Быть Дионисом

— Исцелить от смерти? — Дионис рассмеялся, но смех был грустным. — друг мой, смерть — это часть танца. Без смерти нет обновления. Посмотри на виноградную лозу — садовники ее подрезают, чтобы она дала больше плода, а плоды ее давят, чтобы они стали вином. Лоза должна умереть в своей форме ягоды, чтобы стать напитком богов. Разве это не то же самое, о чем говоришь ты?

— Подобие есть, — согласился Иисус. — Но цель иная. Лоза дает вино для веселья человека. Я даю Себя для спасения человека.

— Спасения от чего? — спросил Дионис, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — От себя самих? От своей природы? Ты хочешь сделать их совершенными, бесплотными духами? Или ты хочешь, чтобы они любили свою плоть, свою землю, свою страсть?

— Я хочу, чтобы они любили друг друга, — сказал Иисус. — Как Я возлюбил их.

Дионис замолчал. Он смотрел на Иисуса долго, внимательно, словно пытаясь прочесть текст, написанный на невидимом свитке.

— Любовь до смерти? — тихо спросил он.

— Да, — ответил Иисус. — Нет большей любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.

Эпизод IV

Вино и Вода

Дионис протянул руку и откуда-то из складок хитона достал кувшин. Он откупорил его, и воздух сразу наполнился густым, сладким ароматом — то был запах брожения, солнца, южной ночи и тайны.

— Выпей, — предложил он, протягивая кувшин Иисусу. — Это не просто вино. Это память земли, и в каждом глотке — солнце, которое его вырастило, и дождь, который его напоил.

Иисус посмотрел на кувшин. Он вспомнил Кану Галилейскую, где он превратил воду в вино, чтобы спасти праздник, чтобы не была омрачена радость молодоженов. Он не отвергал вино, но сейчас было не время для праздника.

— Моя вода живая, — сказал Иисус мягко. — Та, что я даю, испивший ее не жаждет вовек.

— Все жаждут, — возразил Дионис, отпивая из горлышка. Капля вина упала на его подбородок, красная, как кровь. — Жажда — это двигатель жизни. Если человек не жаждет, он мертв. Ты хочешь утолить их жажду навсегда? Значит, ты хочешь остановить их движение.

— Я хочу утолить жажду правды, — пояснил Иисус. — Жажду смысла.

Дионис вытер подбородок тыльной стороной ладони.

— Смысл… Люди придумывают смысл, чтобы не бояться хаоса. Ты даешь им Закон, а я даю им Свободу, ведь в моем вине нет закона, и там только одна истина — истина момента. Кто ты сегодня? Сегодня ты царь, завтра ты раб, послезавтра ты бог. В этом честность. А чего хочешь ты? Ты хочешь, чтобы они всегда были овцами, а ты Пастырем?

— Я хочу, чтобы они были сынами и дочерьми, — сказал Иисус. — Не рабами страха, но детьми любви.

— Сынами и дочерьми… — Дионис задумчиво посмотрел на свои руки. На пальцах были следы виноградного сока, которые не смывались годами. — Знаешь, меня тоже разрывали на части. Титаны. Они хотели уничтожить меня, но я возродился из сердца Загрея. Я бог умирающий и воскресающий. И разве это не твоя история, Иисус? Разве ты не идешь в Иерусалим, чтобы быть разорванным?

Иисус вздрогнул. Это было сказано слишком прямо, слишком безжалостно.

— Ты знаешь, что меня ждет?

— Я вижу тени, — сказал Дионис. — Тени будущего отбрасывают свет на настоящее. Я вижу крест. Я вижу гвозди. Я вижу толпу, которая кричит «Осанна» сегодня и «Распни» завтра. Это мой театр. Это моя стихия. Трагедия.

— Это не театр, — твердо сказал Иисус. — Это реальность. Кровь будет настоящей. Боль будет настоящей.

— Всякая боль реальна, — возразил Дионис. — Даже на сцене: когда зритель видит игру актеров и плачет, значит, их истина коснулась его. Вопрос в том, что будет после занавеса. В моих мистериях люди выходят очищенными через страх и жалость. А в твоих? Что получат они, когда ты умрешь?

— Они получат Духа, — ответил Иисус. — Утешителя.

— Духа… — Дионис покачал головой. — Слишком абстрактно, непонятно. Люди хотят плоти, хотят чувствовать, хотят есть тело бога и пить кровь бога, чтобы стать им.

Иисус посмотрел на него пристально.

— Ты говоришь странные вещи.

