Экономика справедливости

Это не ошибка кредитного отдела. Это архитектура кредитного рынка.

Здесь первое возражение.

«Банк не благотворительная организация. Он несёт реальные риски. Если запретить дифференцированные ставки — банки откажутся кредитовать ненадёжных заёмщиков совсем. Это ещё хуже».

Это честный аргумент. И в нём есть правда.

Риск реален. Невозможность оценивать его — тоже проблема. Полностью уравнять ставки не значит исправить ситуацию.

Но аргумент выстраивает ложную дилемму: либо высокие ставки для бедных, либо отказ в кредите вовсе. Как будто это единственно возможные варианты.

В реальности существуют другие конструкции. Кредитные кооперативы, где условия формируются внутри сообщества. Государственные программы гарантирования, которые снижают риск для банка и позволяют снизить ставку. Ограничения на предельную ставку в зависимости от дохода заёмщика — они существуют в ряде юрисдикций и работают.

Дело не в том, что нельзя построить иначе. Дело в том, что по умолчанию — не строят. Потому что по умолчанию воспроизводится то, что уже есть.

И ещё одно, о чём банки говорят редко.

Кредитный скоринг работает на исторических данных. Он смотрит на прошлое: были ли просрочки, каков доход, какова история займов.

Но история займов у человека, который никогда не мог позволить себе кредит, — пустая. У него нет кредитной истории. Не потому, что он ненадёжен. Потому что у него не было возможности её создать.

Система видит отсутствие истории как риск. И повышает ставку.

Человек, который всю жизнь жил по средствам и не залезал в долги, получает худшие условия, чем тот, кто брал кредиты и отдавал их.

Алгоритм работает правильно. По своей логике. Но его логика создаёт барьер там, где его не должно быть. Прошлое бедности или простой осторожности наказывает в настоящем.

II. КАК ПРАВИЛА ЗАКРЕПЛЯЮТСЯ

Прежде чем перейти к следующей истории, нужно понять кое-что о том, как вообще работает инерция правил.

Когда правило принято — оно не существует в пустоте. Вокруг него вырастает инфраструктура. Люди, которые работают в рамках этого правила. Компании, чьи бизнес-модели построены на нём. Регуляторы, чьи инструкции из него вытекают. Суды, чья практика на него опирается.

Чем дольше правило существует — тем больше вокруг него всего. И тем труднее его изменить — не потому, что оно хорошее, а потому, что его изменение разрушает инфраструктуру, которая от него зависит.

Это не заговор. Это инерция. Она не подразумевает злого умысла — только достаточное количество людей, которым удобнее, чтобы всё оставалось как есть.

У инерции есть асимметрия.

Те, кто выигрывает от существующих правил, обычно имеют больше ресурсов: денег, времени, юридической экспертизы, доступа к тем, кто принимает решения. Они могут инвестировать в сохранение правил — нанять лоббистов, финансировать исследования, участвовать в рабочих группах по реформированию законодательства.

Те, кто проигрывает, обычно этого не имеют. Им некогда и не на что.

Это не значит, что правила никогда не меняются. Меняются. История знает много примеров. Но каждый раз это требовало усилий, которые непропорционально приходилось прикладывать тем, у кого ресурсов меньше.

Система не меняется по инерции. По инерции она воспроизводит себя.

«Гибкость труда» — это официальный термин. Он появился в экономическом дискурсе в 1980-х и с тех пор стал стандартным обоснованием для реформ рынка труда.

«Гибкость труда» означает: работодатель может быстрее нанимать и увольнять. Контракты могут быть короткими. Условия — меняться.

Для работодателя — это снижение издержек и рисков.

Для работника — это отсутствие гарантий.

«Гибкость труда» — это формулировка, в которой интересы работодателя закодированы как нейтральный экономический принцип. Она не говорит: «мы хотим, чтобы работодатель мог увольнять быстрее». Она говорит: «нам нужна гибкость». Гибкость звучит хорошо. Никто не против гибкости.

Но в ней зашита асимметрия: гибкость для одной стороны означает нестабильность для другой.

III. СВОБОДА, ЗА КОТОРОЙ НЕТ ВЫХОДА

Молодая женщина двадцати шести лет. Диплом по маркетингу. Полтора года ищет работу по специальности — отправляла резюме, ходила на собеседования. Наконец — предложение. Небольшое агентство. Зарплата ниже, чем хотелось бы. Но есть.

Испытательный срок — три месяца.

