Арджуна

— Его время ещё не пришло, — Юдхиштхира качает головой, считывая моё напряжение, — Держите строй!

Врезаемся в хвост панчалийской погони, и колесницы братьев расходятся веером: Бхима уходит влево, его палица уже описывает в воздухе тяжёлый, гудящий круг, готовясь вскрыть фланг преследующей конницы Друпады. Накула и Сахадэва прикрывают тылы. За спинами бегущих открывается чистый просвет — Друпада хлещет воздух, упиваясь триумфом, не замечая, как мы уже отсекли его от городских ворот. Расстояние стремительно сокращается.

— Чисто! — Юдхиштхира вскидывает руку, указывая на просвет в пыли.

Друпада наконец заметил меня. Его торжествующий крик обрывается — он тянется к своему тяжёлому боевому луку — пальцы накладывают стрелу на тетиву… Поздно! — Стрела уходит прежде, чем он успевает поднять локоть; она со звоном врезается в вершину его короны, срывая её в грязь. Вторая стрела поёт в воздухе, перерубая рукоять его лука ровно посередине. Царь застывает с двумя бесполезными обломками в руках. Кони вскидываются на дыбы, теряя ход.

— Сближайся!

Возничий рывком натягивает вожжи, и кони, вздыбив пыль, бросают колесницу в косой занос, выравнивая траекторию. Расстояние между нами тает — сажень.. три локтя.. ладонь. Расширенные зрачки возничего Царя в ужасе фиксируют неизбежное… Удар. Борт вминается. Визгливый, искрящий скрежет стали. Толчок от колесницы и сквозь пыль и щепки — моё плечо врезается в грудную пластину Друпады — жёсткое падение на доски — мы катимся по настилу — рывок — оскаленные зубы, хрип ярости — мелькают спицы колёс — Друпада пытается меня сбросить с колесницы — тянется за кинжалом — вжимаю его ключицу в настил — грудная клетка содрогается в рывках под тяжёлым доспехом — его пальцы разжимаются — обрывок вожжи — узел…

— Хватит, Друпада. Всё кончено.

— Чей ты пёс? — глаза налиты кровью, зрачки сужены в иглы, — Кто научил тебя так кусаться?

Грохот пыли слева — крик слона обрывается, захлёбываясь собственной кровью. Бхима дробит черепа боевых слонов. Царь, видя это месиво, вздрагивает,

— Демон!

Панчалиец выныривает, занося меч — его обрывает стрела, прилетевшая в правую глазницу с невозможной дистанции. Он делает ещё шаг, но уже будучи мёртвым. Стрела Юдхиштхиры. Накула и Сахадэва зажали министров в тиски. Горло главного военачальника прижато к борту колесницы Бхимы. Друпада переводит взгляд с одного захваченного предводителя на другого. Шансов нет. Ярость в его зрачках гаснет, и на лице выступает горькая усмешка узнавания…

— Дрона.

◆ ◆ ◆

Царь падает наземь. Руки, связанны обрывками собственных вожжей, вывернуты за спину. Тень Учителя накрывает его голову, как могильная плита.

— Где твоя корона, Царь?

Друпада застыл, в его глазах ярость, бессильная перед свершившимся фактом.

— В пыли Кампильи, брахман.

Дрона не шевелится. Его лицо — маска из белого камня. Он медленно наклоняется, сокращая расстояние, пока их глаза не оказываются на одном уровне.

— Брахман? — в его голосе прорезается торжествующий тон, — Видимо, ты ждёшь пощады? Помнишь, как ты смеялся, когда я просил чашу молока для своего сына? Тогда ты не видел во мне брахмана.

Друпада кривится, но не отводит взгляда, понимая, что каждое слово теперь весит больше его жизни.

— Ты сказал тогда, — тень Дроны полностью поглощает фигуру пленника, — Что дружба возможна только между равными. Я забираю половину твоего Царства. Теперь мы равны.

Увидев, что гордый Царь застыл в бессильном оцепенении, раздавленный этим милосердием, Дрона едва заметно улыбнулся.

— Могу ли я теперь рассчитывать на твою дружбу? — он протягивает руку.

