Тёмный маг императора

Сергей Патрушев

Тёмный маг императора

Глава 1. Шёпот в темноте

Ночь в столице всегда пахла одинаково: остывающим камнем, конским навозом, дешевой похлебкой из таверн и сладковатым дымом из алхимических лабораторий Верхнего города. Для Дрейка этот запах был запахом дома. Не того, где ждут и где горит очаг, а того, где тело чувствует себя пугающе свободным, а разум становится острее бритвы.

Он стоял на карнизе третьего этажа особняка барона Валериуса, вцепившись пальцами в стык между гранитными блоками. Внизу, под мерцающим светом масляных фонарей, патрулировали стражники в начищенных кирасах. Для них ночь была временем службы, скучной и холодной. Для Дрейка ночь была тканью, из которой он мог вырезать себе любой путь.

Задание императора Алекса звучало до смешного просто: барон Валериус, один из богатейших землевладельцев западных провинций, задумал мятеж. Он собирал золото, переманивал на свою сторону младших офицеров гарнизона и вел тайную переписку с вождями кочевников из Пустошей. Император не хотел крови. Не сейчас, когда империя только-только залечила раны после войны с Северным Союзом. Публичная казнь уважаемого барона вызвала бы ропот в Совете Лордов.

Алексу нужен был не мертвый предатель. Ему нужна была абсолютная лояльность. Страх, который выглядит как добровольное раскаяние.

Дрейк закрыл глаза.

Магия тени не была магией в привычном понимании этого слова. Огненные маги выдыхали пламя, водные — управляли потоками. Они меняли мир вокруг себя грубой силой. Тени же ничего не меняли. Они просто заполняли пустоты, которые всегда существовали в мире, но оставались незамеченными. Тень от ставни, упавшая на стену. Тень от облака, накрывшая площадь. Тень от ресниц, скрывшая зрачок.

Дрейк выдохнул, и его фигура, облаченная в простой темный дублет, начала терять плотность. Он не становился невидимым. Он становился частью темноты. Стражник внизу остановился, протер глаза и недоуменно посмотрел на стену особняка. Ему на секунду показалось, что стык между камнями стал чуть глубже, чернее, словно сама ночь протянула к нему липкий палец. Стражник сплюнул, помянул недобрым словом дешевое вино, выпитое на ужин, и пошел дальше.

Дрейк перетек внутрь.

Внутри особняка пахло иначе. Воском, дорогим сандалом и застарелым потом власти. Здесь не было стражи — барон Валериус считал, что его личная гвардия у входа и зачарованные замки на дверях спальни стоят целой армии. Он был богат, самоуверен и совершенно не готов к тому, что замок на его окне рассыпался черной пылью от одного лишь прикосновения Дрейка к медной ручке.

Спальня тонула в бархате. Огромная кровать под балдахином из темно-красного шелка, шкуры редких зверей на полу, столик с недопитым вином и рассыпанными документами. Дрейк скользнул вдоль стены, избегая лунного света, падающего из высокого окна.

Барон Валериус спал. Его мощная грудь, затянутая в шелковую ночную сорочку, мерно вздымалась. На столике рядом с кроватью лежал открытый футляр с печатями — те самые письма кочевникам. Дрейк на мгновение задержал на них взгляд, запоминая расположение каждой печати, каждое пятно воска. Память у него была абсолютной, еще одним даром, который требовала его работа.

Он не спешил. Торопливость — мать ошибок, а ошибки в спальне мятежного лорда заканчиваются либо звоном стали, либо визгом, который перебудит половину квартала. Дрейк опустился на одно колено в самом темном углу комнаты, там, где тени от шкафа и кресла сливались в густой, непроглядный омут.

Он начал тянуть.

Это не было похоже на заклинание. Не было пассов руками или шепота на мертвых языках. Дрейк просто позволилтеням в комнате стать гуще. Сначала они просто сгустились в углах, затем поползли по ножкам мебели, по складкам балдахина. Лунный свет на полу начал сужаться, словно невидимые шторы медленно задвигались со всех сторон.

Барон Валериус пошевелился во сне. Пробормотал что-то неразборчивое, перевернулся на спину.

Дрейк шагнул из своего угла. Он не шел по полу — он перетек вместе с движением сгустившейся тьмы, оказавшись в изножье кровати. Теперь лунный свет падал только на лицо барона, оставляя самого Дрейка в абсолютном, первобытном мраке.

— Барон, — произнес Дрейк.

