Сын помещика 14

Я перевел взгляд на Рубинштейна. Тот стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня с непроницаемым выражением лица. Угадать, рад ли он моей реакции, ожидал ли ее, и вообще — что чувствует сейчас, было невозможно.

— Антон Григорьевич, — начал я, — я ценю стремление украсить звучание, но…

Он не дал мне договорить:

— Вам решать, Роман Сергеевич. Вы автор. Я свое предложение сделал, теперь дело за вами.

И все. Ни спора, ни нажима. Я даже немного растерялся — настолько легко все разрешилось. Неужели мои предположения верны, и он таким образом подстраховывается на будущее? Ладно, пока мне не до Рубенштейна. Надо все же провести репетицию, но в изначальном варианте песни. Венявский, впрочем, никуда не ушел: остался стоять у стены, скрестив руки и с интересом наблюдая за дальнейшей работой.

— Есть еще одно дополнение, — вдруг подал голос Антон Григорьевич, когда я уже собирался вернуться к репетиции. — Офицерский хор. Я взял на себя смелость пригласить их для «Гангута». В нужных местах они подхватят припев.

Я задумался на секунду — и кивнул. Это я и сам думал сделать, но все руки не доходили. Даже хорошо, что Рубинштейн взял это «улучшение» на себя. Хор позволит усилить эффект, придать песне объем в нужных местах. Пусть остаются.

Следующий час пролетел как один миг. Мы прогнали обе песни — сперва по частям, потом целиком, добиваясь единого дыхания. Завадский попадал в такт безупречно, гитары сплетались и расходились, контрабасы держали низ, и я чувствовал, как с каждым прогоном волнение уходит, уступая место сухой собранности. Тело вспомнило, что такое сцена. Голос слушался.

Потом в дверях возник дворецкий. Сухой, прямой, в расшитой золотом ливрее, он выждал паузу между песнями и объявил:

— Через четверть часа ожидается прибытие гостей.

Сердце у меня пропустило удар. Я вытер ладони о брюки — незаметно, как мне казалось — и оглядел зал. Пока мы репетировали, слуги уже расставили стулья. Теперь они стояли ровными рядами, обитые темно-красным бархатом, и от этой чинной, парадной пустоты становилось немного не по себе.

Музыканты переглянулись. Ульян Игоревич поправил металлические тарелки и замер. Тишков хрустнул пальцами, разминая руки. Бродников поднялся со своего стула и одернул сюртук.

Первые гости начали собираться почти сразу. Я стоял у края сцены и наблюдал, как зал постепенно заполняется. Военные мундиры — морские и гвардейские, белые и темно-синие, с золотым шитьем. Статские — в черных фраках, при орденах. Несколько сановников я узнал: вон тот, с бакенбардами, кажется, из морского министерства; этот, с лысиной и острым носом — кто-то из Сената. Все — люди государева круга. Все — те, кто постоянно находится при императоре по малейшему поводу и без.

Венявский подошел ко мне и встал рядом, тоже глядя в зал.

— Не смотри на них, — сказал он негромко. — Смотри на меня. Или на контрабас Григория Лукьяновича — он достаточно велик, чтобы заслонить первого министра.

Я усмехнулся. Шутка была нехитрой, но помогла — отпустило. Я расправил плечи и повернулся к своей труппе.

— Ну что, господа, — сказал я. — С богом.

Где-то в глубине дворца, далеко, но уже различимо, зазвучали шаги. Множество шагов, сливающихся в один гул. Император приближался.

***

Мраморный дворец

Император Александр II прибыл в вотчину своего младшего брата в третьем часу пополудни. Морозный воздух еще держался в складках его шинели, когда он, сбросив ее на руки адъютанту, прошел в вестибюль, где его уже встречал сам хозяин дворца.

Константин Николаевич, великий князь, генерал-адмирал и морской министр, ждал его у подножия белой мраморной лестницы. Он был в морском мундире, при орденах, и держался с той особенной, чуть насмешливой почтительностью, какую позволял себе только младший брат.

— Государь, — Константин склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет, но глаза его блестели живым, нетерпеливым огнем. — Рад, что вы нашли время.

