Скрытые условия

— Ребята, вы у нас не практиканты, вы — будущие звёзды! Мы верим в вас! Любые вопросы — ко мне, я всегда открыта! Ну, кроме десяти до двенадцати. И двух до трёх. И четырёх до шести. И пятница у меня день созвонов. Но в остальном — всегда!

В папке «Вводные задачи» на четырнадцати страницах перечислялось: Организация кофе-поинтов Бронирование переговорных Печать и сканирование Поддержка мероприятий Иные организационные поручения

Ни слова про договоры. Ни слова про право. Ни слова про то, зачем она выиграла всероссийскую олимпиаду.

Первое «девочка, кофе» прозвучало в половине двенадцатого первого рабочего дня. Вера стояла у окна и училась дышать здешним воздухом дорогим, кондиционированным, пахнущим деньгами. Её окликнули. Она обернулась. За спиной никого. Обернулась в другую сторону. Тоже никого.

— Девочка! Кофе! — повторил мужчина из углового кабинета, не поворачивая головы от монитора.

— Американо. Без сахара, но чтобы не горчило. Она оглянулась ещё раз — на всякий случай. Коридор был пуст, как её надежды. Девочкой была она.

— Да… хорошо, — сказала она в пустоту. И голос прозвенел непривычно тонко.

В общежитии на неё оборачивались все. Всегда. По любому поводу. Здесь она обнаружила у себя новое свойство. Свойство стекла. Сквозь неё смотрели. Её не видели. Красота, которая в общаге работала как прожектор, здесь оказалась фоном: красивых девочек в дорогих офисах много. И все они носят кофе.

К середине июля Вера знала наизусть кофе-карту четырнадцати человек. Лера: «латте на овсяном, а если нет овсяного на миндальном, а если нет миндального, то зачем ты вообще ходила». Денис Андреевич из углового кабинета: «американо, без сахара, но чтобы не горчило». Вера так и не решилась объяснить ему, что это взаимоисключающие требования. Как мир во всём мире. До второго акта. Старший юрист Гоша: «двойной эспрессо, я сегодня гений». Говорил он это каждое утро. С таким убеждением, что кофемашина, казалось, верила. Из бухгалтерии приходила заявка на «просто кипяток, с сахаром». Это был самый честный заказ на этаже.

«Эй» она тоже освоила. «Эй» из дверей переговорок. «Эй» из-за угла копировальной. «Эй» из-за спины, на ходу. К августу она научилась отличать «эй» раздражённое от «эй» рассеянного. И отвечала на оба одинаково. Вежливо. Ровно. Как отвечает автоматическая дверь.

Родителям она врала красиво.

— Как в кино, мам. Стекло, город. Я буквально живу в договорах. «Буквально живу в договорах» было технической правдой. Если договоры понимать как папки., которые она таскала на сканирование. Папки весили больше, чем вся её жизнь до университета.

Стипендия практики, те самые «круглые семь тысяч» из буклета — уходила на проезд и еду. Ольга молча подкладывала ей в тарелку половину пельменей:

— Мы, юристы, делим пополам. Процессуальная привычка.

По вечерам Вера докладывала, как прошёл день. Ольга слушала и комментировала, как спортивный обозреватель на похоронах:

— Так. «Девочка, кофе» уже было?

— Было.

— А «эй, чай»?

— Было.

— Верк, у тебя классический набор. Стажёрка — это как первый раз: больно, неловко, и все обещают, что потом понравится. Не верь. Потом просто перестают замечать.

— Спасибо, Оля. Очень поддерживающе.

— Я не про поддержку. Я про анатомию офиса. Мужики в костюмах за сорок делятся на два вида: те, кто зовёт тебя «девочка», и те, кто звонит жене, когда ты входишь в комнату. Первых больше. Потому что у вторых звонок, а это целое усилие.

— Оля.

— Что Оля? Я провожу полевое исследование. Для мемуаров. Глава называется «Фауна двадцать четвёртого этажа». Пока в ней два вида и один поднос.

По ночам в офисе, когда этаж пустел и уборщица, кивая ей, уезжала вниз, Вера делала то, что было запрещено не приказом. А просто отсутствием мысли у всех остальных. Она открывала общий диск отдела. И читала. Договоры. Реальные. Многотомные.

С приложениями, спецификациями, примечаниями. Она читала их так, как читала сто двенадцать тетрадей. До конца. До последней графы. До точки. Потому что все беды живут не в тексте. Все беды живут между текстами. Это был её мир. Единственное место в башне, где она существовала.

