Нам это уже снилось

Егор тяжело дышал, нависая надо мной. Его глаза лихорадочно блестели. Я знала, как сильно он меня хочет. Я провела рукой по его груди и спустилась ниже. Он был напряжен до предела, твердый, как камень, жаждущий своей очереди. Я почувствовала легкий укол вины: он довел меня до пика, а сам остался ни с чем. Я скользнула рукой по его ремню, поглаживая его через ткань брюк. Он судорожно выдохнул сквозь зубы. Я чуть отстранилась и подалась вниз, готовая расстегнуть пряжку и отплатить ему тем же…

— Есения… — хрипло выдохнул он, зарываясь пальцами в мои волосы. — Я вчера смотрел ту квартиру на Красноармейском. Давай сегодня внесем залог.

Мои пальцы на его ремне замерли. Как ушат ледяной воды на голову. Романтика, страсть, желание — всё это испарилось в одну секунду, разбившись о его слова.

Я медленно выпрямилась. Одернула толстовку. Егор моргнул, словно выныривая из транса, и непонимающе посмотрел на мои опущенные руки. — Что такое? — Ничего, — я поежилась, внезапно почувствовав утренний холод, и запахнула куртку. — Просто ты умеешь выбрать момент.

— Есения, ну мы же обсуждали это… — он попытался снова обнять меня, но я уперлась руками в его грудь, сохраняя дистанцию. — Мы обсуждаем это второй месяц, Егор! — Вот именно! — он тоже вспылил, разочарование от прерванной ласки моментально переросло в раздражение. Он отступил от меня на шаг, тяжело дыша. — Послушай. Нам по двадцать три. Мы вместе полгода. Я хочу засыпать и просыпаться с тобой. Я хочу нормальных отношений!

Под «нормальными отношениями» он имел в виду не только совместный быт. Я прекрасно это понимала. И то, что я только что снова его остановила, сводило его с ума. Я была девственницей. В двадцать три года. Но дело было не в строгих принципах. Просто каждый раз, когда дело доходило до главного, до полного слияния — внутри меня всё каменело. Мне нравилось получать от него удовольствие, но пустить его полностьюв себя, довериться до конца… Я не могла. Мой организм кричал: «Не он».

— Я не готова переехать, — тихо, но твердо сказала я, глядя ему в глаза. — Мне хорошо дома. — Твоя семья в соседней комнате, а между ними и тобой картонная стена! — сорвался он, взмахнув руками. — Есения, ты прячешься в этом своем частном секторе, как в бункере. Чего ты боишься?

Я обошла его и открыла пассажирскую дверь машины. — Отвези меня на работу, Егор. Я опаздываю. Он ударил кулаком по крыше машины, грязно выругался сквозь зубы, но сел за руль. Всю дорогу до салона мы молчали. Я знала, что он сейчас злится до зубовного скрежета — возбужденный, неудовлетворенный и отвергнутый. Я знала, что держать его на коротком поводке — нечестно. Но мысль о том, чтобы уехать из своего двора и делить с ним кровать, по-прежнему вызывала у меня приступ глухой паники.

Вечером я возвращалась домой пешком. Голова гудела после сложного окрашивания и болтовни клиенток. Я свернула на свою улицу и еще издалека увидела черную тонированную «Тойоту», припаркованную прямо напротив ворот Елисея.

Я замедлила шаг. Рядом с машиной стояли двое. Один, в кожаной куртке, курил, облокотившись на капот. Второй, высокий и лысый, стоял у самой калитки Лиса. А напротив них, на крыльце, стоял Елисей.

Я не слышала, о чем они говорили, но поза Лиса кричала об опасности. Он стоял, широко расставив ноги, засунув руки в карманы джинсов, но весь подобрался, как пружина, готовая в любую секунду выстрелить. Лысый что-то сказал, ткнув пальцем в сторону нашего общего дома. Елисей сделал плавный шаг вниз по ступеням. Он произнес всего пару слов. Лысый скривился, сплюнул под ноги и кивнул второму.