— Ты так настойчиво приглашал, Константин, что я заподозрил неладное, — Александр усмехнулся одними уголками губ. — Что за самородка ты, говоришь, откопал?

— Будет справедливо упомянуть, что откопал его не я, а Николай Карлович. Но я успел оценить его талант. Вскоре все увидишь сам. Вернее, услышишь, — Константин развернулся и повел брата через анфиладу залов. Звук их шагов — мягкий, приглушенный ковровыми дорожками — разносился под высокими сводами. — Молодой человек, дворянин из провинции. Сочинил несколько песен, две из которых, смею думать, заставят наших моряков выпрямить спины.

Александр ничего не ответил. Он шел чуть позади брата, заложив руки за спину, и мысли его текли по привычному, давно проторенному руслу забот.

Крестьянский вопрос. Два слова, за которыми стояла судьба империи. Проект реформы, который уже неоднократно подвергался правкам. Особенно недовольны первым вариантом были помещики, под чьим давлением и пришлось отдать проект на доработку редакционной комиссии. Освободить крестьян значило перекроить всю земельную, хозяйственную, судебную систему — и перекроить так, чтобы не обрушить страну в хаос. Помещики роптали, чиновники саботировали, а он, император, должен был найти тот единственный путь, который примирит свободу с порядком.

И при всем при этом — международная изоляция. Крымская война, проигранная — горько, хоть и не позорно — оставила Россию без главного ее южного флота. Парижский трактат, подписанный четыре года назад, вычеркнул Черноморский флот из числа военных сил Европы: России запрещалось иметь на Черном море военные суда, арсеналы и верфи. Державы, еще вчера бывшие союзниками, теперь смотрели на нее с плохо скрытым торжеством.

Александр помнил лица моряков, когда в Севастополе читали условия мира. Помнил глухое молчание в строю — хуже любых проклятий. С тех пор боевой дух флота, да и всей армии, держался не на победах, а на одном лишь чувстве долга. И долг этот требовал подкрепления — словом, музыкой, примером. Всем, что могло бы сказать: мы не сломлены.

Потому он и ехал сегодня к брату. Константин, при всем своем вольнодумстве, редко ошибался в людях. Если он говорил, что нашел нечто стоящее — стоило послушать.

В боковой галерее, куда они свернули, произошло встреча, которую Александр не ждал. Великая княгиня Елена Павловна стояла у окна, за которым кружилась редкая снежная крошка, и при появлении братьев обернулась. Туалет ее — пышное платье темно-вишневого бархата, отороченное мехом — больше подошел бы для бала, чем для послеобеденного концерта; в уложенных короной волосах мерцали жемчужные заколки.

— Ваше Величество, — она чуть склонила голову, и в этом легком движении не было и тени подобострастия. — Вы ведь позволите старухе составить вам компанию?

Александр подошел, взял ее руку — тонкую, прохладную, унизанную перстнями — и приложился губами.

— Неужели вас так заинтриговало юное дарование, тетушка?

— Более чем. Я уже имела случай слышать его творения в своем салоне, и осталась весьма довольна, — Елена Павловна огладила бархат на рукаве и чуть сощурилась, глядя на императора. — Но здесь я, признаться, с корыстью: если вам понравится Роман Сергеевич, я бы очень хотела свести вас с ним после концерта. Он, видите ли, работает сейчас по моему поручению над новой редакцией известных вам положений. В рамках одной губернии.

Константин, стоявший в стороне, чуть приподнял бровь. Император задержал шаг ровно на секунду. Заниматься крестьянским вопросом — и сочинять патриотические песни? Да еще в юном возрасте? Сопряжение казалось странным.

— Вы умеете заинтриговать, Елена Павловна. Что ж, — он повернулся к брату и взглядом указал на дверь зала, — сперва музыка. О делах — после.

Она кивнула с тем спокойным достоинством, которое всегда означало: разговор непременно состоится, и пропустить его не выйдет.

Дворецкий распахнул перед ними высокие двустворчатые двери, и Александр вошел в зал.

