Быть Дионисом

— Я даровал им законы. Я дал им порядок. Без меня был бы хаос. Разве этот сын плотника даст им порядок?

— Он даст им совесть, — ответил Дионис, тоже подходя к краю. — Внутренний закон, который не нужно высекать на камне, закон, который пишет себя сам в душе. Ты боишься не того, что они перестанут бояться тебя. Ты боишься того, что они перестанут поклоняться страху и в страхе.

Зевс остановился. Это было попадание в самую суть — вся его власть держалась на страхе и уважении к силе, если страх исчезнет, если сила перестанет быть аргументом, что останется от Зевса?

— Они отвергнут силу? — спросил он тихо.

— Они переосмыслят ее, — сказал Дионис. — Для них сила — это способность терпеть. Способность любить до конца. Ты знаешь все обо мне, отец, знаешь мою смертную мать, знаешь, как меня разорвали титаны, и я возродился из сердца Загрея. Я бог умирающий и воскресающий, поэтому я и понимаю этих людей, я понимаю их Бога, и в их учении я вижу отголоски своих мистерий. Но у них это не мистерия для избранных. Это для всех. Для рабов, для женщин, для детей. Для тех, кого мы считали лишь фоном для героев.

Эпизод V

Сумерки Героев

Зевс вернулся к трону и тяжело опустился на него. Казалось, мрамор стал холоднее.

— Герои… — проговорил он с ностальгией. — Геракл, Ахилл, Одиссей. Мир принадлежал им. Мир был ярким, жестоким и прекрасным. Неужели наступает эпоха серости? Мир, где все равны перед лицом этого… Распятого?

— Мир становится сложнее, отец, — Дионис сидел неподвижно, но вокруг него словно клубился туман времени. — Эпоха героев уходит, потому что человек взрослеет. Раньше ему нужны были примеры силы, а теперь ему нужно утешение. Рим строит дороги и акведуки, он объединяет мир в одну империю. А эта новая вера… она словно создана для этой империи — она не знает границ и проникает сквозь стены темниц.

— Ты говоришь об этом так, словно ты на их стороне, — заметил Зевс, прищурившись.

Дионис улыбнулся, и в его глазах мелькнула древняя мудрость, старше самого Олимпа.

— Я бог трансформации, меняющий маски. И я был бы плохим богом, если бы не понял, как и когда маска должна меняться, когда вино может и должно стать кровью. Что есть страдание, которое становится радостью, и смерть, которая становится жизнью. Я вижу в их учении себя, и себя я вижу в этом сыне плотника, точнее в сыне смертной женщины, понесшей от Бога. А может быть и он узнает себя во мне? Я попробую встретиться с ним и поговорить…

— Это опасно, — предупредил Зевс. — Если они победят, что станется с нами? Будут ли нас почитать как демонов? Забудут ли наши имена?

— Наши имена не забудутся, отец. Они станут архетипами: ты станешь образом Отца, но не гневного, а любящего, Гера станет образом Жены, Афина — образом Мудрости. А я… — Дионис замолчал, глядя на свой кубок. — А я растворюсь в их таинстве. Мои вакханки станут святыми мученицами. Мой экстаз станет молитвой.

Зевс закрыл лицо руками.

— Тяжело быть богом, который становится историей.

— Быть богом всегда тяжело, — мягко сказал Дионис. — Но быть богом, который любит своих творений больше, чем свою власть… это еще тяжелее. Возможно, этот новый Бог учит нас этому.

Эпизод VI

Видение Будущего

Внезапно воздух вокруг них задрожал. Не от грома, а от напряжения реальности. Дионис взмахнул тирсом, и туман у подножия Олимпа разреился — перед ними открылся вид не на современную им Грецию или Рим, а на нечто иное.

Они увидели храмы, но не такие, как Парфенон — они были проще, но их было множество. Они увидели людей в разных одеждах, говорящих на разных языках, но склоняющих головы перед одним символом — крестом.