— Рассчитывать? Да. Брахман, который стал Царём, достоин такой дружбы, в которой каждое слово будет стоить крови. Ганга разделит наши земли…

— Арджуна. Освободи своего «друга».

Лезвие рассекает вожжи; Друпада вздрагивает.

— Так вот, значит, кто меня покусал.. Арджуна.

Дрона делает шаг ко мне, игнорируя пленника. Его рука ложится мне на плечо — тяжёлая, как гранитная плита,

— Нет воина во всех Трёх Мирах, равного тебе, Арджуна! Твоё имя сегодня вписано в эту землю кровью Панчалы!

Дрона вскидывает мой лук над головой, обращаясь к застывшим воинам Куру,

— Склонитесь перед тем, кто не знает поражения! Арджуна — венец моего искусства. Он — пламя, перед которым вы все — лишь сухая трава!

Дурьодхана бледнеет до синевы; его глаза мечутся от меня к Дроне.

— Мы услышали тебя, Учитель. «Пламя». Оно же и часто пожирает того, кто его раздул, — он криво усмехается и уходит.

◆ ◆ ◆

Танг. Танг. Дзынь-н-н… Кузнецы в пульсирующем полумраке бьют по раскалённому железу. Движения отточены веками войн, превращая грубое железо в инструмент Дхармы. Наконечники выходят из-под молотов идеально ровными, словно отлитыми из солнечного света. Стража и подмастерья сгрудились у каменных арок..

— Владыка людей Дхритараштра, хотя и обладает глазом знания, но вследствие своей слепоты ещё прежде не получил Царства. Как же он теперь может быть Царём?

— Слепец не может вести зрячих! Это против Дхармы!

— Юдхиштхира — единственный, кто знает закон! Посмотрите на него, он уже Царь в каждом движении!

— А Бхишма?

— Он не возьмёт венец, он скован обетом. Мы сегодня же помажем старшего Пандаву — юного, но с нравом взрослого, справедливого и чуткого к несчастным! Он не обидит Кауравов, он даст им любые наслаждения. Но править должен тот, кто видит свет!

— Согласен.

— Да.

— Нам не нужен «Царь», который прячется за спиной слепого Отца. Юдхиштхира — это наш глоток чистого воздуха. Мы пойдём к воротам дворца! Пусть наш голос станет законом, который нельзя проигнорировать!

— К воротам! Пусть слышат все!

Гул голосов смешивается с ударами по наковальне. Кузнецы не смотрят на стражу, но ритм их ударов учащается, словно они вколачивают эти слова в саму плоть будущих стрел. Брат Юдхиштхира… Его праведность — это щит для народа. Но если эти наконечники закаляются в ненависти и надежде горожан, против кого они будут направлены? Где та грань, за которой защита Дхармы превращается в её разрушение? Неужели Боги куют мир только через горнило войны? Не знаю.. Но железный привкус на языке в эту минуту говорит мне: так пахнет кровь.

Глава V. ЛАК

На столе горы липких сладостей, засахаренных фруктов и увядающих цветов. Среди серебряных блюд высятся пирамиды из риса, сдобренного густым топлёным маслом, и чаши с подкрашенным шафраном молоком. Тяжёлый дух мёда мешается с кислым запахом брожения и приторным ароматом перезревших плодов, которые уже начинают подгнивать в этой духоте.

— Ещё мадху, господин Пурочана? В Варанавате умеют праздновать так, будто завтра не существует.

— Ваша щедрость, принц, не знает границ, как и терпение вашего рода, — Пурочана кланяется, его кадык судорожно дёргается при каждом глотке, — Терпение — это добродетель тех, кто умеет ждать своего часа. А вы умеете ждать?

— Хорошее мадху не терпит суеты, господин Пурочана. Как и любая хорошая история. Главное — вовремя сделать последний глоток, чтобы вкус не успел стать горьким.

Пурочана едва заметно вздрагивает, и мадху в его кубке идёт мелкой рябью от дрожи пальцев. Он кривит губы в подобии улыбки, не сводя глаз с моего лица,

— О, несомненно. Вы кажетесь сегодня на редкость беззаботным, принц. Это медовина или просто… хорошее настроение?