Его голос не отразился от стен. Он родился прямо в голове Валериуса, миновав уши. Это был не звук, а чистая мысль, облеченная в акустическую форму.

Валериус распахнул глаза. Он не дернулся, не закричал. Липкий, первобытный ужас парализовал его мышцы. Он смотрел прямо перед собой, но видел не человека. Из темноты в изножье кровати на него смотрели два глаза. В них не было белков, не было зрачков — только абсолютная, затягивающая пустота, в которой медленно вращались тусклые, похожие на пепел звезды.

— Ты спишь, барон, — продолжил шептать голос в голове Валериуса. — Это самый глубокий сон в твоей жизни. Сон, в котором нет лжи.

Тени вокруг кровати начали двигаться. Они отделялись от стен, принимая смутные, пугающие формы. Дрейк не создавал их из ничего — он лишь давал волю тому, что барон прятал в своей душе годами.

Из тьмы соткался трон. Не золотой, имперский, а грубый, деревянный, из почерневшего дуба, какие ставят в залах вождей кочевников. На троне сидел сам Валериус, но другой — старше, с запавшими глазами, в шкуре пещерного медведя. Вокруг него выли на луну тени в волчьих шкурах.

— Ты хотел власти, — шептал Дрейк, обходя кровать. Теперь он стоял у самого плеча барона, и тот чувствовал исходящий от него могильный холод. — Настоящей власти. Не титула, который тебе дал мой император, а той, что заставляет континенты дрожать.

Иллюзия набирала силу. Дрейк не лгал барону — он лишь показывал ему его собственные желания, очищенные от шелухи дипломатии и оправданий.

В видении Валериус стоял на холме. Внизу, насколько хватало глаз, пылали города империи. Кочевники на низкорослых мохноногих лошадях вырезали мирное население. Небо было черным от воронья. Валериус на троне улыбался, но улыбка его была гримасой мертвеца.

— Смотри, — велел Дрейк.

Тени сгустились в центре спальни, формируя новую картину. Теперь это был пиршественный зал в столице. За длинным столом сидели другие лорды. Император Алекс сидел во главе. Когда видение Валериуса вошло в зал, лорды не встали. Они даже не подняли глаз. Они продолжали есть, пить, смеяться. На столе перед ними лежало блюдо.

На блюде, украшенный петрушкой, лежал его собственный, барона Валериуса, глаз.

— Это цена предательства, — шептал Дрейк ему на ухо. — Не смерть. Смерть — это милость. Предательство, барон, — это забвение. Тебя вычеркнут. Твои земли отдадут безродным выскочкам. Твое имя будут использовать как ругательство пьяные стражники. Твои дети отрекутся от тебя первыми, чтобы сохранить свои головы. Твоя кровь высохнет, и о ней никто не вспомнит. Ты станешь пылью в архивах, которую смахнут тряпкой.

Валериус начал дрожать. По его вискам градом катился пот, хотя в спальне стало невыносимо холодно. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара.

— Но есть другой путь, — голос Дрейка стал мягче, вкрадчивее. Он наклонился ниже, и барон почувствовал, как его шеи касается что-то ледяное, похожее на лезвие, но не ранящее кожу. — Покорность.

Иллюзия сменилась.

Пиршественный зал исчез. Теперь Валериус стоял на коленях в Тронном зале Императорского дворца. Мраморный пол был холодным. Вокруг стояла вся знать империи. Дрейк стоял за его спиной, невидимый для остальных, но барон чувствовал его присутствие каждой косточкой.

На троне сидел Алекс. Молодой, с жестким, волевым лицом и глазами цвета закаленной стали. Он не смотрел на Валериуса с гневом. В его взгляде было лишь холодное, брезгливое любопытство, с каким энтомолог смотрит на редкую, но ядовитую букашку.

— Барон Валериус, — произнес в иллюзии император, и его голос громом раскатился под сводами. — Вы обвинялись в измене. Золото, письма, наем убийц.

Валериус в видении хотел закричать, что это клевета, но горло его пересохло. Он лишь ниже склонил голову.

— Вы признали свою вину? — спросил Алекс.

В реальном мире настоящий Валериус, лежащий на шелковых простынях, издал тихий, булькающий стон. Его губы сами собой прошептали: — Признал…

— Хорошо, — кивнул иллюзорный император. — Ваша жажда власти понятна. Империя велика, и многим кажется, что центр слаб. Но империя стоит не на мечах. Она стоит на верности.