Они сели в машину. «Тойота» медленно тронулась с места и проехала мимо меня, обдав запахом выхлопных газов.

Я подошла к своим воротам. Елисей всё еще стоял на крыльце, глядя вслед уехавшей машине. — Это еще кто такие? — громко спросила я, толкая нашу внутреннюю калитку в заборе и шагая на его территорию.

Он резко повернул голову. На секунду в его глазах мелькнуло что-то по-звериному дикое, но он тут же моргнул, и взгляд стал прежним — лениво-насмешливым. — Клиенты, — коротко ответил он. — С каких пор клиенты автосервиса выглядят так, будто приехали выбивать долги из девяностых? — я прищурилась, подходя ближе.

Лис спустился с крыльца и оперся предплечьями на верхнюю перекладину забора, разделяющего наши дворы. — У них специфический вкус на машины и на жизнь, Лиса. Не бери в голову. Как прошел день? Как там твой глянцевый принц?

Он виртуозно переводил тему. Всегда так делал, когда не хотел отвечать. — Мы поссорились, — вздохнула я, забывая про странных мужиков. Опираться на Лиса в своих проблемах было слишком привычно. Я привалилась спиной к забору с другой стороны. — Он нашел квартиру. Снова требует, чтобы я переезжала.

Я спиной чувствовала, как Елисей повернул голову в мою сторону. — А ты? — А я отказалась. Снова.

Он долго молчал. В сгущающихся сумерках было тихо. — Знаешь, — вдруг низко произнес он, — если бы я любил девушку, и она не хотела бы ко мне переезжать, я бы просто купил дом по соседству с ней. А не заставлял ее ломать себя.

От его слов, от этого бархатного тембра голоса, у меня по спине вдруг пробежала горячая волна мурашек. Точно такая же, как во сне этой ночью, когда его рука касалась моей. Ужас и вина затопили меня с головой. Мой мозг снова подкинул мне образы Лиса в роли моего жениха.

Я сглотнула, внезапно испугавшись того, как сильно мне хочется обернуться и посмотреть ему в глаза. И того, что его слова прозвучали гораздо интимнее, чем всё, что Егор говорил мне за полгода.

— Ты… ты вообще не романтик, Лис, — нервно рассмеялась я, пытаясь скрыть дрожь в голосе, и поспешно отступила на шаг от забора. — Пойду ужинать. — Иди, Лиса. Иди, — эхом отозвался он.

Я развернулась и почти бегом пошла в дом. Я не знала, кто были эти люди на черной машине. Я не знала, почему у Елисея был такой тяжелый, темный взгляд. И уж точно я не хотела признаваться себе, почему моё тело так предательски реагирует на его голос. Я знала только одно: что-то огромное и необратимое уже надвигалось на наш дом, а мы почему-то упорно делали вид, что ничего не происходит.

Глава 4. Точка невозврата.

ЕЛИСЕЙ

Свою «Тойоту» я продал в четверг утром. Отдал перекупу на десять процентов ниже рынка, лишь бы получить наличные на руки прямо у капота. Я собирал эту машину по винтику, вложил в нее кучу времени, нервов и денег, но, когда подписывал договор купли-продажи, внутри ничего не дрогнуло. Железо есть железо.

Я закинул деньги на счет, добавил всё, что выгреб со своих вкладов в Новосибирске, и перевел кредиторам отца. А потом посмотрел на остаток долга на экране телефона и стиснул зубы.

Этого было мало. Проценты, которые накрутили эти ублюдки за последние месяцы, сожрали приличную часть моей суммы. Долг всё еще висел надо мной гигантской черной тучей. Чтобы закрыть его полностью до конца месяца и снять обременение с нашей половины дома, мне нужно было найти еще триста тысяч. Для Барнаула и для короткого срока — деньги огромные. Мне оставалось либо надеяться на чудо, либо работать так, чтобы забыть, как меня зовут.

Чудес я не ждал лет с десяти. Поэтому выбрал второе.