За его спиной словно оголённые нервы дрожат факелы с короткими фитильками, зажатые в массивные бронзовые треножники. Огонь расположен строго по центру зала и коридора…

— Арджуна просто предвкушает добрый отдых, — Юдхиштхира подаётся вперёд, в круг света, и его голос звучит непривычно мягко, — Мадху такое густое, что после второго кубка даже воину снятся сады Индры. Разве можно винить Арджуну за то, что он уже одной ногой в этих садах?

— Сады Индры? — выдавливает он сквозь смех, едва переводя дыхание, — Прекрасное сравнение! Но скажите мне, любезные, разве воин не должен испить чашу до дна, прежде чем войти в небесные врата? Или вы боитесь, что мадху Варанаваты окажется сильнее вашей воли? Пейте же! За ваш покой!

Зодчий замирает, вытянув кубок в мою сторону… Подношу его к губам; язык прижат к нёбу, отсекая влагу; в полумраке он видит только глоток.

— Небесные обители ослепляют своим величием, но… — радушие Варанаваты можно потрогать руками, — голос Матери обволакивает, мягко гася остроту смеха Пурочаны, — Мой сын всегда был склонен к поэзии, господин зодчий. Но разве образы Арджуны сравнятся с тем, как искусно вы воплотили в дереве и камне саму идею гостеприимства? Здесь всё устроено так безупречно, что даже гостям не хочется возвращаться домой.

— Ваша похвала, Госпожа, — он поднимает глаза, и в них, затуманенных хмелем, вспыхивает фанатичный блеск, — Тяжелее золота. Люди возводят здания, чтобы в них жили, — голос его становится ниже, обретая неожиданную плотность, — Но этот дворец я строил, чтобы в нём… свершилось. Чтобы каждый свод, каждая панель из этого редкого лака служили одной цели. Вы хвалите дерево и камень, Госпожа, но сердце лакша-грихи — в послушании моей воле.

Юдхиштхира кладёт свою чашу на стол — короткий звук серебра о дерево. Ещё вибрация — едва уловимая пяткой стопы. Прямо сейчас под полом… Горняк Кханака доводит последние штрихи, а его едва различимый шёпот долота говорит, что до конца остались считаные дюймы. Сейчас одно неверное движение — и этот звук станет обвалом.

— Редкое мастерство, господин зодчий, — Юдхиштхира смотрит на Пурочану спокойно, без лишней суеты, — Я помню этот дом ещё в чертежах, когда мы только приехали в Варанавату. Тогда это была лишь идея, эхо вашего замысла. Но сейчас я вижу, что вы добились абсолютного подчинения материала. Здесь нет ничего случайного. Каждая линия, каждый стык — всё идеально на своём месте.

Пурочана жадно впитывает каждое слово; откидывается назад и произносит,

— Знаете, в чём беда зодчего? Когда работа закончена, создатель в своём творении становится лишним. Либо я должен уйти, либо это место должно… — он делает паузу, обводя зал мутным взглядом, — Сменить хозяина.

В итоге его взгляд замирает на мне; или он просто смотрит, или ждёт какой-то реакции.

— А вы, Арджуна? — его голова слегка заваливается набок, — Принц Юдхиштхира говорит, что вы уже одной ногой в садах Индры. Но разве сын Громовержца может ошибиться дверью? Скажите, вы ведь узнаете небесные чертоги, когда они предстанут перед вами во всём блеске? Или вы всё ещё ищете изъян в моём земном воплощении рая?

Пурочана издаёт короткий, булькающий смешок и тянется к мадху, но промахивается мимо края, задевая рукавом блюдо с рисом.

— Дворец-то послушный, — бормочет он, — А вот рука…

— Искать изъяны там, где приложено столько воли, — неблагодарный труд, — маска вежливой усталости не даёт трещины, — Я вижу вашу цель, господин Пурочана, и я верю, что вы сделали всё возможное, чтобы этот дворец стал для нас не просто домом, а местом постоянного вдохновения и силы.

Мать плавно обходит стол, и аромат сандала на мгновение перебивает тяжёлый запах смолы. Её ладонь ложится на плечо пожилого гостя, почтенного торговца тканями, который завороженно взирает на Царицу.