Тот был невелик, но убран с тем строгим вкусом, какой император хорошо знал за своим братом. Никакой лишней позолоты. Красный бархат на стульях, расставленных полукругом перед небольшой сценой. Хрустальная люстра под потолком давала ровный, теплый свет. Вдоль стен, переговариваясь вполголоса, уже собрались приглашенные — морские офицеры в темно-синих мундирах, гвардейцы с аксельбантами, несколько статских сановников, чьи лица Александр знал наперечет. Увидев императора, они разом умолкли и поклонились.

На сцене, у инструментов, стояли музыканты. Александр скользнул по ним быстрым, цепким взглядом. Пожилой человек у барабанов — вероятно, распорядитель или старейшина труппы. Рядом — мужик, чье крестьянское прошлое не смог скрыть костюм, держал что-то в руках, и переминался с ноги на ногу. Дальше — гитаристы, контрабасисты, в стороне стоит уже знакомый императору Генрик Венявский. Но скрипач встал так, словно не будет выступать. И рядом с ним — молодой человек, совсем юный, с прямыми плечами и странным, нездешним выражением лица: ни страха, ни подобострастия, одно только ожидание.

«Видать, тот самый самородок», — догадался Александр.

Очень пестрая труппа получилась. Такого состава мужчина не видел ни у кого и никогда. Разве что уличные скоморохи могли чем-то подобным удивить публику, но они давно уже не выступали в стенах дворцов. Только в частных салонах по особому приглашению.

Император прошел к своему креслу — в первом ряду, чуть левее центра, — и сел. Константин занял место справа, Елена Павловна — слева. Остальные гости, дождавшись, пока государь устроится, тоже начали рассаживаться. Шелест одежды, скрип стульев, короткий, приглушенный кашель — и тишина, полная ожидания.

Александр опустил ладони на подлокотники и приготовился слушать.

Глава 5

22 декабря 1859 года

Петербург. Мраморный дворец

Зал замер. Последние капли тишины впитались в красный бархат кресел, и в наступившей, почти осязаемой пустоте Александр Второй явственно услышал, как за высокими окнами шуршит поземка. Он сидел прямо, положив ладони на подлокотники, и смотрел на сцену, где юный Роман Винокуров — мальчишка, в сущности — чуть заметно кивнул странному мужику, державшему во рту непонятную побрякушку.

Тот загудел. Звук поплыл — низкий, вибрирующий, как струна под водой — и почти сразу его смяло, раздавило вступление гитар и барабана. Тяжелое, размеренное, оно обрушилось на зал с силой отдачи корабельного орудия. Император моргнул, и на мгновение ему почудилось, что он не в Мраморном дворце, а на палубе, где ветер рвет вымпелы и пахнет пороховой гарью.

Юноша запел.

Никогда прежде император не слышал такого исполнения. Здесь не было придворной сладкозвучности, не было оперной поставленности голоса, годного лишь на то, чтобы оглашать театральные своды. Нет, этот парень пел так, словно вколачивал слова в стену. Он выкрикивал строчки, он рвал голос, он наступал на зал, и барабаны били в такт его ярости — «Петропавловск» вставал из звуков, как крепость из тумана: грохот пушек, свист ядер, рев моря, рвущегося в пробоины.

Александр чуть подался вперед.

С одной стороны, это было поразительно. Песня была сложена до жути просто — без вычурности, без артиллерийских терминов, доступная любому матросу и любому мужику в поле. Она ввинчивалась в память с одного прослушивания: еще немного, и ее начнут орать в портовых кабаках, на бастионах, на привалах. Именно то, что нужно флоту сейчас — без Черноморских побед, без громких реляций — гимн, склеенный из стойкости и памяти.

Но с другой стороны — он, человек, привыкший к картографической точности, к аккуратности депеш и формуляров, невольно поморщился. «Петропавловск». Просто «Петропавловск». А ведь поется про Петропавловский порт, а не город, расположенный в Западной Сибири* — что две существенные разницы, две разных точки на карте, и для моряка, к примеру, разница эта была не лингвистической прихотью, а вопросом навигации. И таких мелких, небрежных упрощений хватало — он слышал их, отмечал краем сознания, но заставлял себя не выдергивать из ткани песни каждую нитку. Творчество. Мальчишка, в конце концов, пусть и дворянин — он пишет не трактат, а песню. Нужно быть снисходительным. Он не министр, которому нельзя спустить ошибку в докладе — он поэт, пусть и нового, невиданного склада.

