Экономика справедливости

Аюб Истамалов

Экономика справедливости

I. Диагноз

ВВЕДЕНИЕ: ЦЕНА НОРМАЛЬНОЙ ЖИЗНИ

Есть слово, которое мы произносим часто и почти не замечаем.

«Нормально».

Нормально — это жильё, где тепло зимой; еда три раза в день; врач, к которому можно прийти без страха, что на лечение не хватит денег; ребёнок, который идёт в школу с полным комплектом вещей; работа, после которой остаётся хоть что-то — время, силы, смысл.

Это не богатство. Это не предел мечтаний. Это просто нормально.

И вот вопрос, который я не могу перестать задавать себе: почему нормальная жизнь стала тем, за что нужно бороться?

Не за роскошь. Не за привилегию. За норму.

За то, чтобы не выбирать между лекарством и едой. За то, чтобы не терпеть зубную боль в ожидании следующей зарплаты. За то, чтобы ребёнок учился там, где ему интересно, а не там, где родителям хватает денег.

Когда-то это называлось минимумом. Теперь это называется целью.

Что-то произошло с тем, как устроена жизнь. И не вчера, и не из-за одного решения. Постепенно, незаметно — так, что в какой-то момент стало казаться, что всегда так было. Что нормально — это именно так: напряжённо, на грани, с постоянным ощущением, что запаса нет.

Эта книга — попытка понять, как мы здесь оказались. И не в смысле истории. В смысле устройства.

I.

В статистике это называется расходами домохозяйства.

В жизни это выглядит иначе: мать убирает из корзины фрукты, чтобы купить тетрадь. Отец переносит визит к стоматологу на следующий месяц, потом ещё на один. Бабушка делит таблетку пополам. Студент берёт подработку не для опыта, а чтобы не просить денег дома.

В общей статистике всё это разойдётся по разделам: питание, медицина, образование, транспорт, кредитная нагрузка. Там не будет видно, где именно человек перестал выбирать и начал уступать.

Статистика нужна. Без неё легко соврать или ошибиться. Но цифра почти всегда приходит после события. После отказа. После экономии на себе. После того, как человек нашёл способ выглядеть нормально, хотя внутри уже давно живёт в режиме сокращения.

Иногда кажется, что общество узнаёт о боли только тогда, когда она становится достаточно массовой, чтобы отразиться в отчёте.

Отчёт выходит. Цифры фиксируются. Эксперты комментируют.

А человек, который делил таблетку, уже нашёл способ обойтись. Он не ждал отчёта. Он просто решил задачу единственным доступным ему способом. И снова выглядит нормально. И снова исчезает из поля зрения.

Это не жалоба. Это описание механизма.

Когда экономия на себе становится привычкой, она перестаёт ощущаться как потеря. Она начинает ощущаться как характер. Как умение. Как то, чем можно даже немного гордиться: мы справляемся.

И в этом особая ловушка. Потому что пока люди справляются, система не получает сигнала, что что-то не так. Сигнал она получает позже. Когда не справляются уже совсем.

II.

Есть такое выражение: жить от зарплаты до зарплаты.

Это воспринимается как синоним бедности. Но сегодня так живут люди, которых бедными обычно не называют. Люди с работой. Иногда с двумя. С образованием. С квартирой — пусть и в ипотеке. С детьми, которых они стараются ничем не обделить.

Они не попадают в статистику малоимущих. Они попадают в другую статистику — туда, где считают закредитованность, уровень тревоги, число людей, которые не могут позволить себе непредвиденные расходы свыше определённой суммы.

Эта сумма называется по-разному в разных странах. Но везде она описывает одно: порог, за которым человек теряет устойчивость.

Машина сломалась — это ощущается как катастрофа. Ребёнок заболел — это уже выбор, от чего отказаться. Работодатель задержал выплату — это уже звонок в банк с просьбой подождать.

Не бедность. Не катастрофа. Просто очень маленький запас между нормой и краем.

У этого состояния нет точного слова в русском языке. В английском иногда говорят: precarity. Прекарность. От латинского — «полученное по просьбе», то есть то, что можно забрать обратно.

Прекарность — это не бедность. Это жизнь, в которой всё есть, но ничего не гарантировано.

Работа есть — но контракт на три месяца. Квартира есть — но хозяин может попросить съехать. Здоровье есть — но страховка не покрывает все, что нужно. Дети учатся — но репетитор уже не по карману, а без него отстают.

