Арджуна

— Бхима прав. Половину добычи мы отдадим ему, — голос Матери звучит ровно и твёрдо, — А вторую половину я разделю на нас пятерых. Это закон нашей новой жизни.

Бхима довольно скалится, уже прикидывая объём своей доли.

— Если закон таков, то я готов защищать его, — он хлопает себя по мощному бедру, — Главное, чтобы дух мой не иссох вместе с плотью.

Запах жаренного зверя заполняет стоянку.

— На, бери, — Бхима протягивает кусок обгоревшей плоти, и его пальцы всё ещё испачканы кровью.

В груди шевелится странная горечь. Мы становимся похожи сейчас на стаю лесных хищников… Кшатрию положено охотиться, это наш долг и природа, но сердце ведь не обманешь — оно откликается на тишину, которую я сам же и создал, оборвав чужое дыхание. Ещё мгновение назад этот зверь был частью леса… теперь — лишь способ для нас выжить ещё один день. Прости меня… твоя жизнь ушла во тьму ради того, чтобы продолжить нашу. Внезапно птицы на вершинах смолкли… Воздух становится густым…

— Тише.

Братья замирают, не донеся куски мяса до ртов. Из теней леса, словно соткавшись из самого тумана, к костру выходит высокая фигура.

— Не пугайтесь, дети мои. Страдания ваши — лишь пламя, в котором куётся ваша судьба.

Это Он… Ведавьяса! Все падаем ниц; угли костра вспыхивают ярче, освещая его стопы.

— О великий Риши, Учитель Отцов наших… Ты нашёл нас в этой грязи. Значит, Хастинапур действительно считает нас мёртвыми?

Ведавьяса подходит ближе; воздух вокруг Него идёт рябью.

— Для них вы — пепел в лаковом доме. Не спешите воскресать.

— Мы бежим, о великий Мудрец! — голос Бхимы дрожит от едва сдерживаемой ярости, — Кшатрии не должны прятаться в норах, как крысы, дайте мне благословение вернуться и разнести ворота Хастинапура прямо сейчас!

— Твоя сила, Бхима, сейчас — твой враг. Ты сожжёшь себя раньше времени. Слушайте меня внимательно. Сейчас ваше оружие — не стрелы, а смирение. Идите в Экачакру. Наденьте одежды брахманов и смирите свою гордыню чашей для подаяния.

— О великий Мудрец, — голос Бхимы тяжелеет, — Как долго нам прятаться? Сколько нам быть тенями, прежде чем вернём нам наше право и наше имя?

— Пока пламя внутри вас не станет ровным и управляемым. Вы теперь — семена, скрытые в земле. Чтобы прорасти, вам нужна тишина. Я приду, когда время созреет.

— Мы сделаем так, как Вы сказали, — Юдхиштхира склоняет голову, сложив ладони.

Взгляд Ведавьясы настигает меня — тяжёлый, ледяной и одновременно обжигающий поток, прошивающий насквозь. Он видит в моём сердце каждую струну, каждую искру жажды боя и каждое сомнение, которое я пытаюсь скрыть даже от самого себя; и видит Арджуну-принца, который не хочет умирать в брахманских лохмотьях.

— Твой путь, Арджуна, сейчас лежит не через поле битвы, а через тишину собственного духа. Будь верен этой тишине.

Он разворачивается; белая ткань одежд на мгновение мелькает между стволами деревьев и тут же поглощается густой ночной тенью. Ни хруста, ни шороха — Он уходит так же беззвучно, как и пришёл.

— Как Он нас нашёл среди этого бурелома?

— Силой своей йоги, Бхима. Для Него этот лес прозрачен так же, как и твои помыслы, — Юдхиштхира отвечает тихо.

— Дед Вьяса — корень нашего Древа, дети. Без Его слова мы бы сейчас просто блуждали во тьме. Смиритесь. Его воля для нас — закон, — Мать подходит к Бхиме и кладёт ладонь на его предплечье, заставляя брата выдохнуть и опустить голову.

«Смирите свою гордыню чашей для подаяния»… Я видел Его раньше лишь издалека, как недосягаемую вершину Гималаев, окутанную облаками мудрости, но в Его присутствии здесь каждое слово стало весомым, как приговор. Когда Он говорил, замолк даже ветер; когда Его волю подтвердила Мать, мир сузился до одной точки послушания. Для нас Они — высшие авторитеты, чья правда не обсуждается, а принимается как воздух, даже если он обжигает лёгкие. «Смирите свою гордыню чашей для подаяния» — это значит, мой главный враг теперь не Дурьодхана и не Карна. Мой враг — тот шёпот внутри, который напоминает, что я — сын Панду, лучший ученик Дроны, тот, перед кем склонялись Цари. Вьясадэва хочет, чтобы я сжёг этого Арджуну дотла.