* сейчас это территория Казахстана, а тогда Петропавловск ассоциировался именно с Западной Сибирью

Песня завершилась так же резко, как началась. Последний удар барабана — гулкий, как выстрел — упал в тишину, и та сомкнулась над ним, плотная, звенящая. Тишина длилась секунду, другую, и в ней слышалось только сбитое дыхание певца.

Александр чувствовал, как со всех сторон на него уставились взгляды — гости, офицеры, сановники, даже Константин, его собственный брат, замер вполоборота и не дышал, хотя в его взгляде читалось — песня ему нравится. Все ждали. Ждали его реакции. Ждали слова. Ждали движения. И это ожидание, это скопление глаз ударило в него глухой, мгновенной досадой. Что за манера — ждать императорской отмашки, будто сами не имеют ушей? Будто каждое его движение — дирижерский взмах, без которого ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Он подавил раздражение. Лицо его не дрогнуло. Медленно, веско оторвал ладони от подлокотников и свел их вместе — хлоп, хлоп, хлоп. Звук вышел нарочито ровным, не громким и не тихим. Вежливым.

— Это все, — спросил он, не повышая голоса, но так, что каждый слог донесся до сцены, — или будет еще?

Юноша стоял, чуть прикрыв глаза — собирался с духом после исполнения — и при этих словах вскинул голову. На миг императору показалось, что увидит в его лице обиду или растерянность, но нет — юноша коротко кивнул.

— Будет, Ваше Императорское Величество.

Музыканты переглянулись. Пожилой барабанщик вытер ладони о брюки. Контрабасисты перехватили инструменты. И снова — пауза, свист вдоха, и теперь уже гитары загрохотали иначе: резче, злее, с металлическим лязгом. Снова что-то отстоящее от привычных мелодий так далеко, что аналога подобрать невозможно. Зато очень созвучно с прошлой песней.

Когда грянул припев, император увидел, как по залу прошло движение. Не он один понял, что песня похожа на предыдущую. И увидев реакцию императора, вполне сдержанную, ранее, теперь слушатели решили не ждать его одобрения, а выразить собственные чувства. Сперва поднялся один морской офицер — немолодой, с георгиевской лентой в петлице — и встал, держась за спинку кресла, словно в строю. За ним — второй, третий. Моряки вставали один за другим, не сговариваясь, как поднимаются по сигналу тревоги. Лица их были тверды, глаза блестели не слезой, а тем сухим огнем, какой бывает только у тех, кто знает цену морскому делу.

Александр смотрел на них — и одобрял. Вот это было то, ради чего стоило прийти. Песня поднимала, песня сплачивала, песня говорила каждому из этих закаленных моряков: «Ты — часть победы, и победа эта не забыта». Ему нравился этот эффект. Он видел, как выпрямляются спины, как оживают потухшие было лица. Если для этого нужен мальчишка-провинциал с его громыхающим оркестром — пусть будет так.

Но сам он не встал.

Он слышал те же упрощения, что и в прошлой песне. Те же мелкие, для иного уха незаметные неточности, от которых хотелось поморщиться. Текст был слишком прост, слишком общ — хотелось выверить его по шканечным журналам, по датам и диспозициям, но Александр напомнил себе: он не редактор. Он — слушатель. И он слушал.

Последний припев подхватил офицерский хор — император не знал, чья это затея, но с хором композиция получилась цельной. Десятки голосов грянули разом, и звук, отразившись от мраморных стен, пошел гулять под сводами, как колокол. Контрабасы гудели нутряно, гитары звенели, барабан бил — и в этом грохоте, на самой вершине, юный Роман Винокуров вытянул последнюю ноту.

Тишина.