Артур, владелец крупного СТО на выезде из города, отдал мне крайний бокс. Мы были знакомы по старым делам, он знал, что руки у меня растут откуда надо, и вопросов лишних не задавал. — Условия стандартные, — сказал он, бросая мне ключи от шкафчика. — Работаешь на себя, мне процент за место и оборудование. Клиентов накину, если будешь успевать. — Буду, — коротко ответил я.

Я нырнул в работу с головой. Брал всё: от банальной замены колодок до переборки движков. Мазут въелся в кожу, спина к вечеру превращалась в один сплошной кусок ноющего бетона, но это было именно то, что мне нужно. Физическая усталость отлично глушила мысли. Она не давала мне думать о трехстах тысячах в долговых бумагах. И она не давала мне думать о том, почему в три часа ночи я просыпаюсь в холодном поту от того, что мне снится Есения в свадебном платье, а её губы на моих кажутся реальнее всего, что было в моей жизни.

В пятницу вечером я выгнал из бокса очередную отремонтированную «Мазду», вытер руки промасленной ветошью и вышел на улицу перекурить. Дождь лил как из ведра. Я стоял под козырьком, вдыхая запах мокрого асфальта и дешевого табака.

Телефон в кармане комбеза завибрировал. Я достал его, ожидая звонка от клиента, но на экране высветилось: «Макс (Новосиб)». Макс был моим хорошим приятелем. Мы вместе снимали гараж, когда я только приехал в Новосибирск.

— Здарова, Елисей, — голос у Макса был непривычно напряженным. Без обычных шуточек. — Привет. Что стряслось? Голос такой, будто ты труп в лесу закапываешь. В трубке повисла тяжелая пауза. На заднем фоне играла какая-то музыка, Макс явно был на улице.

— Слушай, брат… Я не знаю, как такие вещи говорить, — наконец выдавил он. — Короче, лучше я, чем кто-то другой. Ты только дров не наломай. Я затянулся сигаретой. Внутри всё было спокойно. Я уже знал, что услышу не про бизнес. — Говори, как есть, Макс.

— Я вчера в «Неоне» был. Ну, клуб наш в центре. Денис там тоже тусовался. И Милана твоя. Я молча выпустил дым. Денис был из нашей общей компании. Не то чтобы друг, скорее приятель, с которым пили пиво по выходным. — И? — ровно спросил я. — Они сначала у барной стойки терлись, потом в випку пошли. В отдельную комнату. Ну, я минут через двадцать сунулся туда, думал, сидят бухают, хотел зажигалку стрельнуть. Дверь не закрыта была… Макс снова замялся. — Макс, не тяни, — вздохнул я.

— Короче, Елисей, блядь… Я захожу, а она Денису отсасывает. Прямо на диване. Он меня увидел, глаза вытаращил. Я дверь сразу захлопнул и свалил. Он замолчал, явно ожидая, что я начну орать, бить стены или угрожать убийством.

А я стоял под козырьком барнаульского СТО, смотрел в серую лужу и чувствовал… ничего. Ни боли. Ни ревности. Ни обиды. Только глухое раздражение от того, что мне вообще приходится тратить на это время, и странное, почти кристальное чувство облегчения. Словно гнилую нитку, которая еще связывала меня с прошлой жизнью, только что окончательно перерезали.

Я не любил Милану. Никогда не любил. Я сошелся с ней полгода назад, потому что она была удобной, красивой и не лезла в душу. Зато в постели она была невероятно раскрепощенной, без всяких тормозов и комплексов. Буду откровенен с самим собой: именно своими умелыми минетами она меня к себе тогда и привязала. Мне просто хотелось создать в чужом городе свой островок иллюзорной стабильности, где всё горячо и приятно. Но, как говорится, чем привязала — тем и отвязала. И то, что сейчас произошло, было лишь закономерным итогом.