◆ ◆ ◆

Угли костра теплятся под кромкой пепла; рассвет в лесу серый и влажный. Юдхиштхира возвращается из чащи, неся пласты свежесрезанной коры и пучки жёсткого лыка. Он молча сваливает это у наших ног, достаёт из узлов старые куски ткани, потемневшие от дорожной пыли, и начинает облачаться в лесную одежду. Мы молча следуем его примеру. Бхима ломает сухие ветви, добывая чистую белую золу из остывшего костра.

— Втрите её в кожу.

Один за другим, покрываем себя этим пеплом отречения, пока цвет наших тел не становится мертвенно-бледным, как у аскетов, забывших о солнце. Лишь Мать не касается пепла, её аскеза — в молитве за нас, а не в увядании плоти.

— Теперь волосы.

Лес затаил дыхание, принимая наш новый облик.

— Где мы возьмём чаши? — Бхима пожимает плечами.

— Провидение всегда посылает инструмент тому, кто принимает обет, — Накула подбирает с земли плод лесного кокоса и светит своей находкой.

— Теперь мы тени среди деревьев, — Сахадэва изображает обитателя кладбищ в тумане, — Нас не найдёт ни враг, ни мы сами себя не найдём.

— Хватит притворяться претом, — Накула легонько толкает вжившегося в роль брата.

— Преты… — Бхима хмурится, разглядывая свою чашу, — Кто это? Очередные лесные попрошайки, которые захотят отобрать мой обед?

— Если бы, брат, — Накула качает головой, — преты — это существа, которые застряли между мирами на пути к Предкам, у них тонкие шеи и огромные животы: они видят еду, но не могут её проглотить, они постоянно испытывают неутолимый голод и жажду.

— Не вижу никакой параллели, — в уголках губ Бхимы мелькает тень улыбки.

Прямолинейность Бхимы — это то, что не даёт нам окончательно превратиться в тени, хотя и параллели есть — мы все действительно сейчас похожи на тех, кто застрял где-то между прежней жизнью и неизвестным будущим.

— Да, но у нас ещё долгий путь по земле, а преты, как известно, не ходят с чашей для подаяний, — Юдхиштхира обводит нас своим отрезвляющим взглядом, который мгновенно выметает из сознания остатки лишних мыслей, — Если мы готовы, то можем выдвигаться.

◆ ◆ ◆

Один лес сменяется другим, пока зелень не начинает редеть, уступая место вытоптанным тропам; каждый камень впивается в ступни, напоминая о смирении…

— Глядите, впереди маячат ворота Экачакры, — первым замечает Юдхиштхира, — Спрячьте взгляд. Никто не должен увидеть в нас искру кшатрия.

Город встречает криками торговцев, стуком копыт, лязгом засовов и густым, насыщенным запахом жареных лепёшек, от которого сводит пустой желудок. Жизнь происходит…

— Экачакра, город «одного колеса»… — Мать поправляет край сари, скрывая лицо от пыли дорог, — По легенде, именно здесь когда-то стояла колесница, у которой было всего одно колесо — символ устойчивости в неустойчивости.

Люди проходят мимо, не обращая на нас никакого внимания. Взгляд падает на отражение в луже у сточной канавы — измученное лицо, спутанные волосы, грубая корка пепла на скулах… царевич Арджуна явно умер в лаковом доме… Тяжёлая повозка с грохотом несётся по узкой улице, прижимая нас к самой стене; погонщик, не сбавляя хода, грубо толкает Бхиму в плечо палкой, освобождая путь. Бхима покачивается, его огромная ступня скользит по жидкой грязи, но он удерживается на ногах. Рука рефлекторно ищет тетиву… Похоже, что истинное испытание — это не встретить врага лицом к лицу, а не иметь права на этот взгляд… Погонщик… он даже не понял, что прошёл в волоске от смерти… Юдхиштхира делает шаг вглубь узкой улицы, ведущей к кварталу брахманов. Стены домов почти смыкаются над головой; запах жареного масла сменяется сухой пылью старых манускриптов и горьким дымом домашних очагов. Юдхиштхира останавливается перед покосившейся калиткой небольшого домика, сложенного из необожжённого кирпича. Из дома выходит сутулый человек в выцветшей одежде брахмана; его глаза затуманены годами чтения священных текстов.