— Посмотрите на нашего дорогого Шетти, — она чуть склоняет голову, одаривая его лучезарной улыбкой, — Он так заслушался вашими рассказами о райских садах, что совсем забыл о времени. А ведь завтра его ждут великие дела на рынке. Неужели вы отпустите такого благодарного слушателя, не наполнив его кубок на прощание?

Торговец расплывается в хмельной, польщённой улыбке, пытаясь изобразить подобие поклона, не вставая с места.

— Конечно, Госпожа, — голос Пурочаны звучит чуть более сипло, — Благодарные подданные — это фундамент. Они не должны долго ждать своего счастья.

Мадху течёт рекой, а хозяин всё ещё держит кувшин в руках. Вибрация под полом стала почти неуловимой.

— Господин Пурочана, я всё хотел спросить… — тихий, кристально чистый голос Сахадэвы заставляет зодчего вздрогнуть, — Почему именно лак?

Пурочана неторопливо протягивает кувшин подоспевшему слуге.

— Почему именно лак? — он криво ухмыляется, и в глазах вспыхивает азарт игрока, который уже видит финал партии, — Это йогическая химия древности, принц. Лак делает дерево монолитом. Он вцепляется в волокна так крепко, что их не разделить. Он не боится сырости, он не боится времени…

— Какое изящное решение, — Сахадэва одобряюще подхватывает.

— Похоже, этот дворец планирует пережить нас! — Бхима широко улыбается.

— О, безусловно! И вас, и уж точно меня! — зодчий разражается смехом; его пальцы судорожно сжимают резной подлокотник кресла.

Мы смеёмся вместе с ним — общий хохот звучит слишком громко. Пурочана жестом приказывает слугам наполнить кубки застывших в тенях стражей. Делаю короткий шаг в сторону, освобождая путь слуге с тяжёлым кувшином и одновременно «слушаю» стопой — тонкая нить вибрации под пяткой обрывается… Тк-тк-тк… Последний акустический код от Кханаки… Короткий встречный взгляд Юдхиштхиры. В дальнем конце зала Мать, провожая гостя, кладёт ладонь на его плечо, шепчет слова благословения, но её взгляд направлен в центр зала, на нас. Пурочана, чьё лицо застыло в гримасе лихорадочного веселья, обмякает в кресле, прижимая уже пустой кубок к груди; его взгляд бесцельно блуждает по залу. Голова Шетти медленно погружается вглубь расшитого воротника.

— Ещё немного мадху, господин Пурочана? — Юдхиштхира делает контрольный выстрел, — Сегодня я чувствую, что праздник удался. Вы ведь тоже это чувствуете?

— Однозначно, принц! — он замирает, уставившись в пустое серебряное дно, словно пытается прочесть там свою судьбу.

Юдхиштхира наклоняет кувшин. Тонкая струя хмельной влаги ударяется о серебро. Пурочана бледнеет, но тут же расплывается в подобострастной улыбке, принимая наполненный кубок.

— Ночь уже вступила в свои права, господин зодчий. Вы подарили нам праздник, который мы не забудем, но телу нужен отдых, чтобы душа была готова к завтрашнему дню.

Юдхиштхира медленно выпрямляется, отставляя пустой кувшин.

— Мать права. Время отдыхать, — Юдхиштхира поднимается, и этот простой жест звучит как команда к развёртыванию строя.

Пурочана пытается сфокусировать взгляд на брате; его голова качается, как маятник.

— Да… точно… завтра… — он причмокивает губами, пытаясь вытолкнуть слова, — Завтра мы осмотрим… оружейную… и новые конюшни. Там ещё столько… столько… — неосторожный взмах руки в сторону застывших слуг, едва не опрокинувший кубок, — Гасите… Гасите факелы. Оставьте только… дежурные. Принцы хотят… тишины.

Слуги, пошатываясь, тянутся к бронзовым треножникам. Один за другим огни гаснут, погружая зал в густую, пахнущую гарью и сладким мадху полутьму. Пурочана пробует встать, но колени предательски уходят в сторону.