В четверг, готовя к печати черновик контракта для Дениса Андреевича, она споткнулась. Приложение два. Пункт восемь. Примечание. Седьмой кегль. Серая краска. Нижний край страницы. Примечание переносило риски приёмки на покупателя. Задним числом. Через отсылку к разделу, о котором в основном тексте было сказано: «стороны признают утратившим силу». Она перечитала трижды. Сверила разделы. Нити не расходились. Ловушка. Настоящая, взрослая. Из тех, что она находила на олимпиаде. Только теперь по ту сторону стекла сидела её собственная компания. Вера написала меморандум. Три страницы. С цитатами, оговорками, вариантами правки. Отправила Лере в 00:05. Легла спать с чувством, которое не испытывала с июня: Я полезна. Ответ пришёл в десять утра. Одна строка:

«Вера, стажёры не комментируют рабочие документы. Ваша зона — организационная. Кофе-поинт на третьем этаже не заправлен, займитесь».

Она перечитала. Ещё раз. «Ваша зона». Как зона отчуждения. Как зона покрытия вай-фая. Она сидела с телефоном в руке, и что-то маленькое и упрямое внутри шептало: но я же права. Ты найди, кто неправ. А потом решай, кто имеет право это говорить.

А в пятницу было общее собрание отдела. Собрания обслуживали стажёры. Вера стояла у стены с подносом кофе-карта четырнадцати человек лежала в ней, как таблица Менделеева, и слушала, как Денис Андреевич рассказывает о статусе контракта.

По приложению два есть момент. Гоша, ты посмотрел? Гоша встал. Светло-серая рубашка. Загар. Уверенность человека, который всегда свеж даже в июле, даже в костюме. Он раскрыл папку.

— Да, я тут покопался на досуге, — сказал Гоша.

— Смотрите: приложение два, пункт восемь, примечание. Седьмой кегль, никто не читает. Через отсылку к разделу, который стороны признали утратившим силу, риски приёмки переносятся на нас. Задним числом. Он выдержал паузу — как учат на курсах. И выдал:

— В текущей редакции договор выигрышен только для одной стороны.

Фраза вошла в Веру, как осколок. Её фраза. Из её меморандума. Слово в слово. До тире. До ритма. До паузы перед «только». Отдел одобрительно загудел. Денис Андреевич похвалил:

«Вот это глаз, Гош. Молодец, что докопался».

Лера захлопала первой помадой вперёд. Кто-то сказал:

«Так держать, старший юрист — это звучит».

И Гоша скромно опустил глаза. Глазами человека, знающего себе цену.

— Девочка, — сказала Лера, не поворачивая головы.

— Убери чашки. Вера стояла у стены с подносом. И слушала, как её собственные слова звучат в чужом рту. Собственные, потому что других у неё не отнимешь. Чужие, потому что спросить было не с кого. Меморандум лежал в общей папке. У общей папки были общие права доступа. И лог, который она посмотрела в тот же вечер, уже не наивная, уже с холодными пальцами, — показывал ровно одно: Файл «меморандум_стажёра.docx» был открыт в среду. С аккаунта Гоши.

Она подошла к столу. Начала собирать чашки. Руки не дрожали. Руки у неё вообще были упрямые. Толик поймал её взгляд через стол. Потом, в коридоре у лифта, пожал плечами с вселенской печалью человека, знающего, как устроен мир:

— Верк, ну что ты хочешь. Это не стажёрская история. Это вообще никакая история. Тише едешь — кофе носишь. Учи нетворкинг. Я вот с секретарём директора накоротке. У него день рождения в августе. Я уже подарок придумал.

— Какой?

— Кружку. С его именем.

— А что хотел подарить сначала?

— Своё имя.

Лифт открылся. Вера вошла, нажала «один». И поехала вниз сквозь двадцать четыре этажа чужой правды глядя, как в зеркальной стене плывёт её отражение. Рыжее. Зеленоглазое. С пропуском на чужую фамилию. Наверху её очередь так и не подошла. Очередь у них вообще не была предусмотрена регламентом.

Ольга поняла всё с порога. Вера вошла в комнату семьсот тринадцать. Сказала «привет» нормальным голосом. Дошла до топчана. Села. Сняла туфли одним движением, как снимают доспехи. И только потом заплакала. Без всхлипов. Сидя прямо. Глядя в стену. Так, как плачут люди, у которых слёзы вышли внезапно. И которых это разозлило. Ольга отложила учебник. Молча налила чай. Села рядом. Секунд тридцать обе молчали. Тополь шумел за двоих.