Алекс поднялся с трона. Он медленно сошел по ступеням вниз. Придворные затаили дыхание. Император подошел к коленопреклоненному барону и положил тяжелую руку ему на плечо.

— Ваша жажда останется с вами, барон, — сказал Алекс. — Но теперь она будет служить мне. Вы отдадите свои золотые рудники в казну. Вы распустите свою личную гвардию. Ваши земли будут обложены двойным налогом на десять лет. А вы… вы поедете на Южную границу. Там неспокойно. Вы будете командовать штрафным легионом. Вы будете чистить нужники империи своей честью, барон. И каждый день, просыпаясь в грязи, вы будете благодарить меня за то, что ваша голова все еще на плечах.

В видении Валериус плакал. Слезы, горячие и искренние, текли по его лицу, падая на холодный мрамор. Это были слезы не страха, а абсолютного, всепоглощающего облегчения. Ужас неизвестности ушел. Ему дали правила. Ему дали клетку, и эта клетка казалась спасением.

— Ты слышишь меня, барон? — прошептал Дрейк в реальном мире, касаясь ледяным пальцем виска Валериуса. — Ты любишь императора. Ты презираешь свои глупые амбиции. Кочевники — твои враги. Твоя жизнь принадлежит трону. Каждое твое дыхание — это дар императора.

— Люблю… — прохрипел Валериус. — Презираю… Враги…

Дрейк чуть улыбнулся краем губ. Улыбка эта была пугающей — она не затронула его глаз, оставаясь лишь механическим движением лицевых мышц. Работа была почти сделана.

Он начал отступать. Тени в спальне медленно поползли обратно к стенам, к углам, под мебель. Лунный свет вновь залил комнату, показывая обычную, мирную картину: спящего человека, скомканные простыни.

Валериус открыл глаза.

Он сел на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Он оглядел комнату диким, затравленным взглядом. Никого. Только тени, лежащие на своих обычных местах. Обычные, плоские, нестрашные тени.

Барон дрожащей рукой потянулся к шнурку звонка, вызывая слуг. Но прежде чем дернуть за него, его взгляд упал на столик.

Футляр с письмами был закрыт.

Валериус сорвал крышку. Пергаменты были на месте, но печати… Печати были сломаны. И на самом верхнем письме, прямо на воске, лежал крошечный черный пепел. Пепел, который пах озоном и могилой. Барон взял письмо в руки. Его пальцы дрожали так сильно, что пергамент шуршал, как сухие листья.

Он развернул его.

Его собственный почерк, его собственные слова, призывающие вождей Пустошей ударить в спину имперским легионам. Но теперь, глядя на эти строки, он чувствовал не азарт заговорщика, а приступ тошноты. Буквы казались ему ядовитыми пауками, ползущими по бумаге. Каждое слово кричало о его собственной глупости, о смертном приговоре, который он сам подписал для себя и своей семьи.

— Огня, — прохрипел он, когда в спальню вбежали заспанные слуги с канделябрами. — Живо. И гонца. К императору. С письмом о полной моей преданности. И вызовите ко мне капитана гвардии. Я знаю, кто в нашем окружении работает на Пустоши.

Слуги замерли в изумлении, глядя на бледного, как смерть, господина, который еще вчера вечером с улыбкой обсуждал падение Алекса. Но перечить не посмели.

Дрейк в этот момент уже стоял на крыше соседней пекарни, в двухстах ярдах от особняка. Он стряхнул с пальцев остатки черной пыли. На востоке небо начало едва заметно сереть, предвещая рассвет. Ночь закончилась.

Путь до Серых Палат — личного крыла императора в глубине дворца, куда не допускалась даже дворцовая стража — занял у него двадцать минут. Он прошел сквозь залы, полные просыпающихся фрейлин и зевающих секретарей, оставаясь для них лишь мимолетной тенью в коридоре, легким сквозняком, качнувшим портьеру.

Кабинет Алекса был аскетичен. Никакой позолоты, никаких охотничьих трофеев. Массивный стол из мореного дуба, карта империи во всю стену, несколько кресел для посетителей и узкое окно-бойница, выходящее на тренировочный плац.

Император стоял у этой карты. Он был одет в простую черную рубаху без знаков различия. Только тяжелый золотой обруч на голове выдавал его статус. Алекс не повернулся на звук открывающейся двери. Дрейк никогда не издавал звуков, открывая даже самые тяжелые замки.