— О-ох…

— Осторожнее, господин Пурочана, — голос Бхимы звучит заботливо, — Земля сегодня качается под ногами даже у самых стойких. Давайте мы вас проводим.

— Спасибо… Бхима…

◆ ◆ ◆

Стены колышутся, как чёрная вода. Ломаные, зловещие тени, скользящие по лаковой поверхности, дрожат, двоятся, троятся, движутся отдельно и вытягиваются в длинные иглы. Чувство опоры и пространства коробится так, что уже не разобрать, где верх, а где низ. Ноги Пурочаны едва касаются полов; он лишь слабо перебирает ими в воздухе, бормоча что-то о «райских садах».

— Мы на месте, — Юдхиштхира помогает ему пройти в покои; тот цепляется за дверной косяк руками, а глазами — за блик на лакированной колонне, — Отдыхайте, господин Пурочана.

Пурочана сползает по косяку внутрь комнаты, откидывается на подушки, и его веки падают вместе с ним.

Разворачиваемся и бесшумно движемся к своим покоям…

◆ ◆ ◆

Внутри покоев нас уже ждёт Мать; она стоит у окна, глядя на затихший двор; рядом с ней — Сахадэва и Накула, сжимающие в руках походные сумки.

— Он спит. Всё наше прошлое спит в этих стенах, — Юдхиштхира плотно закрывает дверь.

Бхима бесцеремонно отшвыривает край тяжёлого ковра и следом за ним с грохотом отодвигает дубовый щит.

— Спускайтесь. Я догоню.

Юдхиштхира спускается первым. Мать следует за ним, опираясь на край лаза. Накула и Сахадэва быстро уходят вниз один за другим. Теперь я. Бхима остаётся, у него в руках кремень и нож. Как только оказываюсь внизу, раздаётся резкий скрежет стали о камень…

Туннель тесный, но можно двигаться быстро. Стены, укреплённые толстыми досками, мелькают по бокам. Своды надёжные, выверенные — Кханака работал над этим ходом много месяцев, вгрызаясь в землю, пока дворец спал. Юдхиштхира задает высокий темп; Мать за ним, не отставая. Горький запах смолы и горящего лака пробивается сквозь сырость, и начинает тянуть тонкой струйкой едкого дыма сквозь щели в перекрытиях. Дым становится гуще, стелется под потолком, заставляя кашлять. Прибавляем шаг. Туннель кажется бесконечным. Сзади нарастает глухой, едва различимый гул. Впереди вспыхивает серое пятно — выход. Один за другим выбираемся на свежий воздух… Склон берега обрывается к воде… Священная Ганга, чёрная и безмолвная… Тяжёлые шаги за спиной — из лаза, громко дыша, выходит Бхима; его лицо в саже, но глаза горят.

— Пойдём ближе, — вполголоса произносит Юдхиштхира, вглядываясь в вязкую темноту у подножия склона, — Нужно проверить глубину, — он делает осторожный шаг по осыпающемуся грунту, — Бхима, придерживай Мать. Арджуна, следи за течением. Я должен понять, где кончается глина и начинается русло.

Из темноты прибрежных зарослей отделяется тень. Человек движется бесшумно, его присутствие выдает лишь едва слышный шорох ткани. Он делает шаг навстречу Юдхиштхире.

— Пойдёмте, я покажу вам лодку.

— Кто ты? — голос брата сух и резок, — Кто тебя послал?

— О Юдхиштхира, — произносит незнакомец, в его интонации нет страха, — Лесной пожар не пожирает шакалов, скрытых в своих норах. Спасается тот, кто защищает себя.

Юдхиштхира медленно выпрямляется. Напряжение в его плечах исчезает. Он узнал слова, что поведал ему мудрый дядя Видура на языке млеччхов в день нашего отъезда.

— По этим знакам узнай во мне доверенное лицо Видуры, — он делает приглашающий жест в сторону реки, — Господин также передал: «О сын Кунти, ты обязательно победишь в битве Карну, Дурьодхану с его братьями и Шакуни». Лодка готова. Она доставит вас на южный берег, там ваш след затеряется в лесах.

Он указывает на тёмный контур судна.

— Заходите, времени мало.