— Я говорю вещи, которые будут помнить, — улыбнулся Дионис. — Через сто лет, через тысячу лет. Люди будут есть хлеб и говорить: «Это Тело Его». Они будут пить вино и говорить: «Это Кровь Его». Они будут искать единения через поглощение. Это мой дар миру, Иисус. Ты просто облечешь его в другие слова. Ты назовешь это Тайной Вечерей. Я называю это Спарогмосом. Разрыванием. Последователи назовут это Евхаристией — благодарностью, благодарностью за смерть и жизнь вечную. За их непрерывный круговорот.

Иисус почувствовал холод, несмотря на жару. Этот человек, этот бог, видел сквозь время. Он видел ритуал, который еще не был установлен, но уже был записан в скрижалях вечности.

— Зачем ты говоришь мне это? — спросил Иисус.

— Чтобы ты знал, что ты не один на этом пути, — сказал Дионис. — Мы оба приносим себя в жертву. Разница лишь в том, ради чего. Я — ради жизни во всей ее полноте, даже грязной и кровавой. Ты — ради жизни чистой, святой, отмытой от греха. Но кровь… кровь у всех одна. Красная, как вино.

Эпизод V

Толпа и Одиночество

Вдали послышался шум. Это приближались ученики Иисуса. Их голоса были слышны еще за холмом — споры, смех, кашель ослов.

Иисус собрался, напряжения и тревоги в нем не было, но не было уже и покоя — его время уединения заканчивалось, и скоро снова начнется служение: будут вопросы, просьбы, исцеления, притчи.

Дионис тоже услышал шум. Он не повернул головы.

— Они идут за тобой — твоя свита, твой хор.

— Они мои друзья, — сказал Иисус.

— Друзья опасны, — заметил Дионис. — Они могут предать, конечно, не по злобе, но лишь по слабости; и тот, кто любит тебя больше всех, отречется трижды прежде, чем пропоет петух.

Иисус закрыл глаза — боль пронзила его сердце, острая, как удар копья. Петр. Он уже знал это, Отец открыл ему это в молитве, но слышать это от чужого, от этого странного двойника, было невыносимо.

— Откуда ты знаешь? — прошептал Иисус.

— Я бог театра, — сказал Дионис. — И я знаю каждый сценарий, даже еще не сыгранный, я знаю, что герой должен пройти через одиночество, даже в толпе. Посмотри на них. — Он кивнул в сторону дороги. — Они любят тебя за то, что ты даешь, за хлеб, исцеление, надежду. Но любят ли они тебя за то, кто ты есть на самом деле? Полюбят ли они тебя, когда ты не сможешь дать ничего, кроме своей смерти?

— Некоторые полюбят, — сказал Иисус. — Те, кто увидит свет.

— Свет ослепляет, — возразил Дионис. — И большинство предпочтет тень — они будут строить храмы твоему имени, но многие продолжат жить в этих храмах по законам наших жрецов. Они будут называть тебя Богом, но поклоняться золоту, власти и плоти, они будут использовать твою любовь как оправдание для своих войн. Разве это не трагедия?

— Свобода воли, — сказал Иисус. — Бог не хочет рабов.

— Свобода — это бремя, — вздохнул Дионис. — Я даю людям свободу забыться, а ты даешь им свободу отвечать за все. Кто из них выдержит такое? Большинство сломается. И тогда они придут ко мне — в тайне, в темноте, в поисках забвения, которого ты им не даешь.

— Я даю мир, — сказал Иисус.

— Мир, который не от мира сего, — усмехнулся Дионис. — Это удобно. Пока они ждут мира небесного, они терпят ад земной. Такой хороший союз с власть имущими: кесарю — кесарево, Богу — богово. Но кто получит душу человека?

— Тот, кто сможет вместить, — ответил Иисус.

Дионис встал. Он отряхнул пыль с своего пурпурного плаща. Он был выше, чем казалось сначала, и тень от него упала на Иисуса, прохладная и тяжелая.

— Ты слишком серьезен, друг мой. Жизнь — это игра. Даже смерть — это только выход со сцены, чтобы войти через другую дверь. Почему ты идешь на смерть с таким лицом, словно идешь на казнь?

— Потому что я иду на казнь, — сказал Иисус.

— Казнь может стать триумфом, — сказал Дионис. — Зависит от того, как сыграть роль.

Эпизод VI

Страдание

Иисус тоже поднялся, его ноги затекли от сидения. Он посмотрел на свои руки — ладони были шершавыми, в мозолях от работы плотника. Скоро в этих ладонях будут сквозные раны. Он содрогнулся.

— Ты говоришь о страдании легко, — сказал Иисус. — Для тебя боль — часть экстаза, а для моих людей боль — это зло, которое нужно победить.

— Боль — это серьезный учитель, — сказал Дионис. — Она показывает границы тела, показывает, где кончается «я» и начинается мир, и без боли человек спит. Я бужу людей болью радости, ты будишь их болью совести.