— Он сломлен? — спросил Алекс, не отрывая взгляда от западных провинций на карте.

— Он сломлен, ваше величество, — голос Дрейка в тишине кабинета прозвучал ровно и лишенно эмоций. — Он будет спать еще час. Проснувшись, он прикажет арестовать своих сообщников, выдаст все золото и будет умолять отправить его чистить нужники на границе, лишь бы доказать свою верность. Он искренне верит, что вы пощадили его из милосердия.

Алекс медленно повернулся от карты. Его глаза, лишенные сейчас всякой теплоты, внимательно изучали Дрейка. Император был единственным человеком в империи, кто не боялся взгляда своего теневого клинка. Он видел в нем не чудовище, а идеально откованный инструмент.

— Милосердие — это непозволительная роскошь, Дрейк, — Алекс подошел к столу, налил в серебряный кубок воды из кувшина и сделал глоток. — Но страх без преданности — это бунт отложенный. Валериус полезен мне живым и лояльным. Его земли важны для снабжения южной кампании. Если бы ты его убил, его наследники продолжили бы войну. Теперь они будут молиться на мой трон, чтобы я не передумал и не отдал их отца кочевникам.

— Я лишь выполняю волю, — склонил голову Дрейк.

— Ты делаешь больше, — Алекс поставил кубок. — Ты сохраняешь форму империи. Глина мягка, пока гончар давит на нее руками. Убери руки — и сосуд развалится. Твой метод… убедителен. Говорят, барон поседел за одну ночь.

— Иллюзия старости — побочный эффект глубокого внедрения в подсознание, — ответил Дрейк. — Его мозг пытается объяснить себе пережитый ужас. Через месяц волосы вернут цвет. Страх останется навсегда.

Алекс едва заметно кивнул. Он подошел к Дрейку вплотную. Император был выше его на полголовы. От него пахло сталью, бумагой и абсолютной властью.

— У меня есть еще одна проблема, — тихо сказал Алекс. — Не на западе. На севере. В Ледяных пиках. Тамошний ярл делает вид, что соблюдает перемирие, но мои люди докладывают, что он скупает селитру и серу в промышленных масштабах. Гром не бьет в ясное небо, Дрейк.

Дрейк не ответил. Он просто ждал, позволяя словам императора осесть в пространстве кабинета.

— Ярл Горм — гордец, — продолжил Алекс. — Он не понимает намеков. И он слишком любит своих сыновей. У него их трое. Старший командует его личной дружиной.

Император сделал паузу, давая Дрейку время осознать задачу. Не убить. Не похитить. Что-то тоньше.

— Я хочу, чтобы старший сын ярла Горма увидел, как его младший брат тонет во льду, — сказал Алекс. — Иллюзия должна быть абсолютной. Он должен слышать хруст льда, чувствовать холод воды, видеть, как жизнь уходит из глаз ребенка. А потом, когда он бросится спасать, лед должен оказаться твердым. И он должен помнить этот ужас — ужас собственного бессилия — каждый раз, когда будет смотреть на подпись отца под мирным договором со мной.

— Ребенок не пострадает? — уточнил Дрейк. Это был единственный вопрос, который он позволил себе задать. Не из жалости. Нарушение условий контракта было недопустимой погрешностью.

— Ребенок будет спать в своей теплой постели в трех милях оттуда, — усмехнулся Алекс. — Я не монстр, Дрейк. Я просто хочу, чтобы мои северные границы были спокойны.

— Когда? — спросил Дрейк.

— Завтра на закате. Ярл устраивает охоту на ледяных волков. Его сыновья всегда идут в первой цепи.

Дрейк молча склонил голову в знак принятия приказа.

— Иди, — кивнул Алекс, возвращаясь к карте. — И, Дрейк…

Дрейк замер у двери.

— Твоя тень сегодня ночью была чуть длиннее обычного, — не отрываясь от пергамента, бросил император. — Следи за ней. Если она начнет отбрасывать собственную тень, империя лишится своего лучшего клинка. А я не люблю терять хорошие инструменты.

Дрейк вышел из кабинета, бесшумно притворив за собой тяжелую дубовую дверь.

Коридоры Серых Палат встретили его привычным полумраком. Он шел, и слуги, попадавшиеся навстречу, инстинктивно вжимались в стены, хотя Дрейк даже не смотрел на них. Он был пуст. Задание выполнено, барон Валериус теперь был верным псом императора, а впереди ждал холодный ветер Ледяных пиков и крик старшего сына ярла Горма.