— Так, — сказала Ольга наконец.

— Давай по порядку. Кто. Как. И надо ли ехать к нему с монтировкой? Она до сих пор в рюкзаке, между прочим. Я её вожу на всякий случай. Случай, как видишь, назревает.

— У меня украли работу, — сказала Вера в стену.

— Мой меморандум. Его нашёл «на досуге» старший юрист и доложил как свой. С моими словами, Оля. Дословно. А я стояла с подносом. Меня попросили убрать чашки. В этот самый момент попросили. Ольга помолчала. Потом сказала очень тихо и очень зло так, что стало ясно: шутки ушли. И ушёл шутник:

— Имя. Фамилия. Отчество. Просто чтобы я знала, кого проклинать.

— Гоша. Неважно.

— Важно. Хорошо. Го-о-оша, — она произнесла это имя так, как произносят диагноз.

— Значит так. Сейчас ты пьёшь чай, а я говорю. Не перебивай: у меня юрфак, стаж и восемнадцать лет практики несогласия. Первое. — Она подняла палец. — Тебя не украли. У тебя украли лист бумаги. Разница принципиальная: бумагу можно переписать. А тебя они переписать не могут. Сколько ни открывай файл. Второе. — Второй палец. — Они не видят тебя не потому, что ты невидима. А потому что им удобно тебя не видеть. Это разные вещи. И между ними вся разница между погодой и климатом. Погода пройдёт. Третье. — Третий палец дрожал от ненависти к Гоше. — Он взял твой текст, потому что слабый. Сильные воруют добычу. Слабые чужие выводы. Запомни. Пригодится в дипломной. И на Гошиной судимости.

— Мне это ничего не даёт, — сказала Вера. — Он старший юрист. Я девочка с подносом. На моей стороне правда. А правда без свидетеля стоит ноль.

— На твоей стороне правда и ты. А теперь главное. Слушай. Это то, за что потом будешь меня благодарить. Может, даже вслух я обожаю такое. Она отпила чай.

— С этого дня всё, что ты делаешь, ты делаешь дважды. Один раз для них. Второй для себя. Копия. Дата. Себе на почту. Каждый документ. Каждую находку. Каждую свою мысль — фиксируй. Мир, в котором мы живём, Верк, верит бумажкам. Он ничего больше не верит ни словам, ни слезам, ни олимпиадам. Только бумажкам с датой. Так будь бумажкой. Стань самой занудной бумажкой этого этажа. И четвёртое. — Она допила чай. — Между нами самое важное. Они платят тебе семь тысяч и кофе. Ты им платишь жизнью. Курс не сходится, Верк. Сходящиеся курсы мы называем работой. Несходящиеся опытом. У тебя сейчас опыт. Дорогой, чёрт возьми. Он выйдет замуж за первый же договор, который тебе разрешат прочесть.

— Оля, я не могу уйти. Я всю жизнь шла к этому. Сто двенадцать тетрадей. Мама серьги не продала. Я выиграла всероссийскую олимпиаду и меня зовут «девочка». Я хочу быть полезной. А я мебель. Мебель, которая приносит кофе. Тополь качнулся. Ольга поставила кружку. Посмотрела на неё поверх очков долго, внимательно. Как смотрят на договор, который вдруг перестал быть скучным.

— Слушай сюда, рыжая. Я видела кучу людей, которые в твои годы уже всё решили. Им удобно, их хвалят, их видят и они стоят на этом, как на табуретке. Вроде устойчиво. А подставки нет. А ты сидишь на полу. На холодном. Некрашеном. Знаешь, чем плохо сидеть на табуретке? С неё падают. А с пола, Вера, вставают. Она сунула ей кружку с чаем. — Пей. И запомни мой диагноз: они потеряют тебя однажды. Мгновенно и безвозвратно. И в этот день на этаже станет очень заметно то, что было заметно всегда. А пока дочь отца, у которой серьги не проданы, не имеет права раскисать из-за Гоши. Гоши вообще нет. Гоша — это опечатка, которую жизнь потом сама исправит. С процентами. Я юрист. Я умею считать неустойку. Вера засмеялась. Сквозь сопли. Некрасиво. Икнув. Настоящее, живое, общаговое, который лечит лучше всех меморандумов мира.

— Пошла ты со своими процентами.