— Смотри, — сказал Дионис. — Через триста лет Парфенон станет их церковью. Они не разрушат его камни, они освятят их иначе, а твои статуи будут стоять в их музеях, и люди будут восхищаться ими, но не будут молиться им — они станут культурным наследием, искусством.

Зевс смотрел на видение с болью, но эта боль его захватывала, проникая в него и расторяясь в нем.

— Искусством… — повторил он. — Значит, мы станем красотой, но не истиной?

— Разве это не достойная судьба? — спросил Дионис. — Быть вечной красотой, вдохновляющей людей, даже если они не верят в нашу власть? Посмотри, как они будут писать музыку в нашу честь, как будут слагать стихи. Мы уйдем с небес, но останемся в их культуре, станем движущей силой их воображения.

— А этот новый Бог? — спросил Зевс, не отводя взгляда от видения крестов, вырастающих как леса по всей Европе и за ее пределами.

— Он станет их совестью, — ответил Дионис. — Но совесть часто бывает в конфликте с красотой. Они будут жечь друг друга во имя его имени и по указу судов инквизиции, они забудут его заповедь любви — ради власти над умами и в этом они будут похожи на нас, отец. Люди всегда остаются людьми, они лишь меняют своих идолов.

Зевс усмехнулся, и в этой усмешке было облегчение.

— Значит, они не станут совершенными?

— Нет, — подтвердил Дионис. — Они будут страдать, любить, ошибаться, будут искать спасения и снова создавать богов по своему образу. Но этот конкретный Бог… он даст им надежду, которой у нас не было. Мы были судьбой, а он станет надеждой противостоящей судьбе.

Эпизод VII

Последний Кубок

Туман сгустился снова, скрыв видение будущего и на Олимпе вновь воцарилась тишина, но теперь она казалась менее давящей. Зевс протянул руку и взял кубок из рук Диониса.

— За что мы пьем, сын? — спросил он, глядя на темную жидкость.

— За конец начала, — сказал Дионис. — И за начало конца. За то, что мы были великими. И за то, что они будут верными.

Зевс выпил вино. Оно было сладким, но с горьким послевкусием.

— Я чувствую, как что-то уходит, — признался он. — Моя молния становится тяжелее. Мой орел летает ниже.

— Это не уход, это трансформация, — Дионис встал и положил руку на плечо отца. Это был жест, немыслимый раньше, когда сын не смел касаться отца без позволения, но времена менялись. — Ты не умрешь, Зевс, ты просто перестанешь быть единственным ответом на вопросы человека.

— А ты? — спросил Зевс, глядя на плющ в волосах сына. — Ты выживешь. Ты ближе к ним. Ты ближе к крови и вину.

— Я уже выжил, — загадочно ответил Дионис. — Я уже умирал и возрождался много раз. В каждом виноградном соке, в каждом театральном действе, в каждом безумии любви. Я буду жить в их праздниках, даже если они назовут их иначе. Пасха — это тоже весна. Рождество — это тоже зимнее солнцестояние. Люди не могут жить без мифа, отец, и они легко меняют декорации.

Эпизод VIII

Тень Креста на Олимпе

Солнце начало садиться. Небо окрасилось в цвета, которые не мог бы создать ни один смертный художник: фиолетовый, багровый, золотой. Это был закат эры. Тени от колонн стали длинными, словно пальцы, тянущиеся к уходящему свету.

Зевс встал во весь рост: в последний раз он показался тем, кем был всегда — Владыкой Вселенной, и его фигура заслонила заходящее солнце.

— Пусть будет так, — произнес он, и голос его прогремел в последний раз с полной силой. — Если они хотят бога, который страдает, пусть имеют его. Если они хотят бога, который прощает, пусть попробуют простить сами себя. Посмотрим, выдержит ли их мир тяжесть такой свободы.

— Они выдержат, — сказал Дионис. — Потому что у них будет опора на Воскресшего Бога.

Зевс кивнул. Он почувствовал странное облегчение. Бремя всеведения, бремя постоянного контроля над каждым шагом смертных, начинало спадать. Он мог отдохнуть, стать всего лишь бесстрастным наблюдателем.