Но теперь она длилась лишь мгновение. И разорвали ее не музыканты и не певец, а зал — хлопки вспыхнули сразу, во многих местах, сперва разрозненные, потом слившиеся в общий, почтительный, но искренний грохот ладоней. От императора уже не ждали реакции — он показал свое расположение в самом начале. И моряки хлопали стоя — те, кто встал во время песни, так и не сели обратно. Статские поднялись следом, сановники зашевелили руками осторожнее, но тоже аплодировали. И никто уже не смотрел на императора — все смотрели на сцену.

Александр удовлетворенно кивнул: приговор вынесен. Не им — залом. Его собственная реакция больше не требовалась: этим людям песни пришлись по вкусу, и они не стали ждать монаршего кивка, чтобы это выразить. Вот чего-то подобного и ждал император, когда брат звал его послушать песню никому неизвестного провинциального юнца.

Он поднял ладони и тоже хлопнул. Теперь — громче, не для протокола, а просто отмечая: да, пусть не без огрех, но яркого противления в нем не было. И это, пожалуй, уже победа.

***

Я стоял на сцене и смотрел в зал. В ушах еще отдавался последний удар барабана — гулкий, как выстрел. Две песни. Всего две. А устал я так, словно марафон пробежал. Но все же это была та особенная, сухая усталость, какая приходит после дела, сделанного на совесть.

Зал аплодировал.

Моряки в первом ряду — я видел их лица — поднялись еще во время «Гангута». Песня о первой победе русского флота, о Петре, о Балтике — она легла на эту публику иначе, чем первая. Не просто победой в проигранной войне, мелким эпизодом, а торжеством, когда наш, русский флот, заявил о себе на весь мир. Пожилой офицер с георгиевской лентой стоял вытянувшись, и в его глазах читалось что-то такое, чего не подделать. Сановники хлопали сдержанно, но хлопали. И — что важно — они больше не оглядывались на императора. Реакция Его Величества после первой песни сняла этот вечный вопрос: можно ли? И теперь зал решал сам.

Его Величество тоже хлопал. Лицо спокойное, без восторга, но и без тени неудовольствия. Я перехватил его взгляд — короткий, оценивающий — и понял: он услышал. Не просто прослушал, а именно услышал смысл. Этого достаточно.

Я поклонился. Поблагодарил коротко, в три слова — сил на длинные речи не было. И отошел к стене, за портьеру, где слуги выставили графин с водой. Налил, выпил. Руки почти не дрожали — это радовало. Горло саднило, но терпимо. Я перевел дыхание, прикидывая, что делать дальше. Поздравят — хорошо. Отпустят — тоже неплохо.

Краем глаза я заметил движение. Император поднялся. За ним тут же, синхронно, начали вставать остальные — но никто не двинулся к выходу. Все ждали, что станет делать правитель дальше. Останется? И тогда можно будет подойти и обсудить только что услышанное. Покинет зал? Тогда задерживаться тоже не стоит — внимание императора никогда на всех не хватит, а утратить его интерес не хочет никто.

В итоге произошел третий вариант: Александра Второго перехватила Елена Павловна.

Я увидел ее только сейчас. А ведь сидела она, оказывается, по левую руку от императора! Но до этого момента я ее попросту не замечал — все внимание держал на музыке. Сейчас она стояла у кресла императора, говорила что-то — коротко, без жестов. Его Величество слушал, чуть наклонив голову. Они обменялись несколькими фразами — и вышли вместе. Двери закрылись бесшумно.

Зал выдохнул. И ожил по-настоящему. Никто не посмел идти вслед за ними — ведь место подле императора оказалось занято, да еще его родственницей. Потревожить их в такой момент — навлечь на себя неудовольствие сразу двух титулованных особ. И внимание публики переключилось на того, кто стал причиной их сбора.

Ко мне потянулись люди.

Первым подошел тот самый моряк с георгиевской лентой, вставший первым. Представился — фамилия вылетела из головы сразу, я уловил только, что он из балтийцев. Сказал, что «Гангут» — это то, что нужно. Что он помнит, как учили историю Петра, как называли первые победы русского флота — галеры, абордаж, шведы — и что я спел так, будто сам там был. Киваю, благодарю. Подходят еще двое: один из морского министерства, второй — статский, с лицом человека, привыкшего читать чужие бумаги. Говорят правильные слова. Я отвечаю правильными фразами — ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть невежливым. Но мои мысли уже не здесь.