— Понял тебя, — спокойно сказал я. — Елисей? — Макс явно опешил. — Ты в порядке? Ты там не это… не вздумай срываться сюда и морду ему бить, из-за бабы еще под статью пойдешь! — Макс, выдыхай, — я усмехнулся. — Никому я морду бить не поеду. Денис мне не брат, а Милана мне не жена. Спасибо, что сказал. С меня коньяк, когда свидимся.

Я сбросил вызов, не дожидаясь его ответа. Выкинул окурок в лужу. Нашел в контактах номер Миланы и нажал кнопку вызова. Она ответила после третьего гудка. — Да? Елисей? Привет! — её голос звучал бодро, чуть удивленно и с идеальной ноткой обиды, которую включают девушки, когда парень долго не звонил. — Привет. Я ненадолго. Звоню сказать, что за вещами не приеду. Всё, что в квартире — можешь оставить себе. Что не нужно — выкинь на помойку.

На том конце повисла звенящая тишина. — В смысле? — её голос дрогнул, фальшивая бодрость испарилась. — Ты о чем вообще? Ты не вернешься? — Не вернусь, — ровно подтвердил я. — И будь осторожнее по клубам. Денис парень, конечно, веселый, но мало ли что.

Я услышал, как она резко втянула воздух. — Елисей… это… это не то, что ты думаешь! — затараторила она, и в трубке послышались панические всхлипы. — Я была пьяная! Я ничего не понимала! Он сам ко мне пристал, клянусь! Пожалуйста, выслушай… — Милан, тормози, — холодно перебил я. — Мне плевать, пьяная ты была или трезвая. Я всё знаю. Не позорься и не придумывай оправдания. Просто расходимся.

Её всхлипы резко оборвались. Секунда — и паника сменилась яростью. Типичная защитная реакция. — Ах так?! Тебе плевать?! — взвизгнула она в трубку. — Да это ты во всем виноват! Ты бросил меня! Свалил в свой Барнаул спасать папашу-неудачника! Обещал, что на неделю, а сам торчишь там непонятно сколько! Оставил меня одну! Я живая, вообще-то, мне нужно внимание!

Я слушал эту истерику, прислонившись затылком к холодной кирпичной стене СТО. Никакой злости. Просто медицинский факт: как хорошо, что я узнал это сейчас, а не через пару лет.

— Я уехал решать проблемы, Милана, — так же спокойно и ехидно произнес я, когда она выдохлась. — И если за пару недель без моего внимания тебе понадобилось отсосать моему приятелю в подсобке дешевого клуба, то нам с тобой точно не по пути.

— Пошел ты, Елисей! Да ты вообще никого любить не умеешь! Ты ледяной ублюдок! — заорала она.

Я нажал кнопку отбоя. Убрал телефон в карман. Тишина после её криков казалась оглушительной. Дождь монотонно барабанил по лужам. Ледяной ублюдок.Я криво улыбнулся. Если бы она знала, как этот «ледяной ублюдок» горит каждую ночь от одного только запаха яблочного шампуня, который остается в воздухе, когда Лиса отходит от нашего забора.

Я вернулся в бокс. Новосибирск был вычеркнут окончательно. Машина продана. Мосты сожжены. У меня не осталось ни пути к отступлению, ни желания отступать.

Я взял гаечный ключ и полез под очередную машину. До конца месяца оставалось чуть больше трех недель, и мне нужно было где-то достать эти триста тысяч.

Глава 5. Общий долг.

ЕСЕНИЯ

Октябрь в Барнауле не умеет быть мягким. Он наступает резко, срывая желтые листья холодным ветром и заставляя кутаться в объемные свитера.

Был мой законный выходной. Я сидела на кухне в теплых вязаных носках, пила горячий чай и смотрела в окно. Ветер гнул ветки нашей старой яблони, по крыше барабанил мелкий, колючий дождь. Лиса не было видно со вчерашнего дня — его половина дома стояла темной, а на месте, где он обычно парковал свою любимую «Тойоту», зияла пустая лужа.

Папа возился в коридоре с каким-то инструментом, мама пекла пирожки с капустой. Пахло уютом, домом и спокойствием.