В договоре написано стандартное: в период испытательного срока каждая из сторон вправе расторгнуть трудовой договор с предупреждением за три дня. Без объяснения причин.

Это законно. Это стандарт. Это «гибкость рынка труда».

Первая неделя. Её просят остаться до девяти, хотя по договору рабочий день до шести. Она остаётся. Ей говорят: у нас так принято. Она кивает.

Вторая неделя. Суббота — нужно выйти на встречу с клиентом. Она выходит. В договоре написано: «иные обязанности по поручению руководителя». Это поручение.

Месяц. Она заболела. Температура. Берёт больничный. На следующий день руководитель говорит: «постарайся так не делать в ближайшие три месяца». Формально — пожелание. Неформально — предупреждение.

Она понимает: если скажет что-то не то — её уволят. Не объясняя. Предупредив за три дня. И она снова отправится на поиски работы.

Поэтому она не говорит. Поэтому она остаётся до девяти. Поэтому она выходит в субботу.

Никто её не принуждает. Всё добровольно.

Есть слово, которое здесь не произносится, но которое точнее всего описывает ситуацию.

Зависимость.

Не в смысле личной слабости. В смысле структурного положения: у неё нет запаса, опираясь на который можно было бы отказаться. Нет накоплений на три месяца без работы. Нет другого предложения. Нет родителей, которые могут подстраховать.

Её «свобода» не согласиться реальна формально. Она может встать и уйти в любой момент. Закон это позволяет.

Но куда уйти?

Свобода без альтернативы не свобода. Это форма, в которую вложено содержание принуждения.

«Никто не заставлял» — правда, если у человека есть реальные варианты. Если вариантов нет — это не выбор. Это ситуация, в которой выбор уже сделан за тебя.

Испытательный срок — полезный институт. У него есть логика: работодатель должен иметь возможность проверить человека, прежде чем брать долгосрочные обязательства. Работник тоже должен иметь возможность уйти, если место не подошло.

Это разумно.

Но в этом институте встроена асимметрия, которая работает не в пользу той стороны, у которой меньше ресурсов.

Работодатель во время испытательного срока защищён. Он может расстаться — легко, быстро, без издержек.

Работник во время испытательного срока — незащищён. Он может уйти тоже — но у него нет дохода, если уйдёт. У работодателя есть компания, которая продолжает работать.

Формально — права равны. Обе стороны могут расторгнуть договор с предупреждением за три дня.

Реально — это равенство на бумаге. За ним — неравенство ресурсов, которое делает «свободу уйти» разной для разных людей.

Здесь возразят: это неизбежно. Работодатель тоже рискует, нанимая незнакомого человека. У него должна быть защита. Иначе он не будет нанимать вовсе.

Снова честный аргумент.

Да, работодатель рискует. Риск реален.

Но риск работника — тоже реален. И он принципиально другого характера. Для работодателя неудачный найм — это издержки, которые можно учесть в бюджете. Для работника потеря работы — это отсутствие дохода, стресс, вероятно, невозможность платить за аренду в следующем месяце.

Учитывать это в правиле — возможно. Были бы иные варианты: ограничить причины расторжения со стороны работодателя в испытательный срок, ввести минимальное выходное пособие, которое создаёт реальный запас для работника. Они существуют в разных юрисдикциях — и работают.

Выбор не делать этого по умолчанию — тоже выбор.

Теперь добавим один элемент, который делает ситуацию сложнее.

Молодая женщина из нашей истории не единственная в таком положении. Таких людей много. Они знают, что могут быть заменены. Часто — легко и быстро.

Это знание меняет поведение.

Она не спрашивает о повышении зарплаты — рано, не время. Она не поднимает вопрос о переработках — нет смысла, всё равно не поможет. Она не жалуется на условия — слишком рискованно.

Она адаптируется. Она старается. Она «вписывается в коллектив».

Это выглядит как лояльность. Называется лояльностью. Иногда поощряется как лояльность.

Но за этим стоит отсутствие запаса для отказа. Не преданность. Зависимость.

И пока она зависима — работодатель может не думать об условиях. Рынок не посылает сигнала, что условия плохие. Потому что люди в плохих условиях молчат. Потому что молчать — рационально.

Рынок труда видит: люди работают и не уходят. Вывод: условия приемлемы.

Вывод неверен. Но сигнала об этом нет.

IV. ЧТО ДЕЛАЕТ ПРАВИЛО НЕЙТРАЛЬНЫМ НА ВИД

Когда правило применяется одинаково ко всем — его легко называть нейтральным. Закон не знает богатых и бедных. Штраф одинаков. Срок испытания одинаков. Процедура одинакова.

