«Перо зимородка» и прочие тайны

Так что в музее находилась восстановленная по рисункам копия, причём из чего именно копия, было детально указано: позолоченная медь, имитация драгоценных камней — именно имитация — поталь, фольга. Всё.

Я сложила газеты.

— Ни за что не поверю, что тебе всё равно.

— Дело твоё, — ответил Бернстайн.

— Отто, выкрали подделку. Заведомую подделку, никому не нужную, и тут же выбросили. А газеты пестрят рассказами о том, как это глупо, словно, — я поискала слова, — словно хотят убедить весь свет, что ничего за этим не стоит.

— Если за этим что и стоит, то разбираться будет полиция. Уж точно не мы с тобой.

— А то, что «Перо зимородка»…

— Да знаю! Вершина творчества моего отца, — Бернстайн закинул ногу на ногу и уткнулся в газету. Смотрел он разворот с выходными данными. Читать там было нечего.

— Зря злишься. Сам ведь знаешь — Бернстайн-старший был талантливее всей вашей Академии вместе взятой.

Отто сухо кивнул:

— И особенно талантливо умел брать, что плохо лежит, влезать в авантюры да производить всякие мистификации… сомнительного характера. Увы, этого и мне перепало, особенно его-то скандальной репутации. Ой, господин Бернстайн, — пропищал он, явно подражая кому-то, — а вы тоже мастерите древности, как ваш почтенный батюшка?

— Тебе и дарований от него перепало, так что не жалуйся, — я помолчала. — Скучаешь по нему?

Отто положил газету на стол.

— Да. Хотя и непросто у нас всё было.

— Знаю.

— И, ты понимаешь… даже попрощаться не успел, его сослуживцы провожали. Я тогда в отъезде был. И незадолго до кончины отец мне ещё письмо написал — мол, Отто, мой мальчик, верь моему слову, всё у нас будет прекрасно и замечательно, а впереди лучезарные дали. Что-то в этом духе…

— А дело-то закрыли?

— Дело закрыли. Может, и хорошо, что он вот так ушёл — в этот раз бы точно в тюрьму угодил. Ладно бы модных живописцев подделывал, а то старинные полотна, — Бернстайн потёр лоб, — безумной ценности. До сих пор не пойму, как в нём всё это сочеталось.

Грета наконец решила сменить тему:

— Так мы как — на выставку побрякушек-то едем?

— Побрякушек! — фыркнул Бернстайн. — Вы, Грета, состоите камеристкой при известном ювелире, а такие высказывания себе позволяете! Побрякушек… Желаете — можем и проехаться, подышать столичным воздухом. Только отправляться надо в ближайшее время — учитывая, что творится на дорогах, неизвестно, сколько и как будем добираться. Кстати, экипажа-то своего у тебя нет? Помнится, у вашей семьи такой выезд был, все соседи от зависти помирали.

— Усадьбу в порядок приведу, займусь и выездом. Не всё сразу.

Бернстайн снова посмотрел на дом.

— Когда решишь, что тут требуется, мне напиши, я мастеров найду. Помню, какие у вас тут изыски, ещё не каждый справится. Мои прекрасные дамы, а кофейник-то пуст, да простят мне этот намёк…

Я усмехнулась и встала.

— Банка на полке у двери, — предупредила Грета, собирая тарелки. — Не свалите и не взорвите там чего-нибудь.

— Постараюсь.

— Тяжело на службе приходится, госпожа Кунигунда? — с участием спросил Бернстайн, ковыряя кофейную гущу. — Хозяйка-то не сахар.

— Всяко бывает, — со вздохом подтвердила та. — Давно бы ушла, да совесть не даёт — как мадам без меня-то будет…

— Управа благочиния собралась, — ответила я, забирая поднос. — За костром последите.

В доме я поднялась по лестнице и встала на маленький балкон, нависавший над первым этажом острым косым углом. Снизу балкончик выглядел обычным, а здесь становилось видно, какой он несуразный, тесный и кривой. В семье шутили, что его делал нетрезвый плотник, поэтому балкон и прозвали «пьяным».

И только этой осенью мы разгадали эту загадку — тогда она едва не стоила жизни мне и господину советнику юстиции. Впрочем, она же и покончила со всеми моими бедами, так что мы в расчёте. Господин советник тоже внакладе не остался, поскольку нашёл, кого искал, после чего наши пути разошлись… Да и хватит об этом.