А потом в нашу калитку — не внутреннюю, а ту, что выходила на улицу, — тяжело и нагло забарабанили. Не постучали, а именно застучали так, словно собирались вынести ее с петель.

— Кого там несет в такую погоду? — проворчал папа, откладывая отвертку и накидывая куртку. Я нахмурилась. Интуиция неприятно кольнула где-то под ребрами. Я поставила кружку, набросила свой длинный серый кардиган и вышла на крыльцо следом за отцом.

Папа открыл калитку. На улице стояли двое. Я узнала их мгновенно. Черная тонированная машина у обочины, кожаная куртка и высокий лысый мужик. Те самые, с которыми Лис пару дней назад разговаривал у своего крыльца.

— Борис Николаевич? — лысый осклабился, глядя на моего отца. Папа нахмурился, загораживая собой проход. — Допустим. А вы кто такие?

— Да мы так, будущие соседи, — мужик сунул руки в карманы и по-хозяйски заглянул через папино плечо в наш двор. — Присматриваемся к недвижимости. Домик-то у вас на два хозяина, верно? Общая стеночка. Фундамент один.

Внутри у меня всё похолодело, но следом за страхом мгновенно вспыхнула ярость. Октябрьский ветер забрался под кардиган, но мне стало жарко.

— Чего надо? — грубо спросил папа, сжимая кулаки. Ему было за пятьдесят, но он всю жизнь проработал на заводе, и кулаки у него были пудовые. — Да мы просто предупредить по-соседски, — хмыкнул второй, в кожанке. — Сосед ваш, Виктор, долю свою нам заложил. И сроки горят. Так что через месяцок мы тут будем ремонт делать. Стенку, может, сносить начнем. Шумно будет, грязно. Вы бы подумали о переезде, Борис Николаевич. За бесценок вашу половину заберем, так и быть, чтобы вам не мучиться.

Папа побледнел, а потом сделал шаг вперед, явно намереваясь спустить этих двоих с лестницы.

— Пап, стой! — я выскочила из-за его спины, протиснулась вперед и встала прямо перед лысым. Мужик смерил меня сальным, насмешливым взглядом. — О, какие люди.

Я схватила тяжелую металлическую лопату для снега, которая с прошлой зимы стояла прислоненной к забору, и с размаху ударила черенком по деревянной створке ворот. Звук получился хлестким, как выстрел. Мужики инстинктивно отшатнулись.

— Значит так, — мой голос звенел от злости, я смотрела прямо в глаза лысому, не моргая. — Это частная собственность. И если вы еще раз подойдете к этой калитке ближе, чем на два метра, я вам эту лопату об хребет сломаю. А потом вызову полицию за угрозы и вымогательство. У нас тут, в частном секторе, камеры на каждом столбе. Пошли вон отсюда.

Лысый перестал улыбаться. — Борзая какая. Ты бы за языком следила, девочка. — А ты бы за ногами следил, пока целые, — я перехватила черенок поудобнее. Сибирская кровь и двадцать три года жизни на этой улице давали о себе знать. — Я сказала — пошли вон!

Мужик в кожанке сплюнул на асфальт и дернул лысого за рукав. — Пошли. Смысла нет. Лысый развернулся к машине, но напоследок бросил через плечо: — Ты своему хахалю, Елисею, передай. Мы его «Тойоту» засчитали, так уж и быть. Но триста косарей до конца месяца всё равно висят. Не принесет — мы вернемся. И лопата не поможет.

Они сели в машину и с визгом покрышек рванули по мокрому асфальту.

Я осталась стоять у открытой калитки. Лопата со звоном выпала из моих ослабевших пальцев. Папа тяжело дышал позади меня. — Есения… это что сейчас было? Витя что… дом заложил?

Я не ответила. Слова лысого бились в голове пульсом. Его «Тойоту» мы засчитали. Триста косарей.