— Почтенный, — голос брата звучит мягко, — Мы — паломники, пришедшие издалека. С нами наша Мать, чьи ноги устали от лесных троп. Не найдётся ли в твоём доме угла, где мы могли бы преклонить голову, пока совершаем свои обеты?

Брахман всматривается в наши лица, покрытые пеплом; его взгляд задерживается на моих руках, потом на могучих плечах Бхимы, которые едва вписываются в проём калитки.

— Пятеро сыновей и Мать… — тихо произносит он, отступая в сторону, — Мой дом беден, как и мои молитвы, но места хватит для всех, кто ищет приюта под кровом Дхармы. Входите. Здесь вас никто не побеспокоит.

Он открывает дверь, не спрашивая имён. Изнутри обдаёт густым запахом сухих трав и топлёного масла — густой дух брахманического быта.

— Располагайтесь, — брахман обводит сухой рукой комнату, указывая на пустые углы и глиняный кувшин с водой, — Здесь вода. Супруга сейчас принесёт еду. Отдыхайте, пожалуйста, дорога отнимает силы, которые нужны для молитвы.

Мать тяжело опускается на циновку в углу, её плечи наконец расслабляются.

— Благодарим, — Юдхиштхира складывает ладони, пряча взгляд, — Мы — твои гости и твои должники.

— Не говори о долгах, дорогой, — брахман качает головой, и на его лице проступает слабая, почти прозрачная улыбка, — В этом мире мы все — лишь гости, а настоящий Хозяин — Тот, кто даёт нам дыхание.

Юдхиштхира произнёс это так искренне… Изгнанный Царь, чьи великие Предки владели землями от моря до моря, теперь благодарит за угол в хижине, где пахнет пылью и топлёным маслом. Брахман не видит в нас воинов, он видит лишь усталость, скрытую под слоем пепла. Похоже эта тихая гавань и будет нашим пристанищем в Экачакре…

◆ ◆ ◆

— Бхавати… бхикшам дехи… Подайте милостыню, госпожа… — слова застревают в горле, как сухой песок.

Ещё недавно моё имя заставляло содрогаться врагов, теперь я должен просить горсть зёрен у женщины, которую не удостоили бы взглядом даже мои слуги в Хастинапуре. Похоже, это и есть та самая «смерть», о которой говорил Дед Вьяса… Женщина останавливается на мгновение; её взгляд равнодушно скользит по моему лицу, задерживаясь на спутанных прядях волос. С небрежным жестом она бросает в мою кокосовую скорлупу мелкую медную монету,

— Иди, найди себе работу.

◆ ◆ ◆

Нужно оставить остатки этой уличной униженности за дверью… Мать не должна видеть в моих глазах горечь; для неё я — опора, даже если эта опора сейчас попрошайничает на дорогах. Переступаю низкий порог, и бамбуковая плетёнка тихо хлопает за спиной, отсекая шум улицы. Братья уже вернулись. Юдхиштхира сидит у стены, его чаша пуста — он отдал всё Матери. Бхима, прислонившись к косяку, с нескрываемым нетерпением поглядывает на общую ткань, где начинает расти холмик собранного зерна. Но он выглядит ничтожным по сравнению с мощью моих братьев. Кладу на ткань одинокую медную монету — единственное, что мне удалось принести.

— О! На эти деньги можно купить полмешка зерна! — довольный Бхима с улыбкой окидывает взглядом медяк.

— Подожди, дорогой, — Мать отдаёт половину зерна Бхиме, вторую половину делит на остальных нас, а монету даёт Юдхиштхире, — Монета пойдёт хозяину дома.

В этом распределении нет несправедливости — огонь Бхимы должен гореть, иначе наши стены рухнут. А монета станет нашей скромной благодарностью брахману за его приют и доброту.

◆ ◆ ◆

В хижине быстро смеркается, и лишь дрожащий огонёк светильника разгоняет густеющий полумрак. В дверях появляется силуэт человека… Это странствующий брахман, весь в пыли дальних дорог. Хозяин дома вскакивает с места,

— Наконец-то! — старик делает шаг навстречу, протягивая руки, — Входи, почтенный, располагайся, супруга сейчас принесёт тебе долю нашей скромной еды.

Странник, тяжело опираясь на свой посох, проходит по комнате и садится у огня.

— Всякая пыль дорог оседает вестями… Что принёс ты в наш дом, почтенный? — с уважением спрашивает хозяин, подсаживаясь ближе.