Прекарность — это когда ты всё делаешь правильно и всё равно стоишь близко к краю.

И именно это состояние стало массовым. Не исключением. Не временной трудностью. Фоном жизни для огромного числа людей, которые работают, платят налоги, растят детей и при том живут без запаса.

III.

Есть вещи, которые трудно описать не потому, что они сложные. А потому что они стали слишком привычными.

Усталость от необходимости всё время считать. Не в смысле математики — в смысле: сколько ещё дней до зарплаты, на сколько хватит того, что есть, можно ли позволить это сейчас или лучше подождать.

Это фоновый шум, который не выключается.

Он есть за завтраком, когда ты решаешь, сколько дать ребенку на карманные расходы. Он есть вечером, когда приходит уведомление от банка. Он есть в разговоре с другом, когда тот предлагает куда-то съездить — и ты отвечаешь: «посмотрим», хотя уже знаешь ответ.

Этот шум не называется бедностью. Он называется нормой.

Есть и другое, о чём говорят реже.

Унижение, которое встроено в процедуры.

Ты приходишь за субсидией, и тебе дают список документов, который невозможно собрать без отгула с работы. Ты записываешься к специалисту, но ближайшая свободная дата через два месяца. Ты подаёшь заявку на реструктуризацию долга, и тебя переключают между отделами, где каждый раз тебе приходится объяснять ситуацию заново.

Нигде не написано, что тебя не уважают. Но ощущение именно такое.

И самое точное слово здесь не «обида». Самое точное слово — «усталость». Усталость от того, что для получения самых простых вещей нужно так много сил.

Эта усталость тоже не попадает в статистику. Её не измеряют. Но она есть, и она влияет на то, как люди принимают решения. Как они относятся к государству. К работодателю. К будущему.

IV.

Мы привыкли объяснять трудности жизни личными причинами.

Недостаточно старался. Неправильно выбрал профессию. Не рассчитал риски. Не отложил вовремя. Не туда переехал. Не с теми связался.

Это объяснение удобно. Оно снимает вопрос об устройстве и перекладывает ответственность на человека. Система при этом остаётся в стороне — нейтральной, правильной, просто сложной для тех, кто не умеет с ней работать.

Но у этого объяснения есть проблема.

Если история про личную ошибку — почему она такая массовая?

Если дело в неправильных решениях — почему одни и те же «неправильные решения» повторяются у людей с разным образованием, в разных городах, в разных семьях, на разных работах?

Когда явление становится массовым — это уже не история про отдельного человека. Это история про условия.

Статистика по долгам говорит не о том, что люди стали хуже считать деньги. Она говорит о том, что доходы не поспевают за ценами на жильё, медицину, образование — на всё, что раньше считалось базовым.

Статистика по выгоранию говорит не о том, что люди стали слабее. Она говорит о том, что интенсивность труда растёт, а гарантии сокращаются.

Статистика по тревожным расстройствам говорит не о том, что люди стали более нервными. Она говорит о том, что жить без запаса — это стресс. Постоянный, хронический, незаметный — и очень вредный для здоровья.

Это не слабость. Это реакция живого человека на конкретные условия.

V.

Мы часто говорим: «система дала сбой».

Так легче. Сбой можно исправить. Ошибку можно признать. Виновного можно заменить. Достаточно новой инструкции, нового сервиса, новой реформы, нового руководителя.

Но что, если некоторые вещи работают именно так, как были устроены?

Если человек с маленьким доходом платит больше за кредит не потому, что кто-то ошибся, а потому, что его риск стал товаром. Если бедный район получает меньше услуг не из-за недосмотра, а потому, что он менее выгоден. Если работник не спорит с условиями не потому, что доволен, а потому, что у него нет запаса для отказа.

Тогда перед нами не поломка. Тогда проблема глубже. Она не в том, что система иногда забывает о человеке. Возможно, она слишком хорошо помнит, сколько на нём можно сэкономить или даже заработать.

Это неудобная мысль.

Потому что, если дело в сбое — достаточно его устранить. А если дело в архитектуре — нужно говорить о самих основаниях. О том, что считается целью. О том, что считается допустимым. О том, чьё достоинство входит в расчёт, а чьё нет.

И именно с этого начинается разговор, который ведется в этой книге.

Не о том, кто виноват. Не о том, как было раньше. О том, как устроено сейчас и что именно в этом устройстве производит то, что мы видим.