— Иди, Дионис, — сказал Зевс. — Иди вниз. Посмотри на них своими глазами. Расскажи мне, когда придет время, что стало с их надеждой.

— Я расскажу, отец, — Дионис попятился к туману. — Но помни: когда ты увидишь человека, несущего крест, не посылай ему молнию, дай ему пройти свободно.

И Дионис растворился в воздухе, оставив после себя только запах винограда и тихий звук флейты, удаляющийся в долину.

Эпизод IX

Одиночество Властителя

Зевс остался один. Тишина вернулась, но теперь она не давила. Она была похожа на покой после битвы. Он посмотрел на свою руку. На ней не было следов старения, боги не стареют, но он почувствовал вес веков.

Он вспомнил Прометея. Тот тоже любил людей слишком сильно и принес им огонь, который обжигал. Зевс наказал его тогда, потому что боялся, что огонь сделает людей равными богам. Теперь же люди получали огонь иной — огонь духа, который поистине делал их равными перед лицом Бога.

— Прометей, — прошептал Зевс в пустоту. — Ты был прав. Они достойны большего, чем мы думали.

Он подошел к краю обрыва и посмотрел вниз. Где-то там, в Иерусалиме, группа людей собралась в верхней комнате — они боялись римских солдат, боялись синедриона, но они тихо пели свои гимны. Они не знали, что на Олимпе их судьба только что была утверждена не громом, а согласием.

Зевс понял, что его эпоха не заканчивается катастрофой. Она заканчивается рассветом другого дня. Боги не умирают, они уходят в тень, чтобы стать звездами на небе человеческой культуры.

Эпизод X

Эпилог. Вечный Возврат

Ночь опустилась на Олимп, звезды зажглись на небе, и среди них созвездие Орла, символ Зевса, сияло особенно ярко. Но рядом, словно намекая на перемены, мерцали и другие созвездия.

Зевс сидел на троне в темноте — он больше не метал молнии, он ждал. Он знал, что пройдут века. Христианство распространится, разделится, изменится. Падут одни империи и воздвигнутся другие, иные боги придут и уйдут. Но этот момент, этот диалог в 32 году, останется точкой невозврата, точкой из которой вырвался луч нового света.

Ветер снова подул, холодный и чистый, и принес снизу запах ладана — не запах жареного мяса, а запах благовоний. Зевс вдохнул его — запах новой молитвы.

— Пусть будет так, — повторил он в темноту.

И Олимп замер в ожидании будущего, где боги станут мифами, а люди станут носителями божественного огня, который они сами должны будут бережно хранить. Зевс закрыл глаза — ему нужно было отдохнуть перед тем, как стать легендой.

Внизу, в мире смертных, в этот самый момент, апостолы зажигали свечи, их свет был слабым, колеблющимся, но все же он не гас от ветра. И где-то в глубине космоса, в сфере божественного разума, Зевс и Дионис наблюдали за этим огнем, понимая, что история человечества сделала вдох, который изменит всё.

Так закончилась эпоха героев и началась эпоха святых. И боги, склонив головы, признали победу человека над страхом смерти.

Встреча вторая

Тень и Свет: на дороге в Иерусалим

Эпизод I

На дороге в Иерусалим

Солнце стояло в зените, безжалостное и ослепительное, превращая небо в раскаленную медную чашу, перевернутую над головой путника. Воздух дрожал над каменистой тропой, искажая очертания далеких холмов Иудеи, и каждый вдох обжигал легкие сухим жаром, смешанным с пылью, запахом полыни и нагретой шерсти овец, которые где-то далеко блеяли, ища тени.

Дорога в Иерусалим шла через Самарию. Это была не единственная дорога — чуть более удобная, но и более длинная дорога шла вдоль реки Иордан, но путники, в большинстве своем, шли через Самарию, ведь на этом пути часто встречались колодцы, а иногда и ручьи, чтобы напиться и человеку, и его четвероногим спутникам, встречались и оливковые рощи, чтобы отдохнуть в тени деревьев в часы полуденного зноя. Местность не была пустынной, и дорога была удобной, но под палящим солнцем идти было нелегко, пыль и назойливые мухи донимали всех идущих, так что самым разумным было провести самые жаркие часы у воды или в роще среди холмов.