— Пыль дорог и вести неразлучны, — он с облегчением вытягивает гудящие ноги к огню, — Благодарю за приют, добрые люди.

Хозяин придвигает к гостю миску с кашей.

— Хвала твоему дому, — Странник берётся медленно кушать, с достоинством, хотя видно, что голод мучил его не один день.

— Пути мои лежали через великое царство Панчала, — наконец произносит гость, отирая бороду; его голос становится торжественным, — Там сейчас неспокойно, но это благородное беспокойство. Царь Друпада готовит Сваямвару для своей дочери, прекрасной Драупади, вышедшей из самого пламени жертвенного костра!

— Сваямвара, — голос Юдхиштхиры звучит мягко, почти безразлично, — Должно быть, соберутся все Цари Бхарата-варшы…

— Да, со всех краёв, — кивает странник; в его глазах вспыхивает азарт рассказчика, — Но сердце Друпады полно печали… Говорят, он всю жизнь мечтал отдать дочь величайшему из лучников — Арджуне из рода Куру.

В комнате воцаряется тишина, слышно только треск поленьев в очаге.

— Друпада воздвиг такое испытание, пройти которое под силу лишь величайшему из мастеров. Но Арджуна… Арджуна сгорел в Варанавате.

— Как?.. Арджуна сгорел? — старый брахман замирает, и плошка с маслом в его руках опасно наклоняется, — Неужели это правда?

— К сожалению, да… — подтверждает странник.

Старик тяжело опускается на деревянную скамью, качая седой головой; его лицо, изрезанное морщинами прожитых лет, выражает искреннюю скорбь, какую испытывают при потере близкого родственника,

— Великое горе для Бхараты… Великое горе…

Этот добрый человек оплакивает меня, стоящего всего в двух шагах от него… Хочется коснуться его плеча и сказать: «я здесь, я жив!», но предостерегающий взгляд Юдхиштхиры придавливает меня к месту.

— Весь мир скорбит, — негромко продолжает гость, — Но Друпада… Друпада — кшатрий до мозга костей. Его горе превратилось в вызов. Он установил в центре зала Сваямвары машину, подобной которой не видели люди. Высоко в небе, на вращающемся шесте, закреплена золотая рыба. А под ней — чаша с чистой водой.

Это испытание создано для того, кто умеет стрелять, глядя лишь на отражение… Кровь начинает пульсировать в кончиках пальцев…

— Стрелок должен смотреть в воду и поразить глаз рыбы, не поднимая головы вверх. Пять стрел. Один шанс. И лук… огромный лук, который никто из смертных не может даже согнуть.

— А кто же допущен к этому испытанию? — не смог не спросить.

— Формально приглашены Властители земель, — он делает паузу, — Но Друпада в своём отчаянии провозгласил: рука, что поразит цель, и будет рукой зятя. Так что, если есть желание испытать удачу, Сваямвара состоится через три дня в Кампилье.

— Только едва ли там найдётся тот, кому под силу согнуть этот лук, — тихо произносит хозяин, качая головой, — да и какой брахман может мерится силами с кшатриями?

— Дхарма не делает различий перед истинным мастерством, — странник прищуривается, доедая свою кашу, — Будь ты хоть дважды брахман, если в твоих жилах течёт воля, способная укротить этот лук — царевна станет твоей.

— И верно, — хозяин забирает пустую миску, — А ты сыт остался? Добавить ещё каши?

— Брюхо полно, а душа рада, — гость благодарно наклоняет голову и утирает усы краем одежды, — Спасибо за тёплый приём. Где могу омыться?

— Пойдём, я всё покажу.

◆ ◆ ◆

Проносятся повозки, кричат торговцы… Мысли всё ещё вращаются во вчерашнем дне… Мог бы я поразить глаз рыбы, не поднимая головы, прямо сейчас? Да скорее всего я сделал бы это с закрытыми глазами, просто по звуку её вращения… Только вот смешно это всё… я стою здесь за подаянием, а мыслями уже делю небо над Панчалой своими стрелами… Но морок рассеивается в одну секунду — из толпы, словно лебедь в белых одеждах, выходит Ведавьяса… Рыночная суета, люди, я — всё тут же теряет свою вовлекающею силу…

— Примите мои поклоны, великий Мудрец.

— Смирение было твоим доспехом… — голос Ведавьясы звучит подобно раскату грома в ясном небе, — Но теперь ступай в Панчалу вместе с Матерью и братьями. Судьба тех земель и ваша судьба сплетены в один узел, который пора развязать.