VI.

Есть слово, которое в экономических текстах почти не встречается.

«Достоинство».

Не в юридическом смысле. Не в декларативном. В простом, человеческом: ощущение, что тебя видят как человека, а не как переменную.

Что твоё время имеет значение. Что твоя усталость учитывается. Что правила, по которым ты живёшь, были хоть где-то обсуждены с людьми, которых они касаются.

Достоинство — это не роскошь. Это условие нормальной жизни. Того самого «нормально», с которого мы начали.

И вот что я заметил: когда институты устроены так, что человек вынужден постоянно доказывать право на нормальную жизнь — достоинство исчезает первым. Раньше денег. Раньше здоровья. Раньше всего.

Ты должен доказать право на нормальную жизнь.

Это звучит странно. Но именно это происходит, когда: ты собираешь справки, чтобы получить то, что тебе положено по закону; ты объясняешь врачу, что боль реальная, а не придуманная; ты пишешь жалобу, потому что иначе ничего не двигается; ты доказываешь работодателю, что твоя усталость не лень; ты оправдываешься перед банком за то, что оказался в трудной ситуации.

Каждый раз маленькое унижение. Часто незаметное. Иногда вполне вежливое, оформленное в виде процедуры, инструкции, регламента.

Но итог один: человек тратит силы не на жизнь, а на доказательство права на неё.

VII.

Я не собираюсь делать из этого политическую книгу.

Не потому, что политика неважна. А потому, что тема разговора, который нужен, глубже. Он об устройстве правил, по которым живут люди. О том, чьи интересы эти правила защищают по умолчанию. О том, что происходит с человеком, когда правила устроены так, что нормальная жизнь требует постоянного напряжения.

Это не «левая» книга и не «правая». Это книга про вопрос, который задаётся раньше, чем начинается спор о политике: каким должен быть минимум, ниже которого система не имеет права опускать человека?

И почему мы так редко задаём этот вопрос вслух?

Может быть, потому что боимся ответа.

Потому что если минимум — это не бедность, не выживание, не «хотя бы крыша над головой», а нечто большее — тогда многое из того, что сейчас считается нормальным, окажется неприемлемым.

Нормально — это не «мог бы быть в худших условиях».

Нормально — это когда человек не должен бороться за то, чтобы просто жить достойно.

VIII.

Эта книга не про идеальную систему.

Идеальных систем нет. Любое устройство — это компромисс, баланс, выбор, от чего отказаться. Это понятно.

Но есть разница между компромиссом и принципом.

Компромисс — это когда невозможно сделать всё сразу и приходится выбирать. Принцип — это то, от чего не отказываются даже в компромиссе. То, что остаётся в основании, что бы ни менялось вокруг.

Один из таких принципов — и именно о нём эта книга — звучит просто: человек не должен платить унижением за доступ к нормальной жизни.

Это не красивые слова. Это действительно важно, потому что, если это не соблюдается — всё остальное тоже начинает разрушаться. Медленно, незаметно, но последовательно.

Дальше в этой книге будет много конкретики.

Как устроен риск и почему он распределяется не случайным образом. Как работает доступ и почему одни получают больше не потому, что лучше, а потому, что у них уже было больше. Как выглядит власть внутри обычных трудовых отношений и почему «договорились по-хорошему» часто означает «у одной из сторон не было выбора».

Это не обвинение конкретных людей. Это описание механики.

Потому что, только когда видно, как именно устроен механизм, можно говорить о том, что в нём можно изменить — и что изменить необходимо.

Начнём с простого.

С того, что происходит, когда нормальная жизнь превращается в задачу, для решения которой ресурсов почти не остаётся.

И с вопроса, который после этого уже нельзя не задать.

Кто решил, что так нормально?

1

ИСХОДНАЯ ТОЧКА: МИР, КОТОРЫЙ УМЕЕТ СЧИТАТЬ ВСЁ, КРОМЕ ЧЕЛОВЕКА

Есть простой тест.

Возьмите любой экономический отчёт — региональный, федеральный, международный. Найдите раздел с выводами. Посмотрите, какие показатели там считаются хорошими результатами.

ВВП вырос. Инфляция снизилась. Безработица на историческом минимуме. Реальные доходы — плюс несколько процентов.

А теперь спросите кого-нибудь, кто живёт на медианную зарплату: у него жизнь улучшилась?