Я перегнулась через перила. Ковёр из чистки вернут только через неделю, и можно полюбоваться на мозаику пола. Она по-прежнему изображала не то костёр в лесной чаще, не то сову. Скорее, всё же сову. Жёлтые глаза плутовски щурились, словно знали, что у меня на уме.

Нестерпимо захотелось достать одну вещь и взглянуть на неё — проверить, всё ли осталось по-прежнему. Целый месяц я о ней не вспоминала, а теперь так и тянуло. А если совы Брокхольма забрали свой подарок, решив, что хватит с меня чудес? От этой мысли мне стало не по себе.

Я прошла в мастерскую и заперла дверь — на три оборота, чтоб уж наверняка. Взяла с полки два нужных фолианта и вдавила в стену резную панель шкафа. Она сдвинулась с места, открыв глубокую нишу. На самом виду там лежали поддельные документы — банковские векселя на предъявителя, дальше футляр со стразами, очень похожими на бриллианты. Всё для отвода глаз. Таких тайников в доме было полно, мы и сейчас не все ещё отыскали.

В глубине ниши лежала неприметная шкатулка. И там, в тёмно-зелёном бархате, как в лесном мху, лежало наше родовое кольцо.

Кольцо Разбойника.

Я вытащила его из бархата. Широкий обруч из чистого золота, на нижнем ребре — царапина. Полвека назад появилась, когда кольцо уронили под колёса кареты. Или оно сбежало само, что вернее. На вставке из тёмно-красного агата вырезан рисунок костра, и не сказать, чтобы красиво вырезан. Каст грубоват, сейчас так уже не делают… Но ценность этого кольца определялась не камнем, не исполнением и даже не золотом, хоть его в нём и хватало.

Я надела кольцо и целую минуту смотрела, как агат меняет цвет, медленно наливаясь красным, как он разгорается и как отчётливо проступает на нём рисунок костра. Точно в кольце была заключена искра настоящего живого пламени.

Осталось ли всё, как прежде?

Дверь заперта, ключ лежал на столе. Сквозь приоткрытое окно было слышно, как Грета и Бернстайн дурачились в саду, кидались мокрым бельём и смеялись. Вспоминали, как мы детьми прятались в сарае и играли в разбойников. Я тоже это отлично помню. Только для меня эта игра вовсе не кончилась, она просто повзрослела и подняла свои ставки.

Я взялась за дверную ручку и нажала её. Запертая дверь открылась, тихонько скрипнув петлями. Надо бы смазать. И сразу за этой мыслью я поняла, что всё осталось как прежде.

Будем надеяться, что кольцо мне больше не понадобится. Хотя…

Кто знает, как там всё повернется.

II

Линденштадт готовился к зимним праздникам.

Как помнится, настоящая городская жизнь тут начиналась с середины ноября. Летом все пропадали в загородных имениях и на водах, в октябре возвращались и приводили в порядок городские дома. Два первых осенних месяца были бестолковыми и суетливыми, а в ноябре светская жизнь более-менее устанавливалась и вступала в свои права. Всю зиму Линденштадт ходил в театры, танцевал на балах, проигрывал состояния, женился-разводился, вёл громкие судебные процессы и работал не покладая рук.

На дорогах в этот раз было суматошнее, чем обычно, и полицейских больше. На почтовых станциях царили сутолока и неразбериха.

Под Кривым бродом ветром повалило деревья. Кто-то из пассажиров принял это за разбойничью засаду и поднял крики, требуя полицию. На другую станцию целый час не пускали — чинили лопнувшую рессору экипажа какого-то посланника, и наш кучер долго изощрялся в предположениях, куда именно это был посланник.

На выезде из Альтхофа станционный смотритель выдал свежих лошадей другому экипажу раньше нашего — там ехал его приятель — а на праведный гнев путников заявил, что не первый год на службе, и хлопнул дверью.

Пока мы ждали смену, Бернстайн нарисовал углём на стене домика смотрительскую физиономию, присовокупив к ней ветвистые рога и значительно увеличив уши. Во всю стену нарисовал — мимо не пройдёшь. Под рожей было приписано: «Не первый год на службе». Все хохотали и расписывались на стене в знак согласия. А Грета за эту мелкую шалость напустилась почему-то на меня, хотя моя-то была всего лишь идея.