Это аргумент, который звучит убедительно. И в нём есть важная ценность: равенство перед законом — это достижение, которое нельзя отбрасывать.

Но равенство перед законом не означает равенства воздействия закона.

Одинаковый штраф бьёт сильнее по тому, у кого меньше. Одинаковая процедура требует больше усилий от того, кто в ней не ориентируется. Одинаковое правило испытательного срока создаёт разные уровни защиты в зависимости от того, что человек может себе позволить потерять.

«Одинаково для всех» — это не то же самое, что «справедливо для всех».

Есть термин, который экономисты используют для описания этого явления: регрессивность.

Регрессивное правило — это правило, которое забирает бо́льшую долю у тех, у кого меньше. Не в абсолютных числах — в относительных.

Фиксированный налог на потребление регрессивен: человек с доходом двадцать тысяч тратит на базовые нужды большую долю дохода, чем человек с доходом двести тысяч. Налог с покупок берёт с обоих одинаковый процент — но доля дохода, которую он забирает, у первого выше.

Фиксированный штраф регрессивен.

Фиксированная плата за услугу регрессивна.

Правила, которые выглядят нейтральными, потому что применяются одинаково — могут быть глубоко регрессивными по своему воздействию.

Это знание есть. Оно давно в экономической литературе. Регрессивность можно посчитать. Можно спроектировать правило иначе — учитывая доход, контекст, реальное воздействие.

Но по умолчанию — не учитывают. Потому что «одинаково» объяснить проще, чем «справедливо».

V. ПЕРВЫЙ ВЗНОС, КОТОРОГО НЕТ

Два жителя одного города. Ровесники — тридцать два года. Оба работают. Оба хотят приобрести своё жильё.

Один вырос в семье, где родители к его совершеннолетию отложили деньги — немного, но достаточно для первоначального взноса. Он берёт ипотеку. Платит ежемесячно пятьдесят тысяч рублей. Через двадцать лет — квартира его. Её стоимость за это время, скорее всего, выросла.

Другой вырос в семье, где откладывать было нечего. Первоначального взноса нет. Он снимает квартиру. Платит ежемесячно тридцать пять тысяч рублей. Через двадцать лет — у него нет ничего. Те же деньги, те же годы. Другой результат.

Первый стал богаче — не потому, что зарабатывал больше, а потому, что его деньги работали на него, пока он жил. Второй остался там, где был, — не потому, что работал меньше, а потому, что его деньги работали на чужого арендодателя.

Разница между ними в начале — первоначальный взнос. То, что дали родители.

Здесь скажут: «Но ведь можно было накопить».

Можно. Теоретически.

На практике: при доходе в шестьдесят тысяч рублей и аренде в тридцать пять тысяч — сколько нужно копить, чтобы собрать взнос в полтора миллиона? При нулевых накоплениях каждый месяц — никогда. При накоплениях в пять тысяч в месяц — двадцать пять лет. За это время цены на жильё вырастут. Взнос, который был нужен сегодня, завтра будет больше.

Это не невозможность в физическом смысле. Это структурная ловушка: условия такие, что выйти из неё своими силами — почти нереально. И это не потому, что человек плохо старался. Это потому, что правила устроены так, что для входа в систему накопления нужен стартовый капитал, которого у него не было.

Наследство — это слово, которое в экономических дискуссиях обычно звучит в моральном ключе. Справедливо ли наследовать? Должно ли государство облагать наследство налогом?

Это важные вопросы. Но есть другой вопрос, который задают реже.

Что происходит с равенством возможностей, когда стартовая позиция определяется тем, что накопили родители?

Ответ — механический, не моральный. Те, кому повезло с семьёй, входят в систему накопления раньше. Их активы растут. Они могут передать больше своим детям. Те входят ещё раньше и с ещё большим стартом.

Те, кому не повезло, входят позже или не входят совсем. Они платят аренду, которая не конвертируется в актив. Они не передают детям первоначальный взнос. Дети снова снимают.

Этот разрыв воспроизводится автоматически. Не потому, что кто-то специально поддерживает его. Просто правила работают так, что выигрывает тот, кто уже выигрывал.

В этом месте аргумент звучит так: «Но ведь люди рождались в бедных семьях и становились богатыми. Мобильность существует. Нельзя всё объяснять стартовой позицией».

Мобильность существует. Это правда.