— Вот. Улыбается, — удовлетворённо кивнула Ольга. — Всё. Сегодня ты плакала ровно девять минут. Лимит исчерпан. Завтра встанешь, придёшь. И когда скажут «девочка, кофе» посмотришь им в глаза и подумаешь: «девочка, кофе — это я». А это, между прочим, Верк, совсем другая фраза. В ней — я. И звучит она с угрозой.

Ночью, когда Ольга засопела в своей половине, Вера достала пропуск. Чужая фамилия белела на картонной основе. *КОРОВИНА.* Вера долго смотрела на неё в свете фонаря из-за тополя. Потом достала монетку. И начала соскребать. Шелуха поддавалась медленно. Кроша сысь под ногтем. Она скребла аккуратно по букве, пока от фамилии не остался серый ворс и ничего. Только «ВЕРА». Крупно. Некрасиво. На голом картоне. Так и пойду, подумала она. Не Коровина. Просто Вера. Пока просто Вера.

Розовые очки треснули в тот июль тихо.

Без осколков.

Глава 5. Пыль

Август вошёл в город, как хозяин, которому всё должны.

К десяти утра асфальт плавился. Воздух над площадью дрожал. Стеклянная башня «Меридиан» отражала выцветшее небо такое же белёсое, равнодушное, без единого облака.

Внутри башни был свой климат.

Восемнадцать градусов. Запах денег. Запах кофе.

Вера знала этот климат наизусть.

Она ненавидела его каждой клеткой.

Пропуск на её груди больше не был чужим. «КОРОВИНА» она соскребла монеткой за одну ночь. Буква за буквой. До серого ворса. Осталось только «ВЕРА».

Некрасиво. На голом картоне. Как надпись на коробке. Но хотя бы её.

Две недели прошли с того пятничного собрания. Гоша процветал: его выдвинули в проектную группу «Атлант Групп» контракт с энергетиками, о котором мечтают старшие юристы четвёртого года работы.

Фразу «в текущей редакции договор выигрышен только для одной стороны» он произносил теперь на каждой встрече.

С лёгкой усталостью человека, который гениален настолько, что уже устал от собственной гениальности.

Лера кивала. Денис Андреевич одобрительно молчал. Вера носила кофе. Она делала это молча. Ровно. Безупречно. И с ненавистью, которую приходилось носить внутри — как носят камень за пазухой.

Она ненавидела запах кофе: с июля он бил в нос, как нашатырь. Ненавидела звон принтера. Дзыньканье лифта. Слово «девочка», произносимое восемью разными голосами.

Больше всего она ненавидела себя — за то, что каждое утро первая мысль не «доброе утро». А «осталось девятнадцать дней». Счётчик она вела на внутренней стороне блокнота. Ольга называла это «сроком отбывания»и требовала отмечать дни цветными ручками. Вера не отмечала. Она просто считала.

По вторникам она врала маме.

— Мам, у нас тут проект. Я буквально живу в договорах.

В тот вторник мама вдруг замолчала в трубку. Потом сказала очень осторожно, как говорят о болезни:

— Верк. Папина фура в Твери встала. Турбина. Сорок тысяч… Ты там как? С деньгами нормально?

— Нормально, мам. Стипендия практики.

Она повесила трубку и посчитала в уме.

Стипендия — семь тысяч. Минус проезд. Минус еда. Минус Олин суп, который она ела уже две недели «за компанию, юристы делят пополам».

Цифра вышла отрицательная.

Упрямая, как всё в её жизни.

И впервые — не поддающаяся упрямству.

В ту же ночь она зарегистрировалась на фриланс-бирже. Анкета без отзывов. Рейтинг без истории. Фотография без лица. Она висела в списках исполнителей, как непроданная вещь на распродаже. Вроде хорошая. Но кто проверял?

А по ночам она всё равно читала. Это было сильнее её. Документы шли через её руки дважды: на печать и на подшивку. И она читала. Всегда. От корки до корки.

Рука сама спотыкалась о кривые строки.

Доверенность, где имя доверителя не совпадало с уставными документами на одну букву. Но на букву, которая стоила процедуры. Лицензия контрагента, истекающая за неделю до поставки. Формула неустойки, где процент стоял за скобкой и считался не от суммы договора, а от суммы неустойки. То есть ни от чего.

Трижды за две недели она писала Лере:

«При подготовке к печати заметила, что…»

Лера отвечала: «Ок».

Или не отвечала.

