следующий шаг.

Ксерат проследил за его жестом. Внизу, в багровом сумраке, двигались фигуры игв — тысячи, десятки тысяч существ, каждое из которых было частью великого механизма Друккарга. Они работали в шахтах, добывая инфраматериалы для строительства новых ульев. Они управляли сложнейшими машинами, перерабатывающими шавва в энергию для уицраора. Они обучали молодых игв искусству войны и дипломатии. Они творили — творили свою цивилизацию, свою культуру, свою историю.

И всё это было возможно только благодаря одной вещи — ненависти.

Ненависти к Свету. Ненависти к людям. Ненависти к тем, кто осмелился называть себя «праведными» и «справедливыми», в то время как они, игвы, были обречены на вечное существование в тени.

— Мы не просили у них прощения, — сказал Астерион, и его голос стал тише, но от этого не менее твёрдым. — Мы не просили у них понимания. Мы просто хотели жить. Жить так, как считаем нужным. Жить без их морали, без их законов, без их богов. И они назвали нас злом. Они назвали нас демонами. Они обрекли нас на вечное проклятие.

Он повернулся к Ксерату, и в его стебельчатых глазах промелькнул огонь — не физический, но тот, который у игв заменял гнев.

— Мы дадим им то, чего они заслуживают. Мы дадим им страх. Мы дадим им боль. Мы дадим им такую тьму, перед которой померкнет даже Гашшарва. И когда они будут лежать у наших ног, моля о пощаде — мы покажем им, что такое настоящее отчаяние.