Багровый от гнева смотритель рыскал между пассажирами, ища виновного. Видимо, рассчитывал встретить чей-то наглый и вызывающий взгляд, а мы тем временем смирно сидели в углу. Отто даже подобрал где-то палку и старательно изображал не то хромого, не то слепого.

— Неужели все так рвутся на эту разнесчастную выставку? — спросила Грета, глядя по сторонам. — Вы только посмотрите, ещё два экипажа! Надо кренделей взять в буфете, пока не разобрали.

— Любители искусства, конечно, имеются, — заметил Отто, потихоньку вытирая руки от угля. — Только на него ещё полно высоких гостей съезжается, будут торговать, договариваться, бумаженции разные подписывать… Больше вокруг них вьются. А насчёт буфета мысль здравая. Только мне туда нельзя, ещё смотритель прибьёт. Поухаживайте за мной, сделайте милость.

— Везде выгоду найдёт, — заметила Грета. — Такой прохиндей, а ещё этот, как его… живописец!

Я пожала плечами.

— Так одно другого не исключает…

В Линденштадт мы явились уже под вечер, отбившись от расписания часа на два. Прошли через большой зал ожидания к площади, обсаженной старинными липами. Было тепло и сыро — оттепель похозяйничала и здесь. На мокрой брусчатке сверкали фонари, в лужах купались голуби.

До самой ночи мы бродили по улицам. В одном заведении ели сосиски с жареной капустой, в другом пили кофе с марципанами. Обошли полгорода — от Королевского рва до острова Маргариты, где собирались художники, гончары, кузнецы и прочие мастера.

Когда наконец уселись на площади Трёх королей неподалёку от гостиницы, куранты Рыцарской церкви уже отбивали половину десятого. Под бой часов из башенки выползла кривая фигурка рыцаря, потрясла копьём и вползла обратно.

— У меня ноют ноги, — заявил Бернстайн. Он вручил мне стакан глинтвейна и привалился к спинке скамьи. — Правильно Кунигунда в гостиницу направилась, она-то тебя знает. Ночью толком не спали, день в дороге тряслись. Столько времени ещё впереди, но нет — надо сегодня каждый закоулок обшарить… Устал как собака.

— Надо пользоваться любой возможностью, — заметила я, — мало ли что.

Отто достал из кружки сосновую почку, бросил на клумбу. Отпил горячего пряного напитка, что-то одобрительно пробурчал. Затем, видно, осмыслил мои слова.

— Мало ли что, говоришь? А что у нас вдруг может случиться?

— Откуда же мне знать. Это в Брокхольме крыша протечёт или коза на чужом огороде капусту поест. А здесь всё же столица, господин Бернстайн. Вихрь событий…

Бернстайн хмыкнул.

— А ты часом ничего не замыслила? Недаром же так профессионально оценивала музейные экспонаты. Что-то конкретное знаешь про эту выставку? Или про нашу поездку?

— Да не больше твоего. Органный концерт понравился?

— Уходишь от разговора. Ладно, так и быть — учитывая, что мы пробрались в собор за грошовое пожертвование, я ставлю концерту высшую оценку. Но жонглёр на площади меня просто сразил наповал…

Отто говорил ещё что-то, а я всё смотрела по сторонам. До нынешнего вечера я и представить себе не могла, как сильно обрадуюсь этому городу — будто доброму старому другу. Он повзрослел с нашей последней встречи, но похорошел и принарядился. Вон сняли леса с базилики Святого духа, подновили Регентскую башню. Достроили Малые ворота. Украсили доходные дома…

Но кроме домов и улиц я надеялась увидеть ещё кое-что. Точнее — кое-кого. Сюда понагнали полиции со всего королевства, так почему бы среди этой армии правопорядка не оказаться и ему? Допустим, случайно. Или не совсем случайно. И поэтому так не хотелось уходить. Казалось, что сейчас, вот именно в ту минуту, как я встану и уйду, на площади появится один мой знакомый, а я уже буду на соседней улице. И мы разойдёмся.