Ошибки исправлялись молча. Благодарность доставалась тому, кто находил их повторно — то есть тому, кто читал вслух на совещании. Однажды Денис Андреевич сказал: «Гоша, молодец, что поймал формулу». Формулу Вера вытащила за четыре дня до этого. Гоша скромно принял.

Вечером она позвонила Ольге. Прямо с кулера, шёпотом, глядя в потолок.

— Он опять. Слово в слово моя формулка. Про скобку.

— Уточни у него, — голос Ольги был ласков, как пила по металлу. — Скобку он тоже у тебя взял или уже свою придумал? Хотя что я. Человек, который ворует чужие скобки, больше ни на что не способен. Это же воровство на уровне запятой. Микрокредитование интеллекта.

— Оля, я устала.

— Верк, слушай мой профессиональный прогноз. Он украл твою мысль. Мысль — это голова. Он украл твою голову. В брачном обряде после такого положено хотя бы поднос подарить. А он даже кофе тебе не налил. Сам. Из своей чашки. Эгоист.

— Ты мне не помогаешь.

— Я тебе не сочувствую. Я тебе картину рисую. Запомни этот вечер, рыжая. Когда-нибудь ты будешь рассказывать его в интервью. И там будет фраза: «А потом один юрист украл мою скобку». И все будут ржать, а он нет. Потому что к тому моменту скобкой будут прижимать его дело к папке.

Она положила трубку. Поспешила уточнить:

В среду всё случилось. В 23:20 в общую папку стажёров упал файл. «Атлант_финал_v7_печать».

Сообщение от Гоши пришло в мессенджер. Без приветствия:

«Стажёр. Распечатай 12 экз. Подшить. К 8:45 в Кассиопее».

Кассиопея — самая большая переговорная на двадцать четвёртом. Стекло в пол. Стол на двадцать человек. Вид на реку. Утром там начиналась встреча по «Атлант Групп». Допуск к основному контракту. Второй раунд. Об этом на этаже говорили три недели.

Вера пришла в офис к полуночи.

Одна. На весь этаж. В темноте, освещаемой только аварийными полосами вдоль пола. Печатная жужжала, как улей. Она поставила первую партию. Открыла файл. Привычно. Машинально. От корки. На четырнадцатой минуте рука споткнулась.

Приложение два.

Дата в шапке — март.

Основной договор — июнь.

Приложение не могло быть старше договора, к которому прилагалось. Так не бывает. Так не может быть.

Она открыла историю версий.

История показывала: в 23:02 Гоша внёс правки в основной договор. Приложение осталось от версии от четырнадцатого марта. Кто-то — усталый, в спешке — собрал финальный файл из свежего текста и старого приложения.

Она открыла мартовское приложение. И через минуту нашла то, от чего у неё свело пальцы. Пункт про арбитраж. Лондон. Который в июне по итогам переговоров заменили на Стокгольм. По требованию энергетиков. Старый текст — с Лондоном.

Если это положить на стол, клиент увидит: контрагент держит в рабочей версии формулировку, о снятии которой договорились письменно. Для энергетиков это не опечатка.

Это повод усомниться в добросовестности вообще.

В 23:47 она написала Лере:

«Файл Атлант_финал_v7: приложение два от марта. Арбитраж — Лондон, вместо согласованного в июне Стокгольма. Какая версия правильная? Печать останавливаю до подтверждения».

Себе — копию. Скрины — в почту.

По олиной системе.

В 23:52 ответил Гоша:

«Печатай что дали. Приложение в порядке. Не придумывай».

«Я не придумываю. Дата и арбитраж не совпадают с июньскими договорённостями. Подтвердите, что печатаем v7 как есть».

«Стажёр. У меня 12 экз к 8:45. Что непонятно?»

Что оставалось делать человеку, которому двадцать три года не оставляют права быть правым?

Она написала: «Прошу зафиксировать в переписке, что я сообщала о расхождении».

Он не ответил.

Она напечатала.

Двенадцать экземпляров. Пружины. Обложки. Ровные стопки.

Ушла в 1:40. В пустом ночном вагоне, глядя на своё отражение в тёмном стекле.

Утром в 8:37 она разложила папки по местам.

В 8:45 вошёл клиент.

Энергетики приехали вшестером. Впереди — женщина с ниткой жемчуга и взглядом таможенника. Валентина Юрьевна. Юрист «Атланта», о которой на этаже говорили шёпотом, как о проверке из налоговой. Вера стояла у стены. С кувшином воды и подносом. Её законным местом. Её зоной.