Юдхиштхира кивает. Мы быстро занимаем места на грубых скамьях. Снаружи — простое дерево, внутри — янтра, способная спорить с течением Ганги. Лодочник делает мощный гребок, и берег Варанаваты постепенно исчезает в густом тумане с багровыми отсветами…

— Великая ночь Шивы… — произносит лодочник, не оборачиваясь.

— Цикл замкнулся… — негромко отзывается Юдхиштхира; его лицо неподвижно и серьёзно, — Господь Шива помог нам разрушить старое… Теперь мы мертвы для этого мира.

Река ритмично бьётся о борт… Ночное небо подсвечивается… Мы вошли в этот город как гости, а ушли — как призраки через чрево Земли… Долгая и изнурительная психологическая дуэль в дворце, который в любой момент мог стать нашим крематорием… Могли ли мы поступить иначе? Я так и не смог найти ответ на этот вопрос… Если бы мы просто сбежали, Дурьодхана и дядя Шакуни организовали бы погоню по всей Бхарата-варше. Скрыться пятерым братьям и Матери было бы невозможно. Нас бы объявили дезертирами и приговорили к смерти. Хуже того — мы бы поставили под удар дядю Видуру, чей план был единственным шансом на спасение.

— У нас не было другого пути. Или мы, или они, — Юдхиштхира, словно прочитав мои мысли.

— Если враг пришёл сжечь тебя в твоём доме, ты сжигаешь его в этом самом доме, — Бхима произносит и делает долгий выдох, со свистом, будто сбрасывает с себя раскалённые своды лакового дворца.

Юдхиштхира прикрывает глаза. Плывём в тихих раздумьях какое то время… Лодочник украдкой взглянул на нас, его весло замерло…

— Знаете, — он нарушает тишину, — Начиная этот путь и уходя в одиночестве, никогда не теряйте бдительности.

Мать прижимает ладонь к груди, её губы беззвучно повторяют его слова, словно молитву. «Уходя в одиночестве»… Слова лодочника словно ключ, который окончательно повернулся в замке нашего прошлого… Ни имён, ни титулов, ни прав… Мы больше не царевичи, не наследники великого Куру. А эта лодка — колыбель нашей новой жизни.

◆ ◆ ◆

Киль лодки с мягким шорохом врезается в песок.

— Джая! — произносит лодочник, не выходя на берег, и тут же упирается шестом в дно, готовясь к обратному пути.

Юдхиштхира оборачивается к лодочнику,

— Передай нашему благодетелю — его забота не была напрасной и Земля укроет нас, пока огонь в столице не догорит дотла.

Лодочник толкает шест, и лодка отходит. Вода капает с весла… И дремучая тишина пограничного леса…

— Нужно идти, Мать замёрзла…

Глава VI. ЗОЛА

Влажный воздух сдавливает грудь, превращая каждый вдох в усилие. Мать едва держится на ногах, её веки отяжелели от усталости. Накула и Сахадэва тоже подустали. Бхима, подобно скале, проламывает путь сквозь сплетения лиан и вековые заросли кустарника.

— Мы не железные, Бхима, — Юдхиштхира вдруг останавливается возле поваленного ствола, покрытого серым мхом, — Разожги огонь, но так, чтобы дым не поднялся выше крон. Арджуна, а ты добудь что-нибудь съестное.

— Я ненадолго.

Погружаюсь глубже в непроглядную зелёную пасть… Ноги вязнут в перегное. Резкие запахи гнили ударяют в нос. Снимаю лук с плеча, слух обостряется до предела… Справа — сухой треск ветки, слева — шорох листвы. Тьма здесь живая. Она смотрит на меня множеством затаённых глаз… Стрела должна быть быстрее их голода. Ещё один шорох… и она уходит на звук, пронзая пространство между стволами — раздаётся крик горного козла…

◆ ◆ ◆

У костра уже кипит работа. Кожа Бхимы содрана в кровь о шипы кустарника, а в глазах горит дикий азарт — он, тяжело дыша, раздирает огромного лесного кабана.

— Одного козла нам будет мало, — ухмыляется Бхима, вытирая пот со лба окровавленной рукой, — Мой желудок сегодня требует настоящей еды.