Разумеется, Бернстайну не к чему знать, что я ищу встречи с представителем закона, да ещё не в последних чинах — вот бы обрадовался. Хотя на физиономию Отто я бы посмотрела.

— Всё, идём, — скомандовал он и встал.

Я дёрнула его за рукав.

— Ещё пять минут… Завтра всё равно ведь до полудня проспишь.

Отто с недовольным видом уселся на скамью и уставился на площадь. Духовой оркестр закончил концерт, музыканты упаковывали инструменты, зрители хлопали и расходились. Торговцы сворачивали лотки и выкрикивали последнюю цену на нераспроданные кренделя.

С дальней стороны площади показалась высокая стройная фигура в мундире — отсюда не было видно — в каком. Только блестели в свете фонарей золотые нашивки.

У меня дрогнула рука, глинтвейн плеснул через край. Я поставила недопитый бокал на скамью. Человек приблизился, сверкнув эполетами — это был военный, дирижёр оркестра. В руке он держал кивер. Встретившись со мной взглядом, офицер отвесил лёгкий поклон. Я кивнула в ответ, и куранты пробили десять.

Вечер закончился. Пора было уходить.

Наутро сырой ветер разогнал облака. На синем небе чернели ветки лип, вороны на них рьяно выясняли отношения. Звенели колокола Рыцарской церкви. С площади снова пахло выпечкой.

— Мадам, к вам господин Бернстайн, — чинно доложила Грета.

— Да будет церемонии разводить! — донёсся из коридора голос Отто. — Или уже столичным духом пропитались?

— Как спал? — откликнулась я, вдевая серьги.

— Спал отлично, сударыни, — входя, ответил Бернстайн. — Но ко мне прицепилась от вас таинственная болезнь вставания с первыми петухами. Я собирался поваляться хотя бы часов до десяти, но вы, видать, навели на меня порчу, чтоб было с кем колесить по улицам. Куда сегодня?

— В Исторический музей, разумеется — по следам преступления века. Грета, идёшь?

— Да боже упаси, только черепков я не видала! Уж найду, чем заняться.

— Как хочешь. Завтракать?

В музей мы явились как раз к открытию. Идти-то через две улицы — к бывшему Малому королевскому дворцу. Грета отправилась глазеть на витрины и афиши, а мы с Бернстайном поднялись по ступеням к главному входу. Перед резными дверями стояла известная мраморная аллегория — Время, похищающее Истину. Тема для Исторического музея самая подходящая. Время олицетворял полуголый мускулистый бородач, на которого в такую погоду даже смотреть было холодно. Дородная Истина воздевала руку к небесам, прося защиты.

Прямо на постаменте расположился молодой человек с блокнотом. Истину он завесил своим пальто так, что Время при всём желании её бы не обнаружило.

— Из всех аллегорий Истины почему-то всегда самые упитанные, — заметил Бернстайн, — всегда этому удивлялся. Счастье и Добродетель по сравнению с ней — сущие заморыши. В Галерее стоят, можешь сама убедиться. Видать, это значит, что никуда ты от Истины не укроешься и всегда её откуда-нибудь будет видно. Я бы на месте бородатого вёл себя с ней погалантнее и красть не пытался — так и хребет сломать недолго… Так, а это что? Нет, ты посмотри — разложился, как в пивной. Сейчас замечание ему сделаю.

— Погоди, а это не журналист ли? Вон, у него герб на портфеле…

— А, точно. Исторический музей продолжает в поте лица возделывать ниву ограбления.

— Тогда это даже интересно — новое прочтение. Время похищает Истину, а Истина, получается…

— …не видна под одеждами газетчиков, — Бернстайн фыркнул. — Нарочно и не придумаешь!

Это действительно оказался корреспондент одной из столичных газет. Он опрашивал входящих и выходящих, собирал впечатления о музее, и в частности — о таинственной истории с неудачным ограблением. В числе прочих обратился и к нам. Я отделалась общими фразами, а Бернстайн, который пребывал в приподнятом настроении, охотно вступил в разговор.

— Что желаете знать, сударь? Что лично я по этому поводу думаю? Так вот, — с многозначительным видом заметил он, — вся эта история с «Пером зимородка» не так проста, какой кажется, и мы ещё увидим продолжение. Весьма занимательное, скажу я вам.