И все же некоторые странники, похоже, торопились по неотложным делам и шли по дороге даже тогда, когда большинство караванов, больших и малых, уже расположились на отдых. И по пустынной дороге шел такой одинокий человек. Шел он на удивление легким шагом, направляясь со стороны Иерусалима к поселениям Галилеи.

Солнце с безоблачного неба поливало жаром пыльную дорогу, и путник, хоть и не выглядел утомленным, все же поглядывал по сторонам — в тени оливковых деревьев и у колодцев отдыхали небольшие караваны путешественников, которые направлялись кто в Иерусалим, а кто из Иерусалима, ведомые разными заботами, семейными или торговыми делами.

Кое-где горели небольшие костры, над огнем бурлили походные котелки, а сидевшие вокруг люди бросали любопытные взгляды на проходившего мимо мужчину с длинными, чуть вьющимися светлыми волосами. Иногда ему махали рукой, приглашая присоединиться, но он, улыбаясь, благодарил кивком головы или жестом за приглашение и продолжал свой путь. Похоже, он искал уединенного местечка, желая насладиться не только прохладой, но и тишиной.

Терпение его вскоре было вознаграждено — чуть поодаль от дороги, за редким кустарником у холма виднелась рощица, и, кажется, источник тоже был — небольшой, а потому привлекательный лишь для небольшой группы путников. И мужчина свернул с дороги на узенькую тропинку, ведущую к прохладе и отдыху.

Эпизод II

Встреча в тени

Тропинка петляла среди кустарника, но вскоре привела путника к небольшой полянке среди отбрасывающих кружевную тень деревьев. Неподалеку журчал ручеек, к которому и направился мужчина, чтобы умыться и утолить жажду. Ручеек оказался небольшим, но вода в нем была чистой и прохладной. Смыв с лица дорожную пыль и напившись, можно было дать уже отдых гудевшим ногам. Хотя тут есть немного лукавства — после длительного перехода человек, конечно, устал бы, но этот странник, похоже, просто следовал то ли какому-то своему ритуалу, то ли плану, известному лишь ему. Он расстелил в тени небольшую плотную циновку и с удовольствием улегся на ней, закинув руки за голову. В его светлых, чуть прищуренных глазах сверкали веселые искорки, а на губах играла легкая улыбка. Он словно предвкушал что-то. Но что? Может быть, он ждал встречи — но с кем? Сложно было заранее договориться с кем-то о встрече в таком странном, уединенном месте, да еще в определенное время.

Пока он лежал, разглядывая листву над головой и мелькавших в воздухе редких пташек, с дороги лишь однажды донесся перестук копыт коня и голос всадника, видимо, гонца, спешившего со срочной депешей в Иерусалим. Мужчина, казалось, скоро поддастся дремоте, но тут со стороны дороги послышался шорох и потрескивание камешков — судя по звукам, на тропинку ступили двое. Человек и осел. Они неторопливо пробирались сквозь кустарник к полянке, которая уже была занята. И вот они показались из кустарника — мужчина, лежавший на циновке, приподнялся на локте, с веселым любопытством разглядывая гостей. Хозяин ослика, в отличие от своего четвероногого спутника, смутился, заметив, что уютное местечко уже занято. Он поклонился, и, пробормотав слова извинения, потянул осла обратно в сторону дороги. Но лежавший на циновке путник поднялся и произнес слова приветствия, приглашая гостя разделить место отдыха.

«Останься, незнакомец, здесь хватит места и для нас, и для твоего ослика. Вы выглядите усталыми, а солнце как раз в зените — лучше переждать жару в тени, умыться, утолить жажду и набраться сил. Я буду рад побеседовать о чем-нибудь, но, если беседа не по душе — не расстроюсь, иногда молчание лучше любой беседы. Я умею наслаждаться тишиной и своими мыслями.»