Но она существует как исключение, а не как норма. Истории успеха воспроизводятся в культуре — именно потому что это исключения, а не правило. Исключение не отменяет структуру. Оно её подчёркивает.

Если бы мобильность была нормой — не нужно было бы рассказывать истории о людях, которые «сделали себя сами». Они были бы слишком обычными, чтобы о них писать.

Вопрос не в том, возможен ли подъём. Вопрос в том, какова его вероятность и как она зависит от стартовой позиции. Ответ на этот вопрос хорошо изучен: вероятность высокого дохода значительно больше у тех, чьи родители имели высокий доход. Это не мнение — это данные.

Архитектура неравенства не делает подъём невозможным. Она делает его маловероятным — и это воспроизводится из поколения в поколение.

VI. ПРИБЫЛЬ ЗАБИРАЮТ. УБЫТКИ ОСТАВЛЯЮТ ВСЕМ.

Есть конструкция, которая повторяется в разных отраслях, в разных странах, в разные времена.

Она выглядит так.

Компания работает. Получает прибыль. Прибыль распределяется — акционерам, менеджменту, в обратный выкуп акций. Это законно, это предусмотрено правилами, это называется «возврат стоимости акционерам».

Параллельно компания производит внешние последствия. Загрязнение воды в районе завода. Здоровье людей, занятых на опасном производстве и приобретающих болезни. Закрытые цеха и тысяча человек, которым в городе некуда больше устроиться. Психологический ущерб от продукта, разработанного так, чтобы вызывать зависимость.

Эти последствия не входят в цену продукта. Они не отражены в балансе. Компания их не оплачивает.

Их оплачивают другие. Местный бюджет — на рекультивацию и здравоохранение. Государство — на пособия по безработице. Семьи — на лечение. Следующие поколения — на уже изменённую среду.

Прибыль — частная. Убытки — общие.

У этого есть название в экономической теории: экстерналии. Внешние издержки, которые не входят в цену.

Концепция не новая. Её описывали давно. Она хорошо известна.

Но понимание и изменение правил — разные вещи.

Правила, которые существуют сейчас, не обязывают включать большинство внешних издержек в цену. Нефть продаётся без учёта стоимости изменения климата. Еда продаётся без учёта стоимости деградации почв. Платформенные услуги продаются без учёта стоимости того, что происходит с людьми, которые ими пользуются часами каждый день.

Это не потому, что никто не знает о последствиях. Они известны. Задокументированы. О них пишут.

Правила не менялись — потому что у тех, кто выигрывает от отсутствия изменений, есть ресурсы. А у тех, кто несёт последствия, часто нет.

Когда финансовый кризис 2008 года обнажил масштаб рисков, которые накопила банковская система, правительства многих стран выделили огромные суммы на поддержку банков. Иначе система рухнула бы — со всеми вкладами, выплатами по ипотеке, со всей зависимой от банков экономикой.

Эти деньги пришли из бюджетов — то есть от налогоплательщиков.

В годы роста прибыль банков распределялась между акционерами и топ-менеджерами. Бонусы были рекордными.

В год кризиса убытки распределились на всех.

Никто не нарушил закон. Правила позволяли накапливать риски именно так. Правила позволяли выплачивать бонусы именно так. Правила обязывали правительства спасать системно важные институты именно так.

Система работала правильно.

И именно поэтому это архитектура, а не ошибка.

Здесь скажут: «Это исключительный кризис. Нельзя основывать аргумент на исключении».

Но кризис 2008 года не был первым. До него был кризис 1998, кризис сберегательных организаций в США в 1980-х, многочисленные банковские кризисы в разных странах. Каждый раз — примерно одна и та же конструкция: частные выгоды в период роста, общие потери в период коллапса.

Если схема повторяется достаточно много раз — это уже не исключение. Это закономерность. А закономерность указывает на устройство, а не на случайность.

Кризисы яркие. Они видны. Про них пишут.

Но та же конструкция работает тихо, каждый день, в менее заметных масштабах.

Завод закрывается — это бизнес-решение. Оно экономически обосновано: производство дешевле перенести туда, где ниже издержки. Прибыль для акционеров вырастет. Это «создание стоимости».

Город, в котором закрылся завод, теряет налоговую базу. Люди без работы нагружают систему социальной поддержки. Молодёжь уезжает. Инфраструктура деградирует. За этим стоят бюджеты — муниципальный, региональный, федеральный. То есть — налогоплательщики.

Стоимость создана для одних. Издержки распределены на других.