Полчаса всё шло хорошо. Вера знала это по голосам: Денис Андреевич рассказывал про сроки, Гоша вставлял «коллеги совершенно справедливо отмечают». Оживление. Смех.

Потом Валентина Юрьевна дошла до приложения два. Вера увидела, как остановился её палец. Палец поехал по строке назад.

Палец поехал по строке назад.

Ещё раз.

Женщина сняла очки. Протёрла их краем платка — очень спокойно, очень медленно. Надела обратно.

— Денис Андреевич, — сказала она. — Я, кажется, устала за сегодня. Или вы мне поясните, каким образом в финальной редакции, которую вы возили на согласование в июне, оказалось приложение от четырнадцатого марта.

С лондонским арбитражем.

Который мы сняли.

Тишина, которая наступила, была той самой. Звенящей.

В которой слышно, как гудит свет.

— Валентина Юрьевна, сейчас, дайте я посмотрю…

Денис Андреевич перелистывал. Быстрее. Ещё быстрее.

Лист остановился.

И Вера видела из-за плеча, как по его шее ползёт красное.

— Здесь написано «Лондон», — ровно сказала женщина с жемчугом. — Мы в июне письменно зафиксировали Стокгольм. Если финальные версии вы собираете из черновиков марта, у меня вопрос уже не к приложению. А к вашему документообороту в целом.

— Это техническая ошибка. Техническая. Мы, разумеется…

— Технические ошибки бывают в телефоне. В договоре на девять миллиардов бывает позиция.

Она закрыла папку.

— Мы возьмём паузу. Вернёмся, когда вы покажете редакцию, в которой уверены сами.

Стулья отодвинулись. Рукопожатия — сухие, короткие.

У двери Валентина Юрьевна обернулась. Посмотрела через весь стол — на Веру, у стены, с подносом.

— Девушка. Проверяйте, что подшиваете.

Дверь закрылась.

Сначала был гробовой шёлк.

Потом голос Гоши — спокойный, подготовленный. С усталой ноткой человека, которого подвели:

— Я отправил финальную версию в 23:20. Это в общем журнале. Дальше файл был у стажёров. Я не знаю, что там происходило с печатью. Я свою часть сделал.

«Она».

Не имя. Просто «она».

Так говорят о погоде и о неисправностях.

— Вера?! — Лера развернулась к ней вся, как компас. — Ты печатала?

— Да.

— И ты не видела, что там приложение от марта?

— Видела.

По переговорной прошло движение. Как по воде от брошенного камня.

— Видела, — повторила Лера.

— Файл пришёл в 23:20, — сказала Вера. — В 23:47 я написала вам на почту: приложение от марта, арбитраж — Лондон вместо согласованного Стокгольма. Печать я остановила. Ответа не получила. Написала Гоше Иванову в 23:52, приложила скрины. Ответил: «Печатай что дали. Не придумывай». Я попросила зафиксировать моё сообщение — он не ответил. Всё это есть в моей почте.

С датами.

Она держала телефон. Ровно, на вытянутой руке.

Как щит.

Денис Андреевич подошёл. Взял телефон — не спросив. Просто взял.

И это почему-то было хуже всего.

Он читал. Долго. По переговорной было слышно, как за стеклом ворочается река.

— Значит, так, — сказал он наконец, возвращая телефон. — Ты видела расхождение. Понимаешь? Ты. Видела. Взрослый юрист с двенадцатилетним опытом работает до ночи. Собирает тебе версию. А ты, стажёрка, видишь расхождение — и что делаешь?

Печатаешь.

— Я написала…

— Написала! — он почти засмеялся. И смех был страшнее крика. — Ночью. На почту. Лера, ты получала?

— У меня ночью телефон на беззвучном, — сказала Лера с достоинством пострадавшей. — И вообще, Вера. Если ты видела проблему, твоей прямой обязанностью было позвонить. Любой нормальный человек позвонил бы.

— Я не знала ваш номер.

— Не знала номер! Не дозвонилась! А папки, между прочим, подшила! Двенадцать штук! Ты понимаешь, что сегодня человек, у которого двенадцать юристов в штате, усомнился в нас? Из-за тебя!

— Из-за неё, — мягко подтвердил Гоша. Глядя на свои часы.

— И ещё одно, — Денис Андреевич понизил голос. И это было хуже крика, потому что в тишине его стало слышно каждому. — Мне Гоша говорит, ты читала рабочие файлы. Куда тебе не давали доступа. Это правда?

Тишина.

— Я готовилась, — сказала Вера. — Я хотела быть полезной.