Журналист смерил его взглядом и осведомился, на чём собеседник строит свои предположения.

— Есть на чём, — туманно ответил Отто, — уж мне поверьте.

— Так-с… Понятно. А что вы думаете про привидение?

— Привидение? — переспросил Бернстайн. С него на миг соскочила вся важность, и он озадаченно уставился на корреспондента. — Какое привидение?

— Короля Карла-Леонарда, последнего владельца скипетра, — судя по тону, новость была у всего города на слуху, и не знать её могли лишь дикие провинциалы вроде нас. — По свидетельствам служащих, король свободно разгуливает по музею, его видели несколько раз, — молодой человек посмотрел на нас поверх очков, — неужели не слышали?

— А к посетителям его величество не пристаёт? — спросил Отто. — Я, знаете ли, с привидениями не очень… Общий язык с трудом нахожу.

— Нет, конечно — ходит-то король по ночам. Попытка украсть скипетр его весьма встревожила, и Карл-Леонард, по словам очевидцев, лично проверяет сохранность экспоната. В связи с этим сокращены часы посещения, — и он постучал по вывеске.

Отто вопросительно глянул на меня.

— Что мы думаем про привидение? Мы вообще что-то про него думаем?

— Скажи, что выражаешь сомнения по этому поводу, — предложила я, — ввиду того, что привидения вряд ли существуют.

— Да, выражаю сомнения. Стойте, звучит недостаточно эффектно, — Отто цокнул языком. — Пишите, сударь! Я решительно отвергаю эти слухи. Никакого привидения нет, и как я уже сказал, вся эта история не так проста, как кажется.

— Не откажетесь ли сообщить для газеты своё имя? — уточнил корреспондент.

— Отто Бернстайн. Младший, — со значением ответил тот.

Имя на журналиста не произвело ровным счётом никакого впечатления. Он равнодушно записал его, пробурчал благодарность и пошёл охотиться на других посетителей. Спустя полминуты мы уже слышали, как он задавал тот же вопрос кому-то ещё, и посетители наперебой делились своими соображениями по поводу призраков, медиумов и спиритических сеансов.

— Как думаешь, оскорбиться мне или нет? — спросил Отто. — Тоже мне — столичный журналист, а понятия не имеет о нашей фамилии! Измельчала пресса. Погоди… Нет, я глазам не верю: в Исторический музей — и очередь!

Очередь! Это была даже не очередь, а настоящее столпотворение — в первый миг даже показалось, что мы попали не в музей, а в театр на премьеру сезона. Посетители, оживлённо переговариваясь, толпились у гардероба и касс, раскупали открытки, памятные монеты и брошюры по истории и экспонатам музея. Среди музейных сувениров больше всего было статуэток Карла-Леонарда — такой популярностью он, наверное, и при жизни не пользовался, хотя короля любили. Где-то были даже леденцы в виде скипетра — довольно кривые.

— Заметь, цены-то на билеты повысили, — сказала я.

— Ужас, — кивнул Отто. — Интересно, в буфет такая же толпа? Если так, то я выражаю решительный протест всему историческому сообществу…

Стоявший впереди старичок обернулся и оглядел нас со сдержанным неодобрением. Нашивки на его мундире Министерства просвещения сурово посверкивали. Мы отвели глаза каждый в свою сторону, сделав вид, что старичку показалось. Куда смотрел Бернстайн, не знаю, а перед моим взглядом оказалась выдержка из приказа об изменении цен и правилах поведения в музее.

Пока двигалась очередь, я прочитала объявление раз пять, начиная с заголовка, и заканчивая подписью.

— Интересно, а директор куда делся…

— Что?

— Вон, почитай.

Отто повернулся и ознакомился с объявлением.

— Да-да, цены повысили, я слышал. Сказал бы даже — безобразно задрали. И часы посещения сократили, об этом тот малограмотный репортёр сообщил.

— А кем приказ подписан, видишь? Исполняющим обязанности директора.

Бернстайн пожал плечами.

— И что же?

— А директор куда делся? Помнишь статью в газете? Показания-то давал он. И такие документы подписывает тоже он.

— Да мало ли куда делся… Отпуск взял. Приболел — писали ведь, что у него сердце от этого ужаса прихватило — целую подделку свистнули и на улице бросили. Да ещё полиции поди это всё объясни.