Дрейк остановился у высокого стрельчатого окна, выходящего на спящий город. Первые лучи солнца окрасили шпили храмов в кроваво-золотой цвет. Он посмотрел на свои руки. Обычные руки, с коротко стриженными ногтями, без шрамов и мозолей. Руки палача, который никогда не касается стали.

Он поднес ладонь к лицу. Между пальцами сгустилась тьма, густая, как смола. Дрейк смотрел в эту черноту. Иногда, в такие минуты, ему казалось, что оттуда, из глубины его собственной магии, кто-то смотрит в ответ. Кто-то древний, холодный и бесконечно голодный.

Он сжал кулак, развеивая тьму.

До заката в Ледяных пиках оставалось девятнадцать часов. Дрейк развернулся и бесшумно растворился в тенях коридора, направляясь в свои покои, чтобы собрать сумку с самым необходимым: мотком зачарованной веревки, пузырьком с вытяжкой из корня мандрагоры для обострения чувств жертвы и пустым разумом, готовым принять в себя чужой ужас.

Глава 2. Тайный совет

Солнце достигло зенита, залив Белый город расплавленным золотом. Внизу, под стенами Императорского дворца, кипела жизнь: торговцы надрывали глотки, расхваливая рыбу, стражники лениво разгоняли нищих, а жрецы Единого культа тянули свои бесконечные гимны. Для них этот день был просто вторником. Для Дрейка он был измерен ударами сердца принцессы Лилианы.

После Ледяных пиков прошло три недели. Задание ярла Горма было выполнено с пугающей, хирургической точностью. Старший сын северного владыки до сих пор просыпался в холодном поту, видя во сне черную воду, смыкающуюся над головой его восьмилетнего брата. Мирный договор, привезенный гонцом два дня назад, был подписан кровью — не пролитой, а застывшей в жилах от ужаса. Император остался доволен. Дрейк получил три ночи сна и новое назначение, которое раздражало его куда больше, чем перспектива замерзнуть в сугробе.

Стать тенью принцессы.

Дрейк стоял на балконе, примыкающем к учебной зале Лилианы. Он не прятался за колонной — в этом не было нужды. Магия тени позволяла ему стать частью архитектурного декора. Для любого вошедшего он был бы лишь густой, почти осязаемой темнотой в дверном проеме.

Принцессе было семнадцать. Возраст цветения, глупых стихов, тайных свиданий и веры в то, что мир вращается вокруг ее красоты. Лилиана сидела на подоконнике, болтая ногами, и читала толстый том в кожаном переплете. Судя по гравюрам на страницах — «Анатомию монстров Северных топей». Дрейк позволил себе легкую внутреннюю усмешку. Кажется, императорская дочь унаследовала от отца не только цвет глаз, но и специфический интерес к тому, что убивает.

За ее спиной, у камина, сидела фрейлина, леди Элеонора. Пожилая, сухая, как пергамент, женщина вышивала шелком лилии. Ее спина была идеально прямой, а движения — выверенными десятилетиями службы. Она не просто охраняла покой принцессы, она сканировала пространство. Дрейк чувствовал ее затылком. Старая школа.

— Я знаю, что ты там, — не отрываясь от книги, сказала Лилиана. — Твоя тень падает на мою страницу. Третий абзац снизу. Ты загородил мне описание ядовитых желез болотной гидры.

Дрейк не шелохнулся. Магия не спала, он оставался невидимым, но принцесса была права. Его физическое тело, скрытое в тенях, все еще отбрасывало вторичную, едва заметную тень в реальном мире. Император предупреждал его об этом.

Он перетек из дверного проема в угол комнаты, где тени от книжных шкафов сходились в плотный клин. — Ваше высочество, — его голос прозвучал тихо, лишенный эха, рождаясь прямо в воздухе между ними.

Лилиана наконец подняла глаза. Она не вздрогнула. В ее взгляде мелькнуло раздражение. — Дрейк. Мы же обсуждали. Когда ты вот так появляешься, у меня по коже бегут мурашки. Это отвлекает от учебы. Если отец хочет, чтобы я вышла замуж за принца Южных островов, мне нужно хотя бы уметь поддерживать светскую беседу, а не подпрыгивать каждый раз, когда оживает портьера.

— Безопасность вашего высочества важнее светской беседы, — ровно ответил Дрейк.