Вежливый ответ гостя не заставил себя ждать. Слова благодарности были простыми и искренними.

«Спасибо тебе, добрый человек. Мы не валимся с ног, но отдых нам ко времени. И я на самом деле избегал больших компаний, мечтая побыть в тишине, или, если повезет, поговорить с одним собеседником, но не многими, и судьба оказалась благосклонна ко мне. Надеюсь, мой неразумный ослик не будет докучать — я привяжу его чуть поодаль. Он упрямый, но тихий, и кричит лишь когда его внимание привлекают другие четвероногие.»

С этими словами гость проследовал с осликом к ручейку, чтобы также освежиться и дать напиться своему четвероногому спутнику. Их отсутствие не было долгим. Повидимому, ослик остался привязан ближе к ручейку, так как на полянку мужчина вышел уже один. Его влажные от воды волосы были чуть длиннее и темнее, чем у лежавшего на циновке. Но также слегка вились. Одежда его была не новой, не очень свежей, но опрятной. На вид было ему около 30 лет, и мужчины стороннему наблюдателю могли показаться ровесниками, да еще и чем-то очень похожими — рост, телосложение, насколько позволяли судить одежды, черты лица, манера двигаться и темп речи, даже тембр голоса. Во всем проглядывало какое-то странное сходство.

Вновь пришедший постелил на землю попону, снятую с ослика, и также прилег в кружевной тени оливкового дерева. Пришедший раньше достал из-за спины холщовую котомку и извлек из нее узелок, из которого явились на свет пара лепешек, неплохой кусок сыра и горсть вяленых фруктов. Разломив хлеб, мужчина протянул кусок гостю, который, улыбнувшись произнес: «К сожалению, мне нечего предложить в ответ, у меня лишь горсть фиников и черствый кусок лепешки.»

«Ничего — ответил ему мужчина, — у каждого бывает свой сытый день, и день голодный. И в сытый день — счастье повстречать того, кому можешь дать возможность утолить голод.»

— Нечасто мне доводилось слышать такое, хотя я много видел разных добрых людей. Бывало, со мной делились последним, но бывало и так, что скупились дать от щедрот ломившегося от яств стола. С благодарностью приму твое угощение, и щедрость твоя не останется без ответа, каждого щедрого ждет благодарность людей.

— Может и так, но ты ешь, а твоих слов вполне хватит, чтобы отблагодарить меня.

Некоторое время мужчины неторопливо ели нехитрую пищу. Пришедший позже сходил к ручью и принес воды в двух простых сосудах из тыквы. Подав один из сосудов угощавшему, он произнес: «Я был бы рад предложить тебе вина, но увы, придется пить эту воду, но она чиста и прохладна, и нам стоит принимать этот дар с благодарностью.»

Выпив несколько глотков на самом деле чистой и освежающей воды, первый ответил — «Ты прав, незнакомый странник, надо радоваться тому, что послано нам свыше, будь то богатый стол, или глоток прохладной воды в полуденный зной. И речь твоя мне по душе — ты выглядишь как простой человек, но речь твоя чиста и учтива, словно ты учился у мудрых этого мира. Не расскажешь ли ты немного о себе, если не покажется просьба моя невежливой. Но я не обижусь, если ты не откроешь мне свое прозвище и звание, можешь рассказать то, что захочешь, а можешь и промолчать — я умею ценить тишину не менее мудрого слова.»

«Не обессудь, если разочарую тебя, добрый человек, я не странствующий мудрец, а простой странник, которому по воле судьбы довелось приникнуть к нескольким ручейкам мудрости и утолить эту жажду. Зовут меня Иисус, или Иешуа, как это произносят на арамейском наречии. Не знаю, привычно ли оно тебе — ведь ты приветствовал меня на греческом языке, и я отвечал на нем же, так как знаком мне язык великого Гомера. И я не хотел нарушать твое уединение и твой покой.» Голос его был тихим, но четким.