Мы прошли по гулкому коридору мимо рядов рыцарских доспехов и встали на пороге главного зала. Вокруг расхаживали нарядные посетители, с видом знатоков обсуждая экспонаты, на которые в другое время бы и не глянули. Если бы вообще тут оказались.

Дворец задумывался как Малый королевский — почему уж Семье он не приглянулся, неизвестно — и здесь по плану располагался Тронный зал. Вдоль стен в два ряда стояли витрины. В углу — знамёна земель Вогезии, там же виднелся и саркофаг, который обсуждался на предмет похищения. Выглядел он внушительно.

На стене против дверей висел портрет Карла-Леонарда в коронационном костюме, со скипетром и белой борзой, склонившей голову королю на колени. Где-то там и следовало искать «Перо зимородка».

Мы пошли между рядов пергаментов, кирпичей и древних ларцов.

— Орудия труда первобытного человека, — бурчал Отто. — У тетушки в сарае я похожие видел, и у тех вид подревнее был. Остатки глиняной посуды… Ну, госпожа Кунигунда такие черепки десятками производит, когда суп варить примется. А вон зуб доисторического животного — по мне так очень похоже на гипс, и я бы получше раскрасил. А эта штука как называется? — спросил он, кивнув на один из сосудов. — Всё время забываю…

— Перегородчатая эмаль.

— Да, точно, — он приостановился. — Момент… Задержимся.

— Раньше ты вроде не интересовался. Благотворное влияние музея?

— И сейчас не интересуюсь, уж прости. А есть пудреница или зеркало?

— Не волнуйся, ты выглядишь отлично. Для музея в самый раз. Держи…

Я вытащила зеркальце. Бернстайн раскрыл его и осторожно рассмотрел кого-то за спиной.

— Грабителей выискиваешь? — тихо спросила я. — Тоже хочешь прославиться?

— Грабители — вряд ли, но двое очень подозрительных типов, — ответил он, не отрывая взгляда от зеркала. — И мы, кажется, стали объектами их внимания… Что довольно странно.

Я сдвинула сумочку вперёд. Отроду не припомню, чтобы в Историческом музее орудовали карманники — более нелепое место для них вообще сложно представить — но в свете недавних событий, когда музей обзавёлся кучей посетителей со всех концов страны…

Отто заметил этот жест:

— А, всё забываю, что подозрительные типы для тебя и для меня — совершенно разные люди. Нет, это не воришки. Я бы даже сказал — наоборот.

— Полиция? — переспросила я. — В штатском?

Бернстайн неловко повёл плечами — обычно это значило, что он в сильном недоумении или затруднении.

— Да вот не пойму. Вроде бы и да, и нет…

— Коллекционеры?

— Не похоже.

— Тогда просто интересующиеся. Вон их тут сколько.

— А то я обычных зевак по виду не определю. Нет, очень уж взгляд цепкий. А вон тот белобрысый тебя уже глазами начал обыскивать…

Как он сказал — «белобрысый»?!

— Дай зеркало! Где ты их увидел?

Бернстайн украдкой глянул через плечо.

— Вон у тех знамён торчали. Нет, поздно — уже в соседний зал ушли.

— Ты их запомнил?

— Не слишком разглядывал. А что такое-то? — с любопытством спросил он. — Неужели и ты на ножах с законниками? С каких это пор?

— Скажешь тоже!

— Может, рассчиталась с долгами, ограбив пару банков. Например, Общество коммерческого кредита, и…

— Почти так и было.

— Шучу!

— А я — нет, представь себе, — я разглядывала посетителей. Но нет, ни одного знакомого лица. — Ладно. Идём к скипетру, пока там пусто.

Опечатанная витрина стояла у стены. Рядом на подставке лежал том «Полной истории скипетра», украшенный драгоценным королевским гербом — изумрудный зимородок держал в клюве серебряную рыбку. Отполированные чешуйки вспыхивали, ловя солнце из арочных окон.

В углу на стульчике восседала смотрительница зала, явно гордая своей ролью — она сурово зыркала по сторонам, выискивая новых охотников за историческими сокровищами. Позади на стене висел ростовой портрет короля. Карл-Леонард снисходительно посматривал на праздную публику, что по мере сил пыталась приобщиться к его тайнам.