Елисей продал машину. Свою любимую машину, которую собирал своими руками, которую полировал каждые выходные и в которой катал меня по ночному городу. Он продал её, чтобы закрыть долг отца. И этого не хватило. Триста тысяч. Огромные, неподъемные для автомеханика за три недели деньги.

И он молчал. Ни слова мне не сказал. Делал вид, что всё под контролем. «Никто тебя из твоего дома не выгонит. Я не позволю».

У меня защипало в глазах. — Пап, иди в дом. «Я сейчас», —хрипло сказала я, закрыла засов на уличной калитке и побежала в свою комнату.

Я рухнула на кровать и достала телефон. Открыла банковское приложение. Накопительный счет: 320 000 рублей.

Я копила эти деньги три года. Откладывала с каждой зарплаты, брала дополнительные смены в салоне, отказывала себе в шмотках и поездках. Это была моя мечта. Я хотела арендовать небольшое помещение в центре, купить кресла, зеркала, профессиональные мойки. Открыть свою маленькую студию. Это был мой билет в независимость.

Я смотрела на цифры на экране. А потом перевела взгляд на окно. На нашу калитку в заборе.

Если они заберут дом, моя семья окажется в аду. Мои родители лишатся места, которое строили всю жизнь. А Лис… Лис надорвется на этом своем СТО. Какого черта мне сдалась эта парикмахерская, если я не смогу вечером выйти во двор и постучать в соседнее окно? Чего стоит моя мечта, если человек, который снится мне по ночам в строгом костюме жениха, останется один на один с этой грязью?

Ответ был очевиден. Для меня вообще не существовало выбора.

Я быстро оделась, натянула джинсы и теплую куртку. Схватила паспорт. — Мам, я в банк! — крикнула я в коридор. — Куда?! Выходной же! Погода дрянь! — донеслось из кухни. Но я уже хлопнула дверью.

До вечера я места себе не находила. Пачка наличных, туго стянутая резинкой, лежала в кармане моей куртки, оттягивая ткань. Я не стала переводить их на карту, знала, что Лис может просто отправить их обратно. Наличку вернуть сложнее.

Около восьми часов вечера я услышала, как скрипнула его уличная калитка. Машины не было, он пришел пешком. Я выскочила во двор.

Дождь кончился, но ветер пробирал до костей. Я толкнула нашу внутреннюю калитку и вошла на его территорию. Лис сидел на ступеньках своего крыльца. В грязном рабочем комбинезоне, с черными от мазута руками. Он даже не переоделся, просто курил, глядя в одну точку. Выглядел он так, словно по нему проехался каток. Под глазами залегли темные тени, скулы заострились еще сильнее.

Услышав скрип дерева, он поднял голову. Увидел меня. И попытался натянуть на лицо ту самую фирменную, насмешливую ухмылку. — Привет, Лиса. Чего без шапки? Простынешь.

У меня задрожал подбородок. Я подошла к нему вплотную. Он сидел на ступеньке, и наши лица оказались почти на одном уровне. — Почему ты мне не сказал? — тихо спросила я.

Он затянулся, выпустил дым в сторону. — О чем? — Не делай из меня идиотку, Елисей. Сегодня к папе приходили твои… клиенты.

Лис замер. Сигарета в его пальцах дрогнула. Ухмылка слетела с его лица, как сорванная маска, оставив только чистую, первобытную ярость. Он медленно поднялся. — Они приходили к вам? Что они сказали? Они тронули дядю Борю?! — Никого они не тронули. Я прогнала их лопатой, — я шмыгнула носом, пытаясь сдержать злые слезы. — Они сказали, что ты продал машину. И что долг всё еще триста тысяч.

Лис отвернулся и глухо выругался в темноту. — Я убью их, — процедил он сквозь зубы. — Я же сказал им не лезть к вам. Я всё закрою… — Когда?! Когда ты закроешь, Лис?! — я не выдержала и ударила его кулаками в грудь. — Ты пашешь сутками! Ты продал свою машину! Ты решил тут умереть на этом СТО из-за своего отца?! Почему ты всегда всё тащишь один?!