Никто не нарушил закон. Никто не принимал решения навредить городу. Компания действовала рационально в рамках существующих правил.

Существующие правила не обязывали её учитывать последствия для города как издержку решения.

Добавим деталь, которую важно не пропустить.

Если бы компания была обязана — хотя бы частично — учитывать эти последствия при принятии решения о переносе производства: сколько это стоит для местного сообщества, какова реальная цена этого «создания стоимости» для акционеров — решение могло быть другим.

Или не другим. Но оно принималось бы с другими данными.

Правила определяют, что входит в расчёт. Что не входит — не управляется.

VII. НАМЕРЕНИЕ И ПОСЛЕДСТВИЕ — РАЗНЫЕ ВЕЩИ

Пора сказать прямо о том, что этот раздел обходил стороной.

Во всех трёх ситуациях — кредитный скоринг, испытательный срок, ипотечная ловушка — никто не принимал решения навредить конкретному человеку. Банкир, который выдавал кредит под двадцать семь процентов, не думал об унижении слесаря. Работодатель, который молча угрожал испытательным сроком, возможно, вообще не осознавал, что угрожает. Рынок недвижимости никому намеренно не вредил.

Намерения в порядке. Или отсутствуют. Или направлены на что-то совсем другое.

Последствие — конкретное, предсказуемое, повторяющееся.

И здесь важно сказать мысль, которая часто ускользает в таких разговорах.

Ответственность не определяется намерением. Она определяется последствием.

Это не юридическое утверждение. Это этическое.

Если правило регулярно производит предсказуемый вред — это достаточное основание для того, чтобы его пересмотреть. Независимо от того, кто его придумал и с какими намерениями.

Если архитектор спроектировал лестницу без перил и на ней кто-то упал — можно сказать: он не хотел, чтобы кто-то упал. Это правда. Но это не снимает вопроса о том, надёжно ли устроена лестница.

Экономика — это тоже конструкция. Её строили люди. Часто с добрыми намерениями. Иногда с хорошими. Иногда с не хорошими, но обосновыванными как нейтральные.

Независимо от намерений — конструкция производит то, что производит. И вопрос о том, нужно ли её изменить, не может быть закрыт ответом: «Никто не хотел плохого».

Здесь третье возражение. Самое распространённое.

«Но люди могут адаптироваться. Надо брать ответственность за свою жизнь. Всегда есть выход, если хорошо поискать».

Это самый сложный аргумент — не потому, что сильный, а0потому, что в нём есть правда, которую нельзя отбросить.

Личная ответственность реальна. Люди делают выборы. Выборы имеют последствия. Человек, который не берёт кредиты под высокий процент, избегает ловушки кредитного скоринга. Человек, который копит годами, в конце концов собирает первоначальный взнос.

Это происходит. И это важно.

Но аргумент работает только тогда, когда у человека есть реальные альтернативы. Когда есть куда адаптироваться.

Слесарю, у которого сломалась стиральная машина, как адаптироваться? Не стирать? Ждать, пока накопит, — несколько месяцев стирать руками? Взять кредит под двадцать семь процентов — единственный доступный вариант.

Молодой женщине на испытательном сроке как адаптироваться? Уйти в никуда, без дохода, в середине поиска первой работы?

Адаптация требует ресурсов. Запаса. Альтернатив. Когда этого нет, «ответственность за свою жизнь» — это слова, обращённые к человеку, у которого нет инструментов, которыми эту ответственность можно реализовать.

Перекладывать всё на личную ответственность в такой ситуации — это не нейтральная позиция. Это позиция, которая защищает существующие правила, называя их природой вещей.

Если человек попал в кредитную ловушку — виноват, что взял кредит. Если застрял на рынке аренды — виноват, что не накопил. Если молчал на испытательном сроке — виноват, что не заявил о своих правах.

Человек вынесен вперёд. Правило осталось в тени.

Но именно правило создало условия, в которых любой «выбор» человека вёл к одному из нескольких плохих исходов. Правило создало ловушку. Человека спрашивают: «Почему ты не выбрался?»

VIII. КОГДА ПРАВИЛО НАЗЫВАЕТ СЕБЯ ПРИРОДОЙ

Есть момент в жизни правила, когда оно перестаёт восприниматься как правило. Оно начинает восприниматься как природа вещей. Как то, что «всегда было». Как условие, а не выбор.

«Конечно, банки берут больше с ненадёжных заёмщиков — как иначе?»

«Конечно, испытательный срок — это риск для работника. Так везде».