Скорее всего, нет. Или: стало чуть легче с одним, но тяжелее с другим. Или: не заметил. Или — и это самый распространённый ответ — молча пожмёт плечами.

Отчёт говорит: лучше. Человек говорит: не чувствую. Оба правы.

И в этом зазоре между выводами в отчете и ощущениями людей — вся суть этой главы.

Мы привыкли думать, что экономические данные — это описание реальности. Что цифры фиксируют то, что есть. Что если показатель растёт — что-то улучшается.

Но данные не зеркало. Данные — это ответ на вопрос.

И прежде чем читать ответ, нужно понять: какой вопрос задавался?

ВВП отвечает на вопрос: сколько произведено и продано? Это полезный вопрос. Но он не спрашивает: кто устал? Кто недобрал до нормы? Кому стало стыдно за то, что не справляется?

Инфляция отвечает на вопрос: как изменились цены в среднем? Но не спрашивает: что происходит с людьми, у которых нет резерва, чтобы поглотить даже небольшой рост на обязательные расходы?

Безработица отвечает на вопрос: есть ли у человека работа? Но не спрашивает: что это за работа? Можно ли прожить на получаемую зарплату? Остаётся ли у человека после неё что-нибудь, кроме усталости?

Каждый показатель — это выбор. Выбор вопроса. И вместе с ним выбор того, что остаётся за рамками.

Здесь обычно возражают.

Говорят: данные объективны. Математика не врёт. Статистика — это наука, а не политика. Если ВВП вырос на три процента — значит, вырос. Цифра не имеет идеологии.

Это правда. Цифра не имеет.

Но вопрос, на который она отвечает, имеет. И на выбор вопроса тоже.

Возьмём два одинаково точных числа об одной и той же экономике в один и тот же год: ВВП вырос на четыре процента. Реальные доходы нижней половины населения — тех людей, кто зарабатывает меньше всех, не изменились. Рост – ноль процентов. Оба числа верны. Оба посчитаны правильно. Но они описывают разные реальности. И в зависимости от того, какое из них стоит в заголовке отчёта, принимаются разные решения.

Математика не врёт. Но математику выбирают люди. И это выбор о том, что считается важным сигналом, а что фоном.

I. ЧТО ВИДИТ СИСТЕМА

Экономист Саймон Кузнец придумал ВВП в 1930-х. Он создавал инструмент для конкретной задачи: измерить производственные мощности страны в период Великой депрессии. Это был точный инструмент для точной задачи.

И он сам, Кузнец, предупреждал: этот показатель нельзя использовать как меру благополучия нации. Это разные вещи.

Его не послушали.

ВВП стал главной метрикой. Той, под которую строится бюджет, обосновывается политика, оценивается успех правительства. Той, которую цитируют в новостях и по которой судят о том, хорошо ли живёт страна.

Хотя его автор с самого начала говорил: она не для этого.

Это не заговор. Это удобство. ВВП — простой, сопоставимый, регулярный. Его легко считать, легко сравнивать, легко объяснять. У него одно число. А у благополучия нет единого числа. Благополучие сложно. Оно разное у разных людей. Оно не агрегируется в строку отчёта.

Поэтому победил ВВП. Не потому, что он лучше описывает жизнь. Потому что его проще считать.

У ВВП есть конкретные слепые пятна. Не абстрактные — буквальные.

Если кто-то заболел и купил лекарства — ВВП вырос. Транзакция состоялась. Если человек заботится о здоровье, не болеет и ничего не покупает — ВВП не изменился. Здоровье как таковое в показатель не входит. Только его монетизация.

Если в городе вырубили деревья в парковой зоне и построили торговый центр — ВВП вырос. Строительство, торговля, рабочие места. Потеря среды, которая держала качество жизни целого района, — не в счёт. У неё нет цены в системе национальных счетов.

Если женщина бросила работу, чтобы ухаживать за тяжелобольным родственником — ВВП упал. Она перестала быть единицей производства. То, что она теперь делает, не считается. Хотя то, что она делает сейчас, возможно важнее того, что она делала на работе.

Это не случайные пробелы. Это архитектура инструмента. ВВП считает транзакции. Всё, что не стало транзакцией, не существует для системы.

После Второй мировой войны ВВП распространился по всему миру как стандарт. Бреттон-Вудские институты — МВФ и Всемирный банк — сделали его универсальным языком экономической отчётности. Страна, которая хотела говорить с миром об экономике, должна была говорить на этом языке.

У этого была логика. Нужен был общий измеритель для восстановления разрушенных экономик, для распределения помощи, для сравнения прогресса. ВВП давал это сравнение.

Но вместе с языком пришла и точка зрения. Экономика стала пониматься как производство и потребление. Успех — как рост этих показателей. Провал — как их падение. Всё остальное оказалось за скобками.

И эти скобки не пересматривались семьдесят лет.

Этот момент стоит удержать.

Система считает не то, что важно. Система считает то, что поддаётся счёту. Это не одно и то же.

Усталость не поддаётся счёту. Достоинство не поддаётся счёту. Страх не поддаётся счёту. Чувство, что твой труд невидим, не поддаётся счёту. Ощущение, что правила устроены не для тебя, не поддаётся счёту.

Всё это реально. Всё это влияет на то, как человек живёт, принимает решения, растит детей, относится к работе и к будущему.

Но этого нет в отчёте. Значит, с точки зрения системы, этого нет. Значит, этого нет в решении.

Здесь защитники существующей системы возражают.

Они говорят: ВВП не единственный показатель. Есть индексы бедности, индексы неравенства, данные о здравоохранении, образовании, социальной мобильности. Всё это считается. Всё это публикуется. Говорить, что система не видит человека, — значит игнорировать огромный массив данных, который существует именно для того, чтобы его видеть.

Это честное возражение. И оно верно.

Данные есть. Много данных. Хороших данных.

Но есть разница между данными, которые публикуются, и данными, которые управляют решениями.

Индекс Джини* считается в большинстве стран. Он публикуется. Его цитируют в академических статьях. Но когда министерство финансов принимает решение о налоговой политике — главным аргументом остаётся влияние на ВВП и инвестиционный климат. Не на коэффициент Джини.

Данные о продолжительности здоровой жизни есть. Но когда оптимизируется система здравоохранения, главный критерий — это расходы на одного пациента и пропускная способность, а не то, сколько лет здоровой жизни получает человек на выходе из системы.

Данные есть. До решения они не доходят.

Это и есть архитектура приоритетов.

II. СРЕДНЯЯ ЗАРПЛАТА: ДАННЫЕ НЕ ВРУТ, НО МОГУТ СКРЫВАТЬ ЧЕЛОВЕКА

В отчёте написано:

«средняя зарплата по региону — пятьдесят тысяч рублей».

Это правда.

Но «средняя» — это сумма всех зарплат, делённая на число работников. Если с одной стороны — директор с доходом в миллион, а с другой — двадцать человек с двадцатью тысячами, среднее выйдет вполне приличным. Это будет правдой. И не будет описывать реальность ни одного из двадцати.

Медианная зарплата — та, которая делит всех работников пополам: половина получает больше, половина меньше — точнее описывает, как живёт большинство. Она почти всегда ниже средней. В некоторых регионах значительно.

Оба числа посчитаны правильно. Оба верны. Но в официальный отчёт идёт среднее. Медиана — в приложение, в методологические примечания, в академические статьи.

Это не ошибка в расчётах. Это выбор: какое число будет определяющим.

Представьте человека, который работает кассиром в сетевом магазине. Полный рабочий день. Без больничных — потому что больничный это потеря в деньгах. Иногда подрабатывает на выходных.

Он видит отчёт: средняя зарплата по региону выросла на восемь процентов.

Его зарплата не выросла. Или выросла на два процента — меньше инфляции. Он смотрит на эту цифру и не понимает, про кого она. Ощущение, что отчёт описывает другой город, другую страну, другую жизнь.

Он не ошибается. Отчёт действительно описывает другое.

Средняя тянется вверх теми, у кого доходы растут быстро. Кассир, чьи доходы стоят на месте, в этот рост входит как единица в знаменателе. Как делитель. Не как субъект улучшения.

Кто-то скажет: это технический вопрос, не политический.

Может быть. Но у выбора методологии есть последствия.

Если в отчёте средняя — чиновник смотрит на одну цифру и видит: нормально. Если медианная — видит другую и, возможно, задаёт другой вопрос.

Вопросы, которые задаются, определяют решения, которые принимаются. А вопросы зависят от того, какие числа стоят в первой строке.

Среднее и медианное — это не просто разные методы агрегации. Это разные точки зрения на одно общество. Одна смотрит сверху. Другая изнутри.