Он перехватил мои запястья своими большими, шершавыми руками. Мазут испачкал рукава моей куртки, но мне было плевать. — Потому что это мое дерьмо, Есения! — впервые за долгое время он сорвался на крик, его глаза горели в полумраке. — Мой отец, мои долги! Я не позволю, чтобы из-за моей фамилии ваша семья лишилась дома!

— Это и наш дом тоже! — крикнула я в ответ, глядя прямо в его почерневшие от усталости и злости глаза. — И ты — наш!

Мы стояли так близко, что наши дыхания смешивались. Его грудь тяжело вздымалась. Он сжимал мои запястья так крепко, словно боялся, что, если отпустит, я исчезну.

Я вырвала руки. Залезла в карман куртки, достала толстую пачку пятитысячных купюр и с силой впечатала их ему в грудь. Елисей инстинктивно подхватил деньги, чтобы они не упали в грязь. Он опустил глаза. Посмотрел на пачку. Потом на меня.

— Это что? — его голос вдруг сел. — Триста двадцать тысяч, — отчеканила я, стирая тыльной стороной ладони злые слезы со щек. — Иди завтра и закрой этот чертов долг.

Лис побледнел. В тусклом свете фонаря было видно, как напряглись желваки на его лице. — Лиса… нет. — Да. — Это твои деньги на салон. «Ты три года их собирала», —он протянул пачку обратно. Его рука чуть заметно дрожала. — Я не возьму. Забери.

— Нет! — я отступила на шаг. — Послушай меня, Елисей. Ты можешь строить из себя гордого одинокого волка сколько угодно. Но если эти ублюдки заберут наш дом, мне не нужен будет никакой салон! Мне не нужны эти деньги, если ты здесь сдохнешь от работы! Мы отдадим этот долг вместе.

Он стоял с деньгами в руках, и я видела, как в нем ломается что-то огромное, глухое и непробиваемое, что он выстраивал вокруг себя с десяти лет. Правило «ни от кого не зависеть» трещало по швам.

— Есения… — хрипло выдохнул он. Шагнул ко мне. — Я верну. Слышишь? До копейки. — Знаю, — я снова шмыгнула носом, пытаясь унять дрожь в голосе. — А пока можешь считать, что я купила у тебя абонемент на починку моей старенькой развалюшки на сто лет вперед.

Он не улыбнулся. Он просто уронил деньги куда-то на ступеньку, сделал еще один шаг и прижал меня к себе. Так крепко, что у меня хрустнули ребра. Я уткнулась носом в его грязный комбинезон, вдыхая запах бензина, дождя и сигарет. Он зарылся лицом в мои волосы, тяжело и прерывисто дыша.

Мы стояли в темноте октябрьского вечера, посреди старого двора. И в этот момент, в его отчаянных, почти судорожных объятиях было столько интимности и голой, беззащитной искренности, сколько не было ни в одном самом страстном прикосновении Егора.

Я закрыла глаза, чувствуя, как бьется его сердце под моей щекой. Мой салон исчез. Мои накопления испарились. Но почему-то я никогда в жизни не чувствовала себя такой богатой, как сейчас.

Глава 6. Иллюзия близости.

ЕСЕНИЯ

Егор ждал меня после работы. Его белая иномарка стояла у входа в салон. Когда я вышла на крыльцо, кутаясь в осеннюю куртку, он вышел из машины с огромным букетом красных роз. Выглядел он виноватым, идеальным и… абсолютно чужим.

— Привет, — он протянул мне цветы. — Есения, прости меня за вчерашнее. Я был идиотом. Вспылил, наговорил лишнего. Поехали ко мне? Я заказал ужин. Давай просто спокойно поговорим.

Я смотрела на эти идеальные розы и чувствовала глухую усталость. Последние сутки вымотали меня до предела: угрозы кредиторов, продажа машины Лиса, отданные деньги. У меня не было сил на новые конфликты. — Хорошо, — тихо согласилась я, садясь в машину.