— Мой покой? — Незнакомец рассмеялся, и звук этот был похож на переливы вина в кубке. — Разве может быть покой у того, кто всегда в пути? Даже когда сидит? Насладимся отдыхом, Иисус. Дорога в Иерусалим долга, а ноги устают даже у тех, кто идет к своей судьбе.

Они сидели рядом — между ними было расстояние вытянутой руки. Достаточно близкое, чтобы видеть поры на коже, и достаточно далекое, чтобы сохранить границу.

— Ты знаешь, куда я иду? — спросил Иисус.

— Все дороги ведут в Иерусалим, — ответил незнакомец, поднимая свой кувшин. — Или все дороги ведут из него. Зависит от того, что ты ищешь. Конец или начало?

— Я иду исполнить волю Пославшего меня, — сказал Иисус.

— Воля… — незнакомец протянул это слово, смакуя его, словно вино. — Тяжелое слово. Оно пахнет железом и кровью. Но я не назвал себя… Меня зовут Дионис.

Имя повисло в воздухе. Иисус знал имя языческого бога виноделия древней Эллады, которого римляне уже давно называли Бахусом. Но в том, как прозвучал звук этого имени была сила, древняя и дикая.

Эпизод III

ЗЕРКАЛО

Они сидели молча несколько минут. Солнце продолжало палить, но в тени кустов стало немного легче дышать. Иисус смотрел на Диониса, и ему казалось, что он смотрит в зеркало, показывающее не то, что есть, а то, что могло бы быть.

— Мы похожи, — наконец произнес Иисус. Это был не вопрос, а констатация факта.

Дионис провел рукой по своим волосам, касаясь вплетенной лозы, которой, вроде бы, не было в момент их встречи.

— Люди любят находить похожее в разном и это успокаивает их. Если бог похож на человека, значит, его можно понять, и если человек похож на бога, значит, он может стать им.

— Ты называешь себя богом? — спросил Иисус без осуждения, лишь с любопытством.

— А ты? — парировал Дионис. — Ты позволяешь называть себя Учителем, Сыном, Мессией. Разве это не имена божественного достоинства?

— Я назвал себя Сыном Человеческим, — поправил Иисус. — И Сыном Отца.

— Отец… — Дионис взглянул на небо. — У меня тоже есть Отец. Громовержец. Он сидит на высокой горе и мечет молнии, он любит порядок, любит, чтобы все было по закону. Тебе знаком такой Отец?

Иисус опустил взгляд.

— Мой Отец не мечет молнии. Он есть Любовь.

Дионис усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень чего-то серьезного.

— Любовь. Такое опасное слово — оно мягкое, как воск, но может сжечь, как огонь. Мой отец любил женщин, любил власть, любил себя. Любовь Зевса — это обладание. А что есть любовь твоего Отца?

— Его любовь — это жертва, — сказал Иисус.

Дионис покачал головой, и листья в его волосах зашелестели.

— Жертва… Мы снова возвращаемся к крови. Знаешь, Иисус, я тоже знаю толк в жертвах. Но мои жертвы — это радость, экстаз. Люди приносят мне вино, фрукты, и они танцуют до изнеможения, чтобы забыть себя — они жертвуют своим разумом ради экстаза. А ты? Что ты требуешь от своих последователей?

— Я не требую, — ответил Иисус. — Я предлагаю. Я предлагаю жизнь вечную.

— Вечную… — Дионис откинулся назад, опираясь на локти. — Вечность — это скучно. Разве нет? Бесконечный день без ночи. Бесконечный пир без утоления голода. Жизнь ценна потому, что она конечна. Вино вкусно, потому что оно кончается в кубке. Любовь остра, потому что она может быть потеряна. Зачем тебе вечность для людей? Они же смертны и это их отличие от богов, достоинство и недостаток.

Иисус повернулся к нему всем корпусом.

— Они смертны потому, что отпали от Источника Жизни. Смерть — это не естественный конец, это болезнь. Я пришел исцелить их.