У меня было предчувствие, что император вышел в компании великой княгини не просто так. И Елена Павловна перехватила его не для светской беседы. Она говорила с ним — о чем? Обо мне? О деле? Если так, то вызовут меня или нет — вопрос решенный. Вызовут. И готовиться нужно сейчас.

Я продолжал кивать, улыбаться, пожимать руки. Молодой гвардейский офицер с пышными усами восхищенно спрашивал что-то о том, где я учился музыке. Я ответил: сам, понемногу. Он закивал еще восторженнее. Я же краем глаза следил за дверью, в которую вышли император и великая княгиня.

И точно. Слуга возник бесшумно — материализовался у моего локтя, как и полагается дворцовому лакею.

— Господин Винокуров, вас ожидают.

Моряк осекся на полуслове. Остальные переглянулись. По лицам пробежало понимание — быстрое, как искра. Слуга прервал разговор по приказу, который не обсуждается. А такой в этих стенах может отдать лишь один человек — император.

Никто не возмутился. Все расступились.

Я кивнул гвардейцу, извинился короткой фразой и пошел за слугой.

Коридоры Мраморного дворца были длинны, и пока мы шли, я перебирал в уме то, о чем стоило бы сказать императору. И то, о чем говорить не стоило точно.

Первое, что пришло в голову — двигатель, над которым сейчас работает Костович. Чертежи у нас есть, скоро будет прототип. Такой двигатель создаст настоящую революцию в мире, уж я то знаю. Он будет использоваться повсеместно: в механике, в транспорте, в промышленности. Но я понимал и другое: проект еще сырой. Не сочтет ли Его Величество меня очередным прожектером? Получить такую репутацию в глазах императора не хотелось. А двигатель, поданный недоработанным, может вызвать не интерес, а раздражение. Нет, об этом пока стоит молчать. Молчать до тех пор, пока не доведу до ума. Или хотя бы до первого рабочего образца. Про самобеглую коляску или телефон в этом случае и вспоминать не стоит. Там все еще зыбче. Да, идея есть, но и только. Но без двигателя она — не более чем рисунок на бумаге. Тут даже чертежей не имеется. Кстати, за телефон я и не брался. Надо Шпаковскому написать, чтобы пришел для разговора. Значит, и эта тема уходит пока в тень.

Второе, о чем я вспомнил — железная дорога. С Фаррухом. Вот это другое дело. О чем меня просил перс? О создании компании в обход официального МИДа. Но при этом он упоминал, что наш государь знает об этом начинании и дает ему зеленый свет.

«Но не будет его поддерживать сам», — тут же одернул я себя.

Ну конечно! Это ведь та самая политика, в которую я никогда не хотел особо лезть. Свое «добро» император может и дал, но если сам начнет все организовывать, то гарантированно рассорится с шахом Персии. И смысл ему тогда нас поддерживать? Нет, эта тема тоже получается под запретом. Вот с Еленой Павловной поговорить и спросить — есть ли у нее знакомые дельцы, не работающие с нашим МИДом и персами, но желающие пробраться на зарубежный рынок, стоит. Так что и эта тема «в топку».

Третье: мои патенты. Унитаз. Канцелярские мелочи. Мебель-трансформер. Я мысленно поморщился. Нет. Даже не упоминать. Во-первых, это не тот разговор. Во-вторых, императору, который думает о флоте, реформах, о крестьянском вопросе, я буду рассказывать о складных стульях? Это глупо. И мелко. Патенты — мое дело, мое обеспечение, и лезть с ними к государю — значит, выставить себя торгашом. Не нужно. И выходит, что остается лишь две темы: только что исполненные мной песни и, возможно, проект крестьянской реформы, который мне поручила Ее Высочество. Что интересно — император ведь ушел вместе с ней. Потому мне надо быть готовым к его вопросам именно на эти темы.