— Безопасность… — Лилиана фыркнула и заложила палец между страницами. — Элеонора говорит, что ты убил сорок человек. Это правда?

— Я не веду подсчет, ваше высочество.

— Но ты их убивал?

— Я устранял угрозы короне. Иногда устранение требует летального исхода.

Принцесса задумчиво посмотрела на него. Она пыталась пробить его броню, найти в этом идеальном орудии убийства что-то человеческое. Дрейк знал этот тип любопытства. Оно было опасным. — Отец сказал, что ты будешь моим телохранителем. Моей… постоянной тенью. Даже на балах? Даже в купальнях?

— Особенно в купальнях, — подтвердил Дрейк. — Вода — отличный проводник для яда, а пар скрывает лезвие убийцы.

Лилиана сморщила нос. — Как романтично. Значит, на моем первом балу совершеннолетия рядом со мной будет стоять человек, от которого пахнет могилой, и смотреть, как я танцую менуэт. Это гарантирует мне успех.

— Я не пахну, ваше высочество, — Дрейк позволил себе каплю иронии. — Я не дышу достаточно часто для этого. И я буду стоять за портьерой. Ваше платье не пострадает от моего присутствия.

В коридоре послышались тяжелые, уверенные шаги. Двери распахнулись, не дожидаясь стука.

Император Алекс вошел в комнату дочери так, словно это был его кабинет. Он был все в той же простой черной одежде, но на поясе висел церемониальный меч, а на плечи был накинут тяжелый плащ из меха северного медведя — знак того, что он только что вернулся с парада или собирался на него.

— Лили, — Алекс коротко поцеловал дочь в макушку. — Прекрати дразнить моего ассасина. Он воспринимает твои шутки как тактические уязвимости.

— Он воспринимает закат как приглашение к убийству, — буркнула принцесса, возвращаясь к книге.

Алекс подошел к Дрейку. Он не понижал голоса — Лилиана все равно была частью этого разговора, хочет она того или нет. — Совет начнется через час. Малый зал. Лорд Гарет снова мутит воду. Он слишком громко скорбит о «старых вольностях», которые мы якобы отобрали у аристократии.

— Гарет глуп, — подал голос Дрейк. — Он считает, что империя — это договор равных. Он не понимает, что империя — это воля одного человека, удерживающая остальных от взаимного уничтожения.

— Именно поэтому он сегодня умрет от скуки, а не от кинжала, — кивнул Алекс. — Я хочу, чтобы ты был в зале. Не за колонной. Среди лордов.

Дрейк едва заметно нахмурился. Магия тени требовала темноты и дистанции. Находиться в ярко освещенном зале, сидеть в кресле, пить вино и при этом сохранять концентрацию для считывания чужих аур — задача на грани его возможностей. — Моя тень будет слишком длинной, — возразил он. — При ярком свете свечей я стану заметен. Любой маг-целитель почувствует искажение пространства.

— Поэтому ты не будешь использовать магию тени для скрытности, — Алекс положил тяжелую руку на плечо Дрейка. — Ты будешь использовать ее для анализа. Сядь в дальнем конце стола. Смотри на их лица. Мне не нужны их слова. Слова лордов — это шелуха. Мне нужно знать, кто из них готов ударить. Кто из них лжет, когда клянется в верности. Твоя пустота, Дрейк, — это идеальный резонатор. Ты — камертон лжи. Отражай их страхи.

— Я буду пустым сосудом, — склонил голову Дрейк.

— Ты будешь моим слухом, — поправил его Алекс. — Иди. Подготовься. Лили, через час ты тоже спустишься. Совет должен видеть, что моя дочь здорова, весела и не боится выходить к людям. Это лучший ответ на шепот заговорщиков.

Малый зал совета пах воском, пылью и старыми претензиями. Двенадцать кресел из красного дерева стояли подковой вокруг пустого места императора. Высокие окна были распахнуты, но летний воздух не приносил свежести — он лишь колыхал тяжелые бархатные шторы, в которых наверняка пряталось по одному гвардейцу из личной охраны.

Дрейк сидел в самом последнем кресле, у двери. На нем был простой серый камзол без гербов — одежда младшего сына захудалого барона или доверенного секретаря. Он не прятался. Он просто существовал. Человеческий мозг ленив; он видит то, что ожидает увидеть. Лорды видели в конце стола пустое место, на котором сидит какой-то клерк. Их взгляд скользил по Дрейку, не задерживаясь, словно вода